WWW.MASH.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - онлайн публикации
 

Pages:   || 2 |

«ЧЕЛОВЕК КУЛЬТУРА ОБРАЗОВАНИЕ Научно-образовательный и методический журнал № 3 (5) / 2012 Сыктывкар Человек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) Научно-образовательный и ...»

-- [ Страница 1 ] --

Министерство образования Коми государственный

и науки Российской Федерации педагогический институт

ЧЕЛОВЕК

КУЛЬТУРА

ОБРАЗОВАНИЕ

Научно-образовательный

и методический журнал

№ 3 (5) / 2012

Сыктывкар

Человек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5)

Научно-образовательный и методический рецензируемый журнал

Издается с 2011 года Публикуемые материалы прошли процедуру рецензирования и экспертного отбора

Адрес:

167982, г. Сыктывкар, ул. Коммунистическая, 25 Телефон: (8212) 24 32 35; (8212) 20 16 01 Факс: (8212) 21 44 81

Редакционный совет журнала:

– Васильев П.В., кандидат педагогических наук, доцент (г. Сыктывкар)

– Глазачев С.Н., доктор педагогических наук, профессор (г. Москва)

– Гончаров С.А., доктор филологических наук, профессор (г. Санкт-Петербург), председатель

– Золотарев О.В., доктор исторических наук, профессор (г. Сыктывкар)

– Китайгородский М.Д., кандидат физико-математических наук, ректор Коми государственного педагогического института (г. Сыктывкар)

– Королева Т.П., кандидат педагогических наук, доцент (г. Сыктывкар)

– Леете А., доктор философии, профессор (г. Тарту, Эстония)

– Люсый А.П., кандидат культурологии (г. Москва)

– Машарова Т.В., доктор педагогических наук, профессор (г. Киров)

– Мосолова Л.М., доктор искусствоведения, профессор (г. Санкт-Петербург), зам. председателя

– Муравьев В.В., доктор философских наук, профессор (г. Сыктывкар)

– Садовский Н.А., доктор педагогических наук, профессор (г. Сыктывкар)

– Соколова Л.В., доктор филологических наук, профессор (г. Сыктывкар)

– Сулимов В.А., доктор культурологии, профессор (г. Сыктывкар)

– Фадеева И.Е., доктор культурологии, профессор (г. Сыктывкар)

– Шабаев Ю.П., доктор исторических наук, профессор (г. Сыктывкар)

Редакция журнала:

– Королева Т.П., Майбуров А.Г., Сулимов В.А., Фадеева И.Е .

– Ответственный редактор – Фадеева И.Е .

http://www.kgpi.ru, rio@kgpi.ru ISSN 2223-1277 © Коми государственный педагогический институт, 2012

СОДЕРЖАНИЕ

КУЛЬТУРОЛОГИЯ

Иванова И. И. Семиотико-методологические возможности герменевтики …………………………………………………….. 5 Кожемякин Е. А. Тексты институциональной культуры: дискурсивное измерение ……………………………………………. 14 Люсый А. П. Парад и марш: эйкономика текстов. Опыты мастер-нарративов в условиях историостазиса …………………….. 25 Шаркова Ю. В. Философская автобиография как нарратив эпохи ………………………………………………………………. 48

СФЕРА МЕДИА

Бозрикова С. А. Особенности криминальной нарративной журналистики в Америке и России ……………………………... 55 Казакова К. А. Анализ семиотических моделей рекламы как способа повышения эффективности коммуникативного взаимодействия между брендом и покупателем ……………………. 63 Плотникова Л. И. Лексические новообразования в текстах газетной публицистики: лингвокреативная специфика …………. 72 Якушина Н. В. Особенности языка в коммуникативной среде Интернет ………………………………………………………….. 82

ФИЛОЛОГИЯ

Заикина О. Н. О параметрах комплексного анализа семантической категории (на примере концепта «Луна» в русском языке) 89 Катермина В .





В. Соматизмы в номинации человека (на материале произведений Н.В. Гоголя и Ч. Диккенса) ………………. 99 Лыткина О. И. Текст как объект изучения современной лингвистики …………………………………………………………... 110 Позднякова Е. Ю. К вопросу о функционировании автограффити в современном автомобильном жаргоне …………………. 119 Сердюк А. М. Семантическая интерпретация названий растений: аксиологический потенциал (на материале русского, украинского, немецкого и французского языков) ………………... 125 Фалилеев А. Е. Языковая личность политика (на материале английского языка) ………………………………………………. 146 Человек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) Филонов Е. А. Как Диканька стала вселенной? (О стратегии рамочного повествования в «Вечерах на хуторе…»

Н. В. Гоголя) ……………………………………………………… 155

КУЛЬТУРНАЯ АНТРОПОЛОГИЯ

Шабаев Ю. П. Данные переписей как инструмент формирования дискурса о культурном апокалипсисе …………………… 163

МЕТОДИКА И ОБРАЗОВАТЕЛЬНЫЕ ТЕХНОЛОГИИ

Петухова М. Е., Симулина И. А. Фольклорные прецедентные тексты в практике обучения русскому языку как иностранному 175 Авторы выпуска ………………………………………………… 185

–  –  –

Семиотико-методологические возможности герменевтики УДК 81-139 В статье анализируется современное состояние семиотикокультурологических исследований и делается вывод, что оно определяется проблемами перехода от структурализма к постструктурализму. В результате возникает необходимость существенно пересмотреть соответствующую методологию и выбрать такую, которая в наибольшей степени отвечает специфике собственно гуманитарных исследований. Такой подходящей методологией является герменевтика, и в статье демонстрируются некоторые ее возможности .

Ключевые слова: семиотика, семиология, структурализм, постструктурализм, лингвокультурология, герменевтика, герменевтическая логика, универсальная герменевтика, герменевтический методологический стандарт .

I. I. Ivanova. The Semeiotic-methodological Means of Hermenevtic The article deals with analysis for modern state of semeioticculturological studies, the conclusion is drew that the state is taken shape by problems for transition of structuralism into poststructuralism. As a result the barest necessity arises to essentially revise the respective methodology and discover the one what corresponds with specificity of the proper humanities in the best way. That sort of methodologies is the hermenevtic, and in the article some of its means are shown .

Key words: semiotics, semiology, structuralism, poststructuralism, linguistic-culturology, hermenevtic, hermenevtical logic, universal hermenevtic, methodological standard of hermenevtic .

В семиотико-культурологическом комплексе к настоящему времени накопилось более чем достаточно научных дисциплин – лингвокультурология, семиотика, семиология, семиография, кинезика, проксемика, паралингвистика, психолингвистика, текстология, – а заодИванова И. И., 2012 Человек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) но, как следствие, накопилось более чем достаточно вопросов об их специфике и взаимоотношениях между собой. При этом в европейской гуманитаристике теории означивания предпочитают делить либо на американскую (от Ч.С. Пирса) и парижскую (от А.Ж.

Греймаса) ветви [13:14–16], либо на семиотическую и семиологическую [21:

385–386]. Что касается российской и, отчасти, американской гуманитаристики, то там термин «семиотика» в основном используют для обобщения всех перечисленных направлений [21:386]. Однако какого бы дифференцирующего подхода ни придерживаться, все равно вслед за блестящим семиологом У. Эко приходится признать, что «актуальное состояние вопроса не позволяет дать строгую систематизацию, ограничивая наши возможности катологизацией, не носящей исчерпывающего характера» [21:389]. В том числе это касается и определения места структурализма с герменевтикой, которые в рассматриваемом семиотико-культурологическом комплексе пока еще упомянуты не были .

Между тем, среди исследовательских направлений в анализе объектов знаковой природы одним из самых адекватных по своей специфике научно-методологических подходов принято считать структурализм. И хотя для многих подобная оценка отнюдь не бесспорна, однако при этом вряд ли возможно проигнорировать, скажем, такой факт, что исключительно по семиотическому признаку протекает даже внутренняя дифференциация структурализма: семиологическиструктурное течение, грамматика текста, семиотическая коммуникативистика [8:275]. Более того, даже самим своим происхождением (из гештальтпсихологии, русской формальной школы литературоведения, а также Пражского лингвистического кружка, Копенгагенской глоссематики и Йельского дескриптивизма как главных школ языкознания) структурализм обязан в основном лингвистике, а наибольшая его продуктивность отмечена на этапе распространения лингвистической методологии на исследование культуры (с последующим рождением лингвокультрологии), этнографию, психоанализ и прочие области гуманитарного знания. Однако нельзя проигнорировать и то обстоятельство, что едва лишь началось «размывание» структурнолингвистического метода (в результате включения его во вненаучные контексты), как тут же наметился возвратный к эффективной гуманитарной методологии путь. Иными словами, после вступления структурализма на постструктуралистский путь, когда началась онтологизация структуры и одновременно поиск структур сменился поиском всего того, что выходит за их рамки, программа призывов к научности завершилась: «Онтологизировать структуру – это значит, опустоКультурология шая запасники различного, всегда, везде и с полной убежденностью в своей правоте открывать То же самое» (курсив. – У. Эко) [21:384] .

Что касается современного состояния семиотико-культурологических исследований, которое оформилось под значительным влиянием процессов преобразования структурализма в постструктурализм, то таковое, как выясняется, определяется даже не фактором почти полного исчезновения из них еще относительно недавно весьма актуальной герменевтики (во многом «сросшейся» со структурализмом) 1, а скорее все более заметной утратой в том числе и по этой причине их собственно научного характера. Между тем герменевтика как область гуманитаристики, ответственная за объяснение и понимание, в свою очередь подвержена множеству трактовок и интерпретаций, среди которых обращают на себя внимание следующие: (1) искусство толкования священных текстов [2; 14], (2) интерпретация религиозных и философских текстов с точки зрения их общественноисторического контекста [13], (3) искусство толкования любых семиотических объектов (текстов в широком смысле) [4; 16], (4) теория понимания [11; 12; 20], (5) техника постижения смысла [19], (6) искусство постижения чужой индивидуальности (так называемая «психологическая герменевтика») [15], (7) методология собственно гуманитарных наук [6; 9; 10], (8) учение о сугубой специфике философского знания [3], (9) учение об общих принципах гуманитаристики [1], (10) выявление онтологического статуса человеческой жизни [17;

18]. И хотя к семиотико-культурологическим исследованиям (лингвокультурологии в широком смысле) имеют безусловное отношение все перечисленные трактовки, однако к их научной природе – главным образом значения (5), (7) и (9). При этом следует заметить, именно герменевтика в ее методологическом аспекте наилучшим образом обеспечивает связь исследовательских рассуждений со всевозможными внедискурсивными факторами и прочими нерациональными моментами, имманентно присущими гуманитарной сфере, – всем тем, на чем как раз и «споткнулся» постструктурализм .

С учетом же того, что специфика любой науки зависит от двух основных моментов – ее предмета и методов изучения, – а методы определяются особенностями предмета, приходится признать именно за герменевтикой статус собственно гуманитарной методологии. В самом деле, если вести речь о своеобразии гуманитаристики и, соответственно, ее отличии не только от естественных, но и от социальВ знаменитой работе У. Эко «Отсутствующая структура. Введение в семиологию», например, о герменевтике нет даже упоминания [21], а в едва ли не единственном имеющемся на русском языке «Словаре семиотики» [13] только единственное упоминание и имеется .

Человек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) ных наук, то в качестве искомого предмета следует назвать знаковые системы как таковые, то есть тексты в самом широком смысле: «Текстовая природа гуманитарных наук обусловливает некоторые особенные признаки, характерные для всех гуманитарных наук... К таким признакам относится принципиальная невозможность изъятия текстов из мира культуры, вне которого они теряют свою значимость» [9:129] .

При подобном подходе, правда, все гуманитарные науки незаметно обращаются в лингвокультурологию, но именно так, возможно, и выглядит действительное соотношение данных сфер знания на сегодняшний момент, поскольку именно сейчас становится особенно очевидно, что всякая гуманитарная когнитивность опосредована текстами .

И поскольку, скорее всего, вопрос здесь на самом деле заключается лишь в неустоявшейся терминологии, то, во избежание путаницы, далее условимся употреблять только один термин – «гуманитаристика». Что касается герменевтики, то в рамках данной статьи она будет рассматриваться только в методологическом смысле, а ее главной задачей будет считаться обеспечение понимания текстов .

Важно заметить, что решение проблемы понимания какого бы то ни было текста, в конечном счете, сводится к постижению смысла составляющих его предложений и выявлению структурных связей между ними.

Успешность же осуществления данных процедур, понятно, требует соблюдения определенных логико-семантических условий [11:429]:

исходное определение синтаксической формы текстового понимания, которое предполагает соответствующее владение грамматическими навыками и знание смысла логических констант, способность оперировать ими в согласии с общепринятыми нормами логики;

выявление важных в смысловом отношении структурных единиц текста;

знание семантических значений этих структурных единиц;

учет употребляемого контекста (притом, что контексты могут быть языковыми и неязыковыми) и, как следствие, устранение многозначности выражений, уточнение значения структурных элементов и текста в целом;

учет всевозможных прагматических моментов, под которыми понимаются и обстоятельства создания текста, и познавательный уровень участников коммуникации, и биографические сведения об авторе, и наличие исторической дистанции между интерпретатором и автором текста, и их принадлежность к общей либо разным культурам .

Только при выполнении перечисленных базовых условий становится возможным применение собственно методологических процеКультурология дур герменевтики, представляющих собой, как и в случае всякой иной методологии, определенную последовательность шагов. Причем сама эта последовательность, зависимая от исследовательских задач и иных приоритетов интерпретатора, может быть представлена поразному. Так, например, герменевтика библейских текстов (с которой герменевтическая методология, собственно, и начиналась 1), по мнению ряда специалистов-экзегетов, состоит в последовательном прохождении следующих шагов-этапов [2:52]: (1) историко-культурный анализ (рассматривает социокультурную среду, в которой писал автор); (2) контекстуальный анализ (рассматривает соотношение конкретного отрывка со всем произведением и общим замыслом автора);

(3) лексико-синтаксический анализ (выявляет значение словесных выражений и их связи друг с другом); (4) теологический анализ (изучает уровень богословских знаний у первых читателей библейских текстов); (5) литературный анализ (определяет жанр и присущие конкретному текстовому фрагменту литературные приемы); (6) сравнение с результатами других интерпретаторов (компаративистика собственной герменевтики, полученной на предыдущих пяти этапах, с герменевтикой других интерпретаторов); (7) применение произведенной герменевтики («...перевод значения библейского текста, которое он имел для первоначальных слушателей, в значение для верующих, живущих в другое время и в другой культуре» [2:52]). И хотя речь в данном случае идет о весьма специфическом, священном тексте, однако инструктирующий по поводу его интерпретации экзегет настаивает на том, что, по крайней мере, первые четыре этапа относятся к самой обычной, общей герменевтике .

По многим параметрам совпадает с этой процедурой библейского толкования и юридическая герменевтика Гуго Гроция, изложенная в

Всего же, согласно неопубликованной рукописи «Герменевтика и ее проблемы», приstrong>

надлежащей выдающемуся российскому ученому-гуманитарию Г.Г. Шпету [9:13], герменевтика в своем становлении прошла следующие этапы:

1) протогерменевтика (в период деятельности греческих софистов);

2) раннехристианская герменевтика (вылилась в Александрийскую школу аналогистов и Пергамскую школу буквалистов, которых отчасти примирил между собой Августин, представивший практически современное определение знака, обосновавший необходимость учета контекста для определения значения, использовавший принцип конгениальности автора и читателя, а также вполне рационалистически поставивший проблему понимания);

3) герменевтика периода теоретико-схоластического оформления римского права и начала профессиональной подготовки юристов;

4) герменевтика периода Реформации (особенно в трудах Матиаса Флациуса Иллирийского и Гуго Гроция);

5) герменевтика Нового времени (представленная такими именами, как И.М. Хладениус, В. Гумбольдт, Ф. Шлейермахер, В. Дильтей) .

Человек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) работе «О праве войны и мира»1 и включающая в себя грамматическую, логическую, историческую, техническую и рекомендательную интерпретации. При этом грамматическая интерпретация предполагает достижение ясного и однозначного понимания словесных выражений, логическая – установление строгих отношений между понятиями, а историческая – приведение текста в соответствие с текущим временем. Особого внимания и искусства требуют техническая интерпретация, в рамках которой производится учет специфики конкретного законодательства (в основном посредством выявления широкого и узкого значения технических терминов в зависимости от различных условий), и так называемая рекомендательная (предназначенная для практического применения профессиональными юристами). Поскольку же, как и в случае с библейской герменевтикой, главное значение для Г. Гроция имеет практическое использование процедуры толкования, то основные правила рекомендательной интерпретации формулируются в явном виде: при неблагоприятных обстоятельствах следует пользоваться обычным, народным употреблением слов; из слов, имеющих большой спектр значений, нужно выбирать слово с более широким значением; желательно использовать термины в их прямом значении и избегать переносных значений; фигуральные выражения допустимы при простых обстоятельствах с целью освобождения от усложненной юридической терминологии [5:405–406] .

Понятно, что представленные интерпретационные подходы необыкновенно созвучны герменевтическим представлениям Ф. Шлейермахера (в свое время декана теологического факультета Берлинского университета), который видел соответствующую методологическую процедуру как последовательное выполнение конкретных правил [19]: сначала осуществляется общий обзор произведения; одновременно раскрывается психологический и грамматический контекст (подтекст); если на определенном этапе анализа достигается концептуальное единство психологической и грамматической интерпретаций, то производится дальнейшее движение по тексту; в случае отсутствия искомого единства регламентируется возвращение к исходному пункту (и так многократно, до достижения необходимого согласования); постижение текста признается достигнутым только в самом его конце, после диалектического понимания частей из целого и наоборот. При этом данному комплексу правил, сопровожденных соотПримечательно, что одна из глав этой книги так и называется «О толковании». Само

–  –  –

ветствующими методологическими принципами (диалогичности, «лучшего понимания»1, герменевтического круга, дифференциации способов толкования 2), придан статус «универсальной герменевтики», то есть процедуры, применимой абсолютно к любым текстам .

Думается, именно последнее обстоятельство в конце концов и позволило признать текст частью такого целого, в качестве которого выступает культура, а гуманитаристику воспринять просто как лингвокультурологию .

К настоящему времени «универсальная герменевтика», творчески переработанная целым рядом последователей Ф. Шлейермахера, обрела более совершенный вид и стала называться герменевтическим методологическим стандартом.

Обобщенно главные особенности последнего могут быть представлены следующим образом:

1. В качестве исходного принципа принимается дихотомия естественных и гуманитарных наук;

2. Предметной основой гуманитарных наук признается текст, а главным средством анализа гуманитарных явлений – язык;

3. Системообразующим элементом культуры объявляется слово (язык) как выполняющее главную культурологическую функцию;

4. Поскольку слово считается принципом культуры, то принципы исследования слова распространяются на исследование культуры;

5. Гуманитарное познание признается исключительно диалогичным, причем такой его характер одновременно используется еще и для отличения гуманитарных наук (диалоговая форма знания) от наук естественных (монологическая форма знания);

6. Последовательно реализуется принцип сочетания объективного и субъективного исследовательских подходов:

В соответствии с этим принципом целью герменевтики считается достижение пониstrong>

мания текста и его автора лучше, чем сам автор понимал собственный текст. Соответственно современный исследователь должен лучше самого автора знать его текст и его мир, а исследователь, представляющий какую-то свою культуру, способен глубже постичь особенности другой культуры. Во многом действие принципа «лучшего понимания» объясняется тем, что исследователь, осуществляющий свой анализ сознательно, поставлен в совершенно иные условия, нежели человек, живущий в определенное время и в определенной культуре, многое из того, что его окружает, воспринимает бессознательным образом (в том числе это относится и к автору, язык и культура которого, в отличие от исследователя, являются просто неосознанными регуляторами жизни) .

Впрочем, у этого принципа были и серьезные противники: «Эта рафинированная методологическая формула...представляется явно неподобающей для цеха филологов»

[3:242] .

Среди способов толкования Ф. Шлейермахер различал объективно-исторический, объективно-дивинаторный, субъективно-исторический и субъективно-дивинаторный, считая их тесно связанными между собой .

Человек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5)

1) области специфически знакового содержания (объективный смысл текста) и психологические моменты, оправдывающие принцип «лучшего понимания»1, разделяются: вещественные компоненты текста воспринимаются, а его идеальная сторона понимается;

2) субъективные намерения автора и все характеристики, определяющие его внутренний мир, считаются фоном (внелингвистическим контекстом), оказывающим существенное влияние на смысл текста;

3) категория понимания расценивается не с психологической, а с семантической и общефилософской точек зрения (понимание следует отличать от эмпатии);

4) личность автора воспринимается не как знаковосимволическая структура, а как феномен того же порядка, что и родовая сущность человека;

5) собственно методологическим приемом считается объяснение;

6) специфицирующим гуманитаристику и потому необходимым условием исследования при реконструкции субъективных условий, в которых складывался объективный смысл текста, признается учет внелингвистических факторов, мотивационных установок, бессознательных моментов, социокультурных факторов;

7. Основным средством наделения смыслом исследуемых знаково-символических конструкций считается интерпретация, по отношению к которой культивируется терпимость к множественности ее результатов и которая обеспечивается специфическими методологическими средствами: герменевтическим кругом, вопросно-ответными методиками, контекстным методом, семиотическими и психологическими приемами, специальными логическими подходами .

Что касается упомянутых логических средств, то здесь имеется в виду герменевтическая логика, более или менее оформившаяся лишь в самое последнее время (благодаря работам Г .

Г. Шпета, Х. Липпса, Ф. Роди), хотя первые попытки ее создания можно обнаружить еще в XVIII в. – у Х. Вольфа и И.М. Хладениуса. При этом базовыми методологическими принципами герменевтической логики являются следующие: учет зависимости рассуждений главным образом от специфики их непосредственного предмета; опора на интерпретацию как основную цель и функцию рассуждений; исследование преимущественно диалогических форм мышления; теснейшая связь рассуждений (как рациональных по своей природе процедур) со всевозможными При этом сам принцип используется скорее как целевая установка, нежели реально

–  –  –

нерациональными моментами гуманитаристики. Следует, однако, заметить, что в собственно логическом аспекте логико-герменевтическая проблематика выглядит довольно необычно [7:184]. Это, к примеру, вопросы использования не столько прямого, сколько косвенного и переносного значений, а также вопросы преимущественно контекстного значения, причем в рамках самых разных семиотических систем (среди последних системы, имеющие непосредственное отношение к языку и мышлению, фигурируют совсем не обязательно). Это также исследование понятий не с точки зрения принятого в логике синхронного метода, а в аспекте их исторической изменчивости. И это, в конечном счете, концентрация исследования на смысловом содержании мышления, а не на мыслительных структурах, выражаемых логическими константами. Иными словами, все это проблематика, которая, будучи сосредоточена на прагматике и чрезвычайно широко трактуемой семантике, лишает герменевтическую логику собственно логического статуса [7:185]. Впрочем, возможно, именно данное обстоятельство и делает ее столь привлекательной для герменевтики .

________________

1. Бетти Э. Герменевтика как общая методология наук о духе. М. :

«Канон+» РООИ «Реабилитация», 2011 .

2. Верклер Г. А. Герменевтика: Принципы и процесс толкования Библии. Мичиган : Бейкер Брук Хауз; Гранд Рапидс, 1995 .

3. Гадамер Х.-Г. Истина и метод: Основы философской герменевтики. М. : Прогресс, 1988 .

4. Герменевтика и деконструкция. СПб. : Изд-во Б.С.К., 1999 .

5. Гроций Г. О праве войны и мира. М. : Ладомир, 1994 .

6. Дильтей В. Возникновение герменевтики // Дильтей В. Собр. соч. :

в 6 т. М.: Дом интеллектуальной книги, 2001. Т. 4. Герменевтика и теория литературы. С. 235–262 .

7. Иванова И. И. Логический статус герменевтической логики // Современная логика: проблемы теории и истории : материалы XI Международной научной конференции. СПб. : Изд-во СПбГУ, 2010. С. 183–185 .

8. Ильин И. П. Постмодернизм. Словарь терминов. М. : Интрада, 2001 .

9. Кузнецов В. Г. Герменевтика и гуманитарное познание. М. : Издво МГУ, 1991 .

10. Кузнецов В. Г. Логика гуманитарного познания // Философия и общество. 2009. № 4 (56). С. 22–63 .

11. Кузнецов В. Г. Понимание текстов // Словарь философских терминов. М. : ИНФРА-М, 2005. С. 427–430 .

Человек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5)

12. Малахов В. С. Герменевтика // Новая философская энциклопедия :

в 4 т. М.: Мысль, 2000. Т. 1. С. 511–513 .

13. Мартин Б., Рингхэм Ф. Словарь семиотики. М. : Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2010 .

14. Неретина С. С. Герменевтика // Новая философская энциклопедия : в 4 т. М. : Мысль, 2000. Т. 1. С. 509–511 .

15. Рикёр П. Герменевтика и психоанализ. Религия и вера. М. : Искусство, 1996 .

16. Рикёр П. Конфликт интерпретаций. Очерки о герменевтике. М. :

Медиум, 1995 .

17. Фуко М. Герменевтика субъекта // Социо-Логос. Вып. 1. М. : Прогресс, 1991. С. 284–315 .

18. Хайдеггер М. Введение в метафизику. СПб. : Изд-во «НОУ – “Высшая религиозно-философская школа”», 1998 .

19. Шлейермахер Ф. Д. Э. Академические речи 1829 года // Метафизические исследования : альманах Лаборатории Метафизических Исследований при философском факультете СПбГУ. СПб. : Алетейя, 1997. Вып. 3 .

История. С. 242–260 .

20. Шульга Е. Н. Когнитивная герменевтика. М. : ИФ РАН, 2002 .

21. Эко У. Отсутствующая структура. Введение в семиологию. СПб. :

ТОО ТК «Петрополис», 1998 .

–  –  –

Тексты институциональной культуры: дискурсивное измерение УДК 376.80 В статье представлен обзор основных текстовых характеристик институционального дискурса, в рамках которого «воспроизводится» культура общественных институтов. Описаны основные признаки текстов политического, религиозного, юридического и образовательно-педагогического дискурса. Особое внимание уделено самореферентному характеру институционального производства знания в дискурсе и текстовых форм его выражения .

Ключевые слова: дискурс, институциональный дискурс, текст, институт, знание © Кожемякин Е. А., 2012 Культурология E. A.Kozemjakin. Texts of institutional culture: discourse dimension The article discusses the main features of institutional discourses in terms of which the culture of social institutions is “produced”. It observes the key characteristics of texts of political, religious, juridical and educational discourses. The special attention is drawn upon the self-referent nature of the institutional production of knowledge and text forms of its representation .

Key words: discourse, institutional discourse, text, institution, knowledge Институциональная культура (культура общественных институтов) представляет собой систему интерсубъективных, разделяемых норм, принципов, практик, ожиданий, определяющих не только характер взаимодействия между людьми, но и «стили» познания и типы знания (когнитивно-эпистемические характеристики жизнедеятельности). В рамках общественного института люди не только «делают»

нечто повторяющееся, прогнозируемое и при этом имеющее значение для них, но и знают нечто представляющееся важным, очевидным, естественным, особенным .

Эти когнитивно-эпистемические аспекты общественного института не абстрактны, не «эйдически ощутимы», а выражены в совершенно конкретных знаково-символических формах (Э. Кассирер), что определяется самой прагматикой института. Представляя себя в полях политической, религиозной, юридической и прочих культур, индивиды вынуждены соотносить это представление с определенными, основанными на консенсусе системами означающих и означаемых, которые допускают определенное («политическое», «религиозное», «юридическое») прочтение их действий, намерений, «габитусов» [1]. Так, «заниматься политикой» означает для субъектов политической культуры ровно то, что представлено в характерной для этого института семантике – в базовых политических текстах (нормативных документах, учебниках по политологии и государственному управлению, публичных выступлениях авторитетных фигур и т. п.) .

Никлас Луман обращает внимание на самореферентный характер институциональных систем: субъекты институциональной культуры создают и семантически закрепляют особую реальность, которая фактически выступает в качестве системы референций для каждого нового высказывания, действия, практики; в качестве обоснования существования самого института [4] .

Этот самореферентный процесс бесконечного семиозиса, в ходе которого институт становится всё более и более «реальным», в данной работе мы обозначаем термином «дискурс». Выражаясь более точно, под дискурсом мы понимаем такую форму институциональной Человек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) культуры, которая представлена исторически, социально и культурно обусловленной речемыслительной деятельностью, в рамках которой происходит формирование и реконструкция важных для института смыслов, закрепленных в концептах и текстах .

Далее мы представим некоторые результаты наших попыток систематизировать характеристики текстов, «оформляющих» когнитивно-эпистемическое поле институциональных культур.

Поскольку речь пойдёт в том числе о типологии текстов, поясним, что мы выделяли следующие их типы:

- нарративные (текстовые единства, основанные на последовательности изложения, структура которого становится более определяющей в отношении смысла текста, нежели природа и специфика элементов структуры);

- тезисные тексты (тексты, в которых смысл достигается и поддерживается за счет ценности каждого отдельного высказывания);

- референциальные тексты (тексты, воспроизводящие смысл, поддерживаемый другими текстами);

- дескриптивные тексты (тексты, локализующие смысл на генерализованном описании действительности) .

Политический дискурс Политический дискурс оперирует довольно широким спектром текстов – от референциальных до нарративных и дескриптивных. В этом мы можем обнаружить его сходство с педагогическим и религиозным дискурсами. Отметим, что подобное многообразие текстовых жанров в политическом дискурсе свидетельствует о речевой природе самой политической деятельности: политика как совокупность речевых действий порождает разнообразие текстов как собственного следа, как материальной формы своего существования .

Поскольку целью политического дискурса является не столько описание объективной действительности, сколько конструирование реальности особого типа – политической [7, 8], то тексты также носят преимущественно декларативно-перформативный характер, которым обладают в основном референциальные («цитатные») и тезисные (декларативные) тексты. Таковыми являются достаточно распространенные в политическом дискурсе политические обзоры, представляющие собой набор цитат из выступлений политических деятелей, а также обращения, декларации, ноты, официальные заявления .

Не менее важными в отношении трансляции базовых идей и ценностей являются тексты, в большей мере ассоциирующиеся с иными дискурсами, – художественные, публицистические, законодательные и даже научные тексты используются политическими агентами в каКультурология честве инструмента воздействия на сознание и опыт реципиента. Это объясняется тем, что в целом тип текста не всегда совпадает с типом дискурса. Например, законодательные тексты могут в полной мере использоваться и в политическом, и в юридическом дискурсах, различие заключается в оценочном модусе законодательного текста, который в юридическом оценивается по шкале «должно – не должно», а в политическом – по шкале «доминирование – подчинение». Законодательный текст в юридическом дискурсе нормализует, в то время как в политическом – устанавливает различия и подчиняет; более того – речь может идти об одном и том же тексте, но о различных дискурсных стратегиях его реализации и, соответственно, о различных – юридической и политической – интерпретациях текста .

Религиозный дискурс Несмотря на то, что текстовое пространство религиозного дискурса отличается широким спектром текстов различного жанра, их «смысловой центр» всегда совершенно однозначно распознаваем: сакральный текст содержит в себе базовые положения религии, служит ориентиром и отправной точкой в реализации дискурсной практики как на официальном, так и на повседневном уровнях религии. Сакральный (канонический) текст фактически представляет собой запись религиозного учения, он сам представляет собой учение, не подлежит трансформации, но может быть интерпретирован, как мы показали выше, для объяснения жизненных ситуаций и построения новых текстов в рамках определенной религии. Сакральный текст наделяется статусом символа веры, ее содержания и даже ее адресанта. Особенностью канонического текста является его агентивность и генеративность – с ним «ведут диалог», он «обучает», «наставляет», «воспитывает». Его отличие от базовых текстов иных дискурсов заключается в том, что он заключает в себе религиозную картину мира и исключает критическое действие по отношению к себе – он есть «голос Бога», предельный смысл, высшая ценность, абсолютный закон; он сам есть доказательство самого себя и отрицает «внешнее» доказательство собственного статуса, как это допускается в иных дискурсах, например, в юридическом – даже в отношении Конституции или в политическом – в отношении нормативных актов властных групп .

Сакральный текст наделяется метастатусом – он является образцом построения иных текстов и предопределяет текстовую иерархию в зависимости от степени их сакральности и социокультурной значимости: канонические произведения, не вошедшие в сакральный текст, но имеющие к нему отношение; авторские сочинения, поясняющие фрагменты сакрального текста (например, патристика в христианстве, Человек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) хадисы в исламе); катехистические тексты (краткое изложение религиозного учения); тексты, используемые в культах (богослужебные книги, молитвенники, etc.); авторская мистико-эзотерическая литература; проповеди; толкования; законодательные тексты (например, в иудаизме или исламе); конфессионально-светская литература [5, 9] .

Для определения места текста в иерархизированном текстовом пространстве необходимо учитывать коммуникативную цель, коммуникативный статус, перформативность высказывания, степень авторитетности источника, характер адресата. Так, ритуальные тексты, бесспорно, имеют большее значение, чем конфессионально-светские тексты, поскольку адресатом первых считаются сверхъестественные сущности, Бог, высшие силы (таковы, например, молитвы) .

Религиозный дискурс предполагает не только актуализацию канонических и создание интерпретативных текстов, но и использование интертекстуальных единств. В этом аспекте религиозный дискурс в большей мере, чем другие дискурсы (в частности, политический и юридический) «вторгается» в соседние жанровые пространства: литература, публицистика, наука, медицина в разное время и в разной степени испытали влияние религии, что отразилось на корпусе их текстов. Известны примеры классической литературы, научных трактатов, выполненные в рамках религиозной дискурсной практики; однако, с течением времени и со сменой исторических дискурсных формаций, эти тексты утратили свой первоначальный религиозный статус, оставаясь тем временем свидетельством своеобразной экспансии религии в междискурсном пространстве .

Отмеченное жанровое и стилистическое многообразие религиозных текстов проявляется также и в том, что они организуют достаточно сложное интертекстуальное единство: референциальные, цитатные, дескриптивные, тезисные тексты дополняют, развивают, уточняют друг друга, фактически являясь репрезентациями канонических сакральных текстов с содержащимся в них аутентичным смыслом и ценностями религии .

Стратегии «захватывания внимания» адресата с помощью канонических текстов и их интерпретаций, а также с помощью текстов различных типов и жанров достигают своего максимального эффекта с учетом их строгой контекстуальной обусловленности .

Юридический дискурс Тексты юридических документов содержат и раскрывают базовые понятия и категории юриспруденции (например, законодательные акты), содержат критерии оценки правомерности действий (в частности, уголовный кодекс), описывают технологию правореализации Культурология (договор или устав), создают информационные прецеденты (заявление или обращение). Однако, главным образом, тексты фиксируют нормы и правила человеческого общежития. Собственно, юридическая дискурсивная практика принципиально невозможна без текстовой основы, выступающей и как практический ориентир, и как догматическое «оправдание» юридических действий, и как знаковая форма права. В этом отношении очевидны некоторые аналогии с религиозным сакральным текстом, который также вмещает в себе картину мира и моделирует частные речемыслительные и поведенческие ситуации. Однако мы не склоняемся к чрезмерно радикальной точке зрения, согласно которой текст трактуется как «онтологический предел»

юридической практики, за которым не существует иной реальности .

Различие между функциональностью текста в юридическом и религиозном дискурсах состоит в том, что юриспруденция оперирует текстом как методом, а для религии характерно восприятие сакрального текста как высшей ценности, абсолютного объекта и одновременно субъекта коммуникации .

Несмотря на предписывающий характер юридического текста, он тем не менее может стать объектом критической рефлексии, в то время как религиозный текст представляет собой объект абсолютной ценности и не может быть оспорен. Текст как метод юридической практики также обладает ценностными характеристиками, но, вопервых, исключительно в определенных культурно-исторических рамках и, во-вторых, преимущественно в прикладном аспекте. Так, Библия в христианстве – это символ веры, «голос Бога» и агент коммуникации, а Конституция – это модель идеального общественного устройства, социальная ценность и метод оценки общественных отношений. Именно в силу различий в «онтологическом» и аксиологическом статусах юридический текст – даже Конституция – может быть переписан, отредактирован, исправлен, а религиозный – остаётся неизменным и может быть лишь подвергнут интерпретации. Эта особенность свидетельствует о том, что юридический текст не вмещает в себя всю реальность и является результатом совместной деятельности индивидов. Соответственно, изменения в общественном порядке могут повлечь за собой изменения в законодательстве .

Юридический текст не только выполняет нормирующие, воздействующие и регулирующие, но и социально-прагматические функции:

с помощью юридических документов коммуниканты конструируют и контролируют социальный порядок, но, главным образом, выражают свои интересы, создают и защищают свои права, закрепляют в законодательном порядке (легитимируют) свои социальные позиции .

Официальные юридические документы объективируют средства праЧеловек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) вового регулирования (то есть буквально «отчуждают» их от субъекта и, соответственно, блокируют риск индивидуального произвола), а также транслируют их широкой аудитории .

Мы склонны придерживаться того взгляда на природу юридической деятельности, в соответствии с которым право трактуется как способ создания и закрепления определенной системы общественных отношений, как своего рода «общественный договор». С этой позиции юридический текст можно трактовать и как репрезентированную социальную реальность, и как социальный конструкт. Юридический текст выражает общественное устройство, формирующим принципом которого является не правовой, а принцип иного характера – например, экономический или политический. Соответственно, изучение юридического текста дает возможность как сформировать представление о правовой культуре того или иного сообщества, так и судить о тех базовых принципах общественного устройства, выражением и «оправданием» которых он является .

Если политический или религиозный дискурсы характерны тем, что реальность становится эффектом высказываний и текстов, то юридический – тем, что она также репрезентирована посредством базовых концептов (право, справедливость, государство, etc.). Познание в юриспруденции в принципе сводится к познанию на основе текстов и посредством текстов .

Итак, юридический текст не только описывает, но и предписывает: законы и подзаконные акты ориентированы на регуляцию отношений между людьми. Однако, независимо от своей функциональности и своего содержания, юридические тексты обладают гомогенными структурой, жанровыми особенностями, лексическими характеристиками, то есть они формально гомогенны .

Характерной особенностью всех юридических текстов является их особая терминологическая (понятийно-смысловая) «нагруженность», что объясняется необходимостью точной и формализованной оценки действий людей как правовых или внеправовых. Иными словами, юридический термин выступает в роли маркера нормы поведения или отклонения от нее, обеспечивая однозначную интерпретацию и универсальную трактовку содержания текста. Однако слишком высокая «терминологичность» юридических текстов имеет также и другой эффект – их «наивный» реципиент может вообще не понять его содержания и не сформировать никаких интерпретаций, не имея соответствующего опыта или не прибегая к помощи специалистов .

В этом мы видим специфичную парадоксальность юридических текстов, с одной стороны, ориентированных на предельно точное формулирование и описание правовых феноменов и, с другой стороны, предъявКультурология ляющих достаточно высокие требования для интерпретации и понимания их содержания. Эта парадоксальность становится возможной благодаря характерному для юридического дискурса сочетанию нормирующей цели и закреплением за текстовой составляющей системообразующей функции .

Следствием этой особенности юридического дискурса является необходимость в профессионализации института права. Юристпрофессионал наделяется полномочиями составления и интерпретации юридических текстов, а также оценки адекватности действий индивидов закрепленному праву. Фактически, «работа с юридическим текстом» является легитимной только при наличии двух условий – если ее осуществляет профессионал (юрист или политик, занимающийся законодательной деятельностью) и если она выполняется в соответствии с конкретными институционально закрепленными задачами и хронотопом (так, зачастую нелегитимным считается подписание нотариусом юридических документов вне нотариальной конторы или внесение поправок в существующее законодательство вне заседаний правительства) .

Профессиональная интерпретация, однако, не аналогична религиозной интерпретации текстов, так как не ориентирована на поиск «аутентичного» или латентного смысла текста. Напротив, профессиональная интерпретация юридического текста предполагает трактовку буквального значения высказываний и терминов. Юрист выступает не только в своеобразной роли «переводчика» с юридического на обыденный язык, но и в качестве автора текстов; однако его «творческий потенциал» как автора ограничен как принципом «коллективного автора» юридического дискурса, так и содержанием прецедентных юридических текстов .

Прецедентность текстов юридического дискурса представляется свойством, достаточно важным для понимания его сути. Каждый новый юридический текст становится возможным благодаря существованию и употреблению уже существующих текстов. «Преемственность» текстов необходима, с одной стороны, для более точного воспроизведения норм, правил, решений и, с другой стороны, для «блокирования» нежелательных (недопустимых, нелегитимных, внеправовых) интерпретаций базовых текстов законодательного характера. В связи с этим изучение прецедентности юридических текстов позволяет определить базовые принципы той или иной правовой системы и «логику» формирования определенного ценностно-когнитивного поля, характеризующегося (вос)произведением одних знаний и ценностей и исключающем иные. Наиболее показательные результаты на сегодняшний день получены в ходе исследований прецедентности Человек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) психиатрического и пенитенциарного дискурсов, осуществленных Мишелем Фуко [6] .

К прецедентным текстам, безусловно, следует отнести Конституцию государства, его уголовный кодекс, различные акты и конвенции международного уровня, то есть тексты, которые фиксируют «волю общества» как правообладателя. Качественные и количественные характеристики субъекта права являются основанием иерархии юридических текстов, выражающей более и менее легитимные тексты, а также тексты, могущие в большей или в меньшей степени стать прецедентом для иных юридических текстов .

По сравнению с текстами иных дискурсов, юридические тексты не отличаются большим жанровым разнообразием – преобладающими жанрами юридических текстов традиционно являются референциальные и тезисные тексты. Скорее, речь идет о разнообразии документов, типы которых различаются по признаку реализации коммуникативных функций и социально-прагматических целей (законы, указы, распоряжения, договоры, заявления и прочие). Это обстоятельство делает возможным рассмотрение юридических текстов в контекстуальном контексте. Не требующим доказательств является тот факт, что юридический дискурс в меньшей степени определяется контекстом, чем, например, политический и в большей степени специфичен универсальным содержанием, чем, например, образовательнопедагогический дискурс; тем не менее роль контекста в юридических дискурсивных практиках представляется достаточно значимой и определяющей в ряде моментов .

Образовательно-педагогический дискурс В отличие от иных типов дискурса образовательно-педагогический дискурс оперирует преимущественно текстами, заимствованными из иных институционально-культурных полей. В сфере образования отсутствуют универсальные «канонические» (как в религиозном дискурсе) или идеологические дискурсообразующие (как в политическом дискурсе) тексты. Скорее, речь следует вести о так называемых «локально доминирующих» текстах, которые конституируют порядок и логику дискурсивной практики в рамках конкретных учебных предметов или дисциплин или в определенной области профессиональной подготовки. Так, классические образцы национальной и мировой литературы будут служить своего рода «отправной точкой»

для возможных высказываний и текстов в рамках преподавания истории литературы, а фундаментальные тексты, описывающие физические законы, – в сфере преподавания физики. Здесь проявляется межинституциональный характер образовательно-педагогического дисКультурология курса: научные, политические, художественные тексты «импортируются» в него с целью создания более общего дискурсивного поля, в котором осуществляется целенаправленная социализация и инкультурация индивидов [3]. При этом базовые прецедентные тексты могут выступать не только в роли «эталонных» объектов познания, но и в роли ценностно-нормативных образцов .

Крайне важной разновидностью текстов в образовательнопедагогическом дискурсе являются тексты, используемые в качестве объекта анализа и интерпретации в процессе учебной коммуникации, особенно в рамках преподавания социально-гуманитарных дисциплин. Эта особенность во многом специфицирует указанный параметр образовательно-педагогического дискурса в том отношении, что эти тексты, как правило, имеют «непедагогическое» происхождение; это могут быть художественные произведения, документальные свидетельства, законы, политические тексты, фрагменты повседневной речи – все они могут выступать в качестве инструмента или средства учебно-воспитательной коммуникации. Это объясняется необходимостью формирования разносторонней компетентности учащихся и задачами интеграции индивида в широкий социокультурный контекст .

Здесь очевидны корреляции с научным – особенно социальногуманитарным – дискурсом, в котором объектом изучения также могут выступать тексты совершенно различного происхождения в зависимости от «исследовательского интереса» .

Еще один пласт текстов составляют собственно педагогические тексты, описывающие, нормирующие и моделирующие практическую учебно-воспитательную деятельность. К таким текстам следует отнести как признанные в педагогическом сообществе работы ученых, воспитателей и всех тех, кто непосредственно вовлечен в педагогическую деятельность, так и узкоспециализированные тексты предписывающего или контролирующего характера, регулирующие деятельность педагогов (учебные планы, памятки учителю, методические рекомендации, характеристики уроков, отчеты о работе классных руководителей и кураторов, профессиограммы, протоколы педагогических собраний, etc.). Подчеркнем, что тексты последнего типа – предписывающе-контролирующие – особенно распространены именно в этом типе дискурсивной практики, что, однако, не исключает «подчинения» образовательно-педагогической дискурсивной практики иным текстам или группам текстов. Это свидетельствует, с одной стороны, об ориентации образовательно-педагогической дискурсивной практики на самоорганизацию (сравним, например, с политической дискурсивной деятельностью, которая нормируется не столько «внутренними», сколько внешними – преимущественно юридическими – текстаЧеловек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) ми), а с другой стороны, о стратегии контроля над так называемой «аудиторной коммуникацией», которая является в значительной степени контекстуальной, трудно контролируемой и закрытой для непосредственно не вовлеченных в нее субъектов .

В отношении формальных характеристик текстов, используемых в образовательно-педагогическом дискурсе, можно отметить, что здесь присутствуют практически все их виды – нарративные, референциальные, дескриптивные, тезисные. Это объясняется тем, что и содержательные, и собственно формальные текстовые признаки предопределяются особенностями когнитивной деятельности адресатов и спецификой транслируемого знания. Так, ученики младшего школьного возраста в большей степени способны работать с нарративными, чем с референциальными текстами, а преподавание гуманитарных дисциплин характерно более активным обращением к дескриптивным и нарративным, а не тезисным и декларативным – как в естественнонаучных и технологических дисциплинах – текстам. Отметим, что широкое применение нарративных текстов в образовательнопедагогическом дискурсе выражает в определенном смысле сущность образования, то есть поэтапное, последовательное, структурированное создание социокультурного субъекта. Несколько гиперболизируя, можно сказать, что структура наррации, используемой в образовательной дискурсной практике, определена логикой самого образования. Её можно выразить формулой «создание условий для учебного или педагогического воздействия – последовательная трансляция опыта – закрепление опыта – оценка результатов»; нарративный текст, как известно, также обладает спецификой: наличием структуры «условия событий – развитие событий – последствия событий – подведение итогов» .

В образовательно-педагогической дискурсивной практике реализация текстов тесно связана с ее контекстами, главным образом, в силу того, что она предполагает непосредственное диалогичное взаимодействие адресанта и адресатов, а также качественное изменение сознания и опыта индивидов .

Итак, трактуя институт как поле когнитивно-эпистемической, дискурсивно-текстовой деятельности, мы сталкиваемся с необходимостью ответить на вопрос о формах хранения и (вос)производства знания в данном институте, которые делают его «самореферентной сущностью», «очевидной реальностью». Как «делается» и «воспроизводится» текстоориентированный социальный институт в дискурсе?

Как особый режим говорения и особые требования к познавательным стратегиям (например, к интерпретации) создают институциональную реальность? Что отличает структуры знания в различных институтах?

Культурология Эти вопросы со всей очевидностью обращают нас помимо всего прочего к изучению особенностей текстов, фундирующих институциональные культуры .

Очевидно, что это достаточно крупная исследовательская задача, которая, с одной стороны, не исчерпывается областью семиотики культуры, а с другой – требует не только собственно текстового, но и дискурсивного анализа, предполагающего выявление внетекстовых факторов смыслообразования .

________________

1. Бурдье П. Структуры, habitus, практики // Современная социальная теория: Бурдье, Гидденс, Хабермас. Новосибирск : НГУ, 1995 .

2. Джемс У. Воля к вере. М. : Республика, 1997 .

3. Ежова Т. В. К проблеме изучения педагогического дискурса // Вестник ОГУ. 2006. №2. Февраль. Т. 1. С.52–56 .

4. Луман Н. Самоописания. М., 2008 .

5. Мечковская Н. Б. Язык и религия. М. : ФАИР, 1998 .

6. Фуко М. Рождение клиники. СПб., 2008 .

7. Чудинов А. П. Политическая лингвистика. М., 2006 .

8. Шейгал Е. И. Семиотика политического дискурса. М. : Гнозис, 2004 .

9. Fitzgerald T. The ideology of religious studies. N.Y. : Oxford University Press, 2000 .

–  –  –

Парад и марш: эйкономика текстов. Опыты мастер-нарративов в условиях историостазиса УДК 008.80 Статья представляет собой опыт нарративного подхода, направленного на взаимосвязь истории культуры с практикой историков в их работе с памятью. В то же время с привлечением опыта современного искусства обосновывается идея Вальтера Беньямина, что для мышления необходимо не только движение мысли, но и ее остановка. В итоге обосновывается идея создания ситуационного интерактивного памятника битвы истории и памяти, с целью освобождения последней из-под ига первой .

© Люсый А. П., 2012 Человек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) Ключевые слова: символический обмен, всеобщая экономика, нарративная функция, дискурс, авангард, реконструкция .

A. P. Lyusyj. Imagenomics of history: Experiences master-narrative in conditions history with attraction of real and imagined mechanisms of a symbolical exchange of memory/oblivion The article represents experience the narrative approach directed on interrelation of cultural history with practice of historians in their work with memory. At the same time with attraction of experience of the modern art Walter Benjamin's idea is proved that for thinking it is necessary not only thought movement, but also its stop. The idea of creation the situational interactive monument of fight of history and memory, for the purpose of clearing of last from under a yoke of the first as a result expresses Key words: symbolical exchange, general economy, narrative function, discourse, avant-guard, reconstruction .

Внутренние войска реконструкции (Введение)

–  –  –

«Имеет ли нарратив свою собственную познавательную ценность?», – задается вопросом американский историк, а в данном случае скорее историолог Алан Мегилл в книге «Историческая эпистемиология». Оба ответа, утвердительный и отрицательный, представляются ему правильными, как и то, что отношения между ними не симметричны, поскольку ответы эти занимают разные концептуальные территории. «Чтобы сказать, что нарратив имеет собственную познавательную ценность, скорее нужно вызвать в памяти общее... а не отдельное. Чтобы твердо придерживаться ответа “Да”, необходимо, таким образом, понимать историописание, прежде всего, как имеющее целью подтвердить или изменить способы людей видеть мир и действовать в нем. Наоборот, чтобы твердо придерживаться ответа “Нет”, необходимо понимать историописание как, прежде всего, нацеленное на предложение специфических, обоснованных дескрипций и объяснений прошлой действительности, не подтверждая и не изменяя “структуру исторического сознания” людей... Но эти утКультурология верждения расположены в пределах интерпретирующей структуры, связанной с настоящим. Таким образом, ответ “Да” истинен в более широком смысле. Однако, сказав это, я также должен обратить внимание на то, что ответ “Да” не только отдает дань нарративу, но и приглашает к его критике» [14: 172]. Нарратив – путь от теории к практике точного, методического и непрерывного конструирования, деконструирования и реконструкции исторического прошлого .

Импульсом для данных заметок опять послужил парад на Красной площади – на этот раз 7 ноября 2011 года [12]. Точнее, жанр мероприятия был определен как торжественный марш, посвященный 70летнему юбилею парада 1941 года, сыгравшего исключительную роль в поднятии морального духа (его участники, как известно, прямо с площади шли на фронт). Сама война в тот момент приобрела характер войны парадов, воображаемого и реального, оказавшегося равнозначным победе в большом сражении. Ведь Гитлер тоже надеялся провести свой военный парад к этому времени именно в этом месте, а когда стало ясно, что этого не получится, авиация противника делала все, чтобы помешать состоявшемуся в реальности параду, но ПВО Москвы оказалась на высоте .

И вот теперь, когда в живых осталось 65 участников того парада, из которых прибыть на Красную площадь смогли только 42 ветерана, сначала имела место историческая реконструкция парада 1941 года .

Были использованы раритетная техника образца 1941 года и тогдашняя зимняя форма одежды, в которой прошли по парадному пути около 900 нынешних военнослужащих внутренних войск МВД России со знаменами воинских частей своих дедов и прадедов. Затем по брусчатке двинулись около четырех тысяч юных представителей военнопатриотических клубов, организаций и поисковых отрядов, а также воспитанники кадетских школ Москвы, что превращало урок памяти в урок преемственности и надежды .

Однако азартные игры держателей российского календаря, напоминающие тасование карточной колоды (даже не классическая «тройка, семерка, туз», а примитивнейший «чет-нечет»: «семерка» – «четверка»), мемориально-воспитательный эффект урока существенно ослабили 1. Парад 1941 года был празднованием 24-й годовщины

Ср. со срочно организованной в Москве, вопреки всем педагогическим установкам

насчет недопустимости контрольных работ в выходные дни, да еще в неурочное время, «деполитизирующей» единой городской контрольной работой по русскому языку в субботу 10 декабря 2011 года в 15.00, ко времени начала первого оппозиционного митинга на Болотной площади. За одно это министр образования и науки РФ А.А. Фурсенко заслуживает отставки (при том, что самим оппозиционерам в качестве жертвы в тот момент, кажется, вполне достаточно было председателя ЦИК В.Е. Чурова, возможЧеловек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) Октябрьской революции, с датой которой новая российская власть эпистемиологически совладать не смогла, предпочтя мановением моющей руку руки ликвидировать ее как класс. Сначала был придуман «промежуточный» (социально примирительный и «уговорительный») День согласия и примирения, который затем вообще перестал быть «красным днем календаря», уступив место «альтернативной»

дате 4 ноября, дате освобождения Москвы от польских «интервентов», которые, между прочим, были вовлечены сюда для наведения «порядка» тогдашней отечественной «семибоярщиной» образца XVII века для сохранения своих властных позиций, как некогда это случилось с «варягами». В итоге 7 ноября 2011 года школьники, вместо того, чтобы припасть к телеэкранам, для опознания своих одноклассников в красочном действе уже не реконструкции, а посильной перспективы, сидели на обычных уроках (организовать просмотр шествия в самих школах тоже никому в голову не пришло). Так что на твердую педагогическую «четверку» политиканствующие календарные картежники пока не тянут, оставаясь максимум – «троечниками» .

В свое время Платон в диалоге «Теэтет» обосновывал понятие eikon (отпечаток) как основу искусства «верного воспоминания», которое противопоставлялось phantazma (призрак) как искусству творить призрачные подобия. Подробно рассматривая эту пару понятий в книге «Память, история, забвение», П. Рикёр намечает эпистемиологические принципы того, что мы бы сформулировали как эйкономика истории .

С одной стороны, предлагаемый термин очевидно перекликается с всеобъемлющим понятием экономика (oikonomia), первоначально обозначавшем домоводство, включавшее в себя не только организационно-управленческие отношения, но и отношения ценностного и энергетического обмена, взаимодействие которых строится на принципах дополнительности. Позднейшая неклассическая матрица «всеобщей экономии», которая была унаследована от Ф. Ницше через Ж. Батая Ж. Деррида в его принципе «экономимезиса», была представлена в исследованиях С.Л. Кропотова, в которых данная концепция «позволила выявить соответствие между избытком коннотативных значений в искусстве (в частности, в искусстве историописания .

– А.Л.) и эскалацией знаковых различий в товарном производстве в постиндустриальном обществе», зафиксировать подобие функционирования прикладного и фундаментальное знания оборотному и фонная жертва которым, если уж размышлять в духе пространственно-временного погружения в XVII век, напоминала бы жертву царевым окольничим Плещеевым с целью погашения Соляного бунта в 1648 году). Однако контрольные работы продолжились и в последующие «критические» московские субботы .

Культурология довому капиталу – по законам обращения денежной массы 1. К этому также можно добавить теорию прибавочного элемента в искусстве, сформулированную Казимиром Малевичем, но эту тему мы отдельно затронем позже .

С другой стороны – тут чисто акустическое присутствие оклика «Эй!», в сознании автора перекликающегося с тем окликом Слова (Логоса), которым Бог в раннем христианстве окликал вещи, так вызывая их из небытия, что в ХХ веке пытался повторить основная фигура внимания и полемики с стороны Ж. Дерриды М. Хайдеггер 2. «Не превращает ли это своего рода увековечение, осуществляемое в ходе повторения ритуалов, независимо от смерти одного за другим тех, кто участвует в праздновании, наши поминания в акт глубочайшего отВ рамках матрицы “всеобщей” экономии осуществляется смещение понимания теории и теоретического: вместо абстрактного, дискурсивно доказуемого экстракта позитивной сути, она дополняется внешними ей, нетеоретическими элементами (метафорами, риторикой, наррацией, политической стратегией и т. п.), маргинальными ей жанрами мистического общения, художественного письма, границы и логика которых превышаются и смещаются. Вся радикальность отличия, вводимого посредством “всеобщей экономии”, состоит в проблематизации самой возможности дискурсивного объяснения, в оспоривании возможности полного учета логически непредвиденных последствий самых продуманных, рациональных действий и их результатов, будь то в макроэкономике, будь то в научной теории или художественном тексте. …Деррида утверждает неклассический вариант мимезиса в философии и искусстве. Объектом репрезентации в “экономимезисе” являются не предметы, а порождающие их процессы знакового производства и символического обращения. Для того чтобы уподобиться их операциям, субъект должен в себе, в своем имени, теле, судьбе обнаружить следы их работы, преобразив их действие в тексте в ряд экономических эффектов, измерений. Первый из них – это погружение благодаря соединению экономии и дифферанса в атмосферу внеличностно мотивированной, искусственно созданной неотвратимости – своего рода экономической неизбежности. Второе измерение выражает принцип “экономической иронии”, непрерывного переворачивания ценностных дискурсивных оппозиций с целью переосмысления претензий субъекта на достаточность и стабильность существования… Амбивалентная логика “экономиметического” письма, стирающего старый инструментарий мышления и тут же конституирующего новые различия, делает письмо причастным самодвижению истории культуры… Подлинным субъектом является продуцируемый макроэкономикой перманентный сдвиг ценностных структур.

Основой письма является не волюнтаристское желание нечто сказать, но стремление избавиться от дестабилизированного состояния переполненности действием силы сигнификации и выйти из-под ее власти, подарив ее читателю посредством текста» [10:23, 30, 31] [11:

122–135] .

«Оклик тождества исходит от бытия сущего. Но там, где бытие сущего в западном мышлении на его раннем этапе начинает получать выражение, а именно – у Парменида, там “to auto”, тождественное, заявляет о себе с почти безграничной широтой» [23:21] .

«Всякое проговаривание и “окликание” заранее уже предполагает речь. Если обыденному толкованию известен “голос” совести, то здесь мыслится не столько озвучание, фактично никогда не обнаруживаемое, но “голос” воспринимается как давание-понять .

В размыкающей тенденции зова лежит момент удара, внезапного потрясения. Зовут из дали в даль. Зовом задет, кого хотят возвратить назад» [22:271] .

Человек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) чаяния, чтобы противодействовать забвению в его наиболее скрытой форме – в форме стирания следов, превращения в руины? – вопрошал П. Рикёр. – Ведь это забвение, как кажется, действует в точке соединения времени с физическим движением, в той точке, где, как отмечает Аристотель в “Физике” (IV, 12, 221 a-b), время “точит” и “уничтожает”» [19:72]. Далее следует формула, напоминающая знаменитые экономические схемы «Капитала» К. Маркса: «…Освободительная сила работы скорби, будучи работой воспоминания, оплачивается дорогой ценой. Здесь действует принцип взаимосвязи: работа скорби есть цена работы воспоминания; однако работа воспоминания – это прибыль от работы скорби» [19:108] .

Переходя к мнемотехническому перевороту по части соединения мнемотехники и оккультной тайны, центральной фигурой которого стала исследовательница творчества Джордано Бруно Фрэнсис Йейтс, Рикёр размышлял об искусстве «почленного соответствия», позволяющего «разместить на концентрических кругах “колеса” – “колеса памяти” – положение звезд, перечень добродетелей, набор выразительных жизненных образов, список понятий, череду героев или святых, все мыслимые архетипические образы (в нашем случае – от семибоярщины до семибанкирщины. – А.Л.), короче говоря, все то, что может быть перечислено, систематизировано» [19:98] .

В поле зрения французского философа начатое Сократом и Платоном перемещение дискурса об eikon в сферу «технических инициатив» образной инструментализации памяти. На глубинном уровне символических опосредований действия память включается в работу по конструированию идентичности с помощью нарративной функции. «Подобно тому, как персонажи рассказа, а вместе с ними и рассказанная история включаются в интригу, нарративная конфигурация способствует моделированию идентичности главных действующих лиц, а также и контуров самого действия» [19:98] .

Не претендуя на исчерпание архитепических образов предлагаемым неологизмом, предлагаем далее вниманию читателя три истории об истории (stories about history), в центре которых образы реальных и воображаемых механизмов, заявляемых нами как стохастические 1 .

«Так что, – писал М. Фуко в «Порядке дискурса», – если задаешься целью осуществить в истории идей самый малый сдвиг, который состоит в том, чтобы рассматривать не представления, лежащие, возможно, за дискурсами, но сами эти дискурсы как регулярные и разлиСтохастический (от греч. stochastikos – умеющий угадывать), случайный, вероятностный. Мониторинг и изучение стохастических процессов необходимы для создания управляющих структур и моделей противозатратного стохастического экспертного механизма функционирования больших иерархически активных систем .

Культурология чающиеся серии событий, то, боюсь, в этом сдвиге приходится признать что-то вроде этакой маленькой (и, быть может, отвратительной) машинки, позволяющей ввести в самое основание мысли случай, прерывность и материальность. Тройная опасность, которую определенная форма истории пытается предотвратить, рассказывая о непрерывном развертывании идеальной необходимости. Три понятия, которые должны были бы позволить связать историю систем мысли с практикой историков. Три направления, по которым должна будет следовать теоретическая работа» [21:83–84]. Три «метафорогенных устройства» как «блока условных эквивалентностей», может быть, способных генерировать новые тексты, составляющие «новую конфигурация предпонятой сферы действия при помощи вымысла»

[18:9] .

–  –  –

Двадцатый век оканчивался, помимо прочего, если кто-то помнит, и Международным конкурсом эссе «Освободить прошлое от будущего? Освободить будущее от прошлого?». Коллективным организатором его выступили журнал Lettre International, Институт им. Гете и тогдашняя культурная столица политически еще не единой Европы

– город Веймар. Аналог замысла находился разве что в почти три столетия тому назад проведенном Сорбонной интеллектуальном турнире на тему «Как влияет развитие наук и искусств на улучшение нравов?», который выиграл писатель из Женевы, ставший на следующий же день символом своего, и не только своего, времени – Жан-Жак Руссо с работой, содержащей знаменитый призыв «Назад к природе!» .

В конкурсе 1999 года, гран-при которого составлял 50 000 тогдашних дойчемарок, приняло участие 2281 эссеистов из 123 стран, включая известных ученых и писателей, лауреатов Нобелевской премии. Автор этих строк тоже не корысти ради (подтверждением чего служит сам факт публикации данных заметок в безгонорарном издании) принял участие в соревновании с эссе «Три танкиста», в котором в роли главного действующего лица выступил (или – выехал?) Темпоральный гносогенный танк (ТГТ) с двумя смотрящими в разные стороны, как у тяни-толкая, орудиями. Как доверительно сообщил мне позже один из консультантов, устроителям не понравился продуЧеловек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) цируемый этим образом метафорический ряд – от «Быть или не быть»

до «Бомбить или не бомбить» (остатки еще формально существующей Югославии, по отношению к которой у устроителей никаких сомнений не было) [20] .

Победительницей оказалась студентка МГИМО Иветта Герасимчук, что было расценено в прессе как триумф России. Через пару лет Кирилл Кобрин обнародовал данные, согласно которым эссе победительницы «Словарь ветров» представляет собой механическую компиляцию из одноименного «Словаря ветров» географа Л. Проха [17] и посвященного ему сочинения Игоря Померанца «По шкале Бофорта»

[9] .

Мнение К. Кобрина опровергает предприниматель и продюсер Борис Румшицкий (правда, в устной форме), сообщив автору этих строк о своих планах «реконструкторского» издания под одной обложкой обоих «Словарей ветров», с последующей постановкой одноименной оперы в Балаклаве, в бухте которой в 1856 году внезапно налетевший шторм уничтожил практически весь англо-французский флот (своеобразная словарно-нарративная кульминация обоих текстов). Так ветры перемен и ветры постоянства, взаимодействия и противодействия которых и составили внутренний сюжет эссе, продолжили овевать его и в последующем, уже в отрыве от собственно содержания .

Сама И. Герасимчук с тех пор серьезных вторжений в историософские сферы не предпринимала, став достаточно известным экспертом по экологии, в частности, старшим советником Программы по экологизации рынков и инвестиций Всемирного фонда дикой природы (WWF), одним из авторов доклада о возможных путях России как экологической сверхдержавы», идеальным из которых было бы продвижение от «реагирующего» подхода к корпоративной социальной ответственности [5]. И именно на этой почве она косвенно произнесла свое «Вперед, к природе!» (а отнюдь не «держать нос по ветру»). Пока что, согласно ее уже аналитическим, а не конкурсным наблюдениям, погруженной в «веймарский синдром» России в международном «бестиарии энергоэффективности» принадлежит роль особо крупного доисторического животного – диплодока. Во-первых, энергоемкость российского ВВП сегодня в 2–3 раза выше, чем аналогичный показатель не только в развитых государствах, но и в остальных странах БРИК. А во-вторых, у России, похоже, два мозга, как и у диплодока (и других ящеротазовых динозавров): один – «головной», управляющий передней половиной тела, другой – «крестцовый», отвечавший за движения остальной части туловища .

Культурология «“Головной” мозг России, похоже, понимает, что если снизить энергоемкость российского ВВП, то обеспечение международных обязательств за счет запасов месторождений, введенных в коммерческую эксплуатацию еще в советское время, будет “растянуто” на более долгий срок без дополнительных инвестиций в воспроизводство минерально-сырьевой базы. Кроме того, инвестиции в энергоэффективность и снижение выбросов парниковых газов, особенно с учетом международных механизмов “климатического” финансирования, – мощный инструмент модернизации и диверсификации экономики .

Вместе с тем “спинным” мозгом Россия чувствует, что низкая энергоемкость экономики стран-покупателей отечественных углеводородов дает им большую свободу для маневра в отношениях с поставщиками и чревата снижением цен на энергоресурсы. А следовательно, подрывается основной сектор российской экономики, взамен которому «головной» мозг пока мало что сгенерировал. На арене международных «климатических» переговоров Россия занимает гораздо менее активную позицию, чем большинство других стран «Большой двадцатки», а «зеленая» составляющая в пакете антикризисных мер в нашей стране, по оценкам ЮНЕП, равна нулю (в Китае – свыше $200 млрд, в США – свыше 100, в Японии – 36, в Германии – 14) .

То, что “задний ум” понимает пока гораздо слабее – это то, что с энергоффективным и “низкоуглеродным” ростом экономики открываются немалые возможности и для российского ТЭК. Во-первых, первый шаг к повышению энергоэффективности на всех рынках сбыта – замещение нефти, по запасам которой Россия занимает только седьмое место в мире, газом, по запасам которого наша страна – абсолютный лидер. Во-вторых, опыт программ финансирования энергоэффективности, реализуемых в России ЕБРР и МФК, показывает, что инвестиции в энергосбережение в нашей стране весьма выгодны, в том числе на предприятиях ТЭК, хотя сроки окупаемости варьируются. В-третьих, в условиях международной «декарбонизации» экономики и появления новых наднациональных механизмов «климатического» финансирования растет инвестиционная привлекательность «альтернативных» энергетических проектов. Среди них – утилизация попутного газа, строительство малых и средних АЭС и ГЭС (хотя в ряде случаев у экологов могут возникать возражения), освоение других возобновляемых источников энергии, переоснащение объектов и сетей газо-, тепло- и электроснабжения» [6] .

В какой степени эти два типа мышления обусловлены двумя видами памяти по А. Бергсону? М. Хальвакс задавался аналогичным вопросом, отчасти возвращая нас к проблематике введения данных заметок: в каком смысле исчезновение или трансформация рамок памяЧеловек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) ти влечет за собой исчезновение или трансформацию воспоминаний?

«Либо между рамкой и разворачивающимися в ней событиями имеется лишь соприкосновение, но они созданы не из одной и той же субстанции, подобно раме картины и помещенному в ней холсту. Это как речное русло, берега которого заключают в себе поток, но лишь отбрасывают свое отражение на его поверхности. Либо же рамка и события тождественны по природе: события суть воспоминания, но и сама рамка состоит из воспоминаний. Эти два рода воспоминаний различаются тем, что вторые более устойчивы. Всегда заметны нам, и мы пользуемся ими для припоминания и реконструкции первых .

Именно эту вторую гипотезу мы и припоминаем» [24] .

Приведем также в виде комментария мнение еще одного французского историка Поля Вена: «Первый долг историка – установить истину, а второй – сделать понятной интригу: у истории есть критика (источников), но нет метода, поскольку метода понимания не существует. Так что кто угодно может вдруг сделаться историком, вернее мог бы, если бы при отсутствии метода история не требовала наличия культуры. Эта историческая культура (ее можно было бы также назвать социологической или этнографической) постоянно развивалась и достигла значительного уровня за последние один-два века: наши знания о homo historiens богаче, чем у Фукидида или у Вольтера. Однако это культура, а не знание; она заключается во владении топикой, в возможности задавать все больше вопросов о человеке, но не в способности на них ответить. Как пишет Кроче, формирование исторической мысли состоит в следующем: со времен древних греков историческое знание значительно обогатилось; но не потому что нам известны принципы и цели человеческих событий: просто мы вывели из этих событий гораздо более богатую казуистику. Таков единственный вид прогресса, на который способна история» [3:254] .

Историческое спинномозговое мышление – это мышление геополитическое, о котором последует речь далее .

–  –  –

Пытаясь создать полную картину средиземноморского мира времен Филиппа II, Ф. Бродель разделил этот мир на три уровня: «структуру», «конъюнктуру» и «событие». Данный сюжет – именно о конъюнктурах .

При иначе сложившихся в стране и мире условиях Ленин мог бы стать одаренным предпринимателем, нэпманом для самого себя, подобно социалисту-предшественнику Роберту Оуэну. А филологуантичнику Вадиму Цымбурскому не пришлось бы заниматься политологией, переходящей в геополитику. Последняя, составленная самим автором, но увидевшая свет уже после его смерти книга «Конъюнктуры Земли и Времени. Геополитические и хронополитические интеллектуальные расследования» фиксирует точку этого перехода .

Предложив ранее основополагающую научную метафору Остров Россия, в течение всей последующей жизни Цымбурский прослушивал, как терапевт сердце, текущие ритмы сжатия/расширения этого Острова, пристрастно обозревая заодно и дальнейшую жизнь самой этой, запущенной в доступное общее пользование, метафоры. При этом текущая геополитика в целом схвачена ученым как донаучная алхимия, паранаучность языка которой обусловлена дорациональными по происхождению географическими смыслообразами, на которых строилась пропаганда стратегий вроде борьбы Континента с Океаном .

Но ведь и эпохальных «заказов» на вневременные метагеографические мотивации нет, без чего получится не связная история геополитической мысли, а разве что «размазня» пространственного подхода при анализе политических процессов .

Впрочем, и для самого Цымбурского геополитика – не наука в принципе. Это сейчас скорее тип мобилизационного политического проектирования, преследующий три главных цели: «1) внушить элитам и народам отождествление с неким “географическим организмом”, изображенным моделью; 2) заразить их сознание некой “жизненной проблемой” этого “организма”, которую несет в себе модель;

3) увлечь их волю тем решением этой проблемы, которое модель подсказывает своей образной структурой». Это «форма внесения в мир политической воли, а не научная дисциплина, живущая процедурами верификации, самоопровержений» [25:136] .

Отсюда закономерный вывод, что для геополитики важны не столько алхимические донаучные или научные (в духе атомизирующей физики), сколько химически функциональные образы. «Лозунг “Россия – европейская держава” геостратегически обессмыслен, а “Россия – Евразия” не дает никаких ориентировок, кроме стимула к чисто словесным авантюрам вроде “последнего броска на Юг”» .

Апелляции к межеумочности России на предполагаемом «пути из Человек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) англичан в японцы» лишь указывают на заключенную в географическом положении возможность, каковая, однако, пока еще никогда не реализовывалась в истории, так как основные связи Евро-Атлантики и великих приокеанских платформ Азии всегда в прошлом осуществлялись в обход России, касается ли это транспортного транзита или области идей (даже марксизм Япония узнала независимо от русских). И сегодня положение «между двумя океанами» (или, точнее, «между двумя очагами экономической мощи») – «образ, вовсе не утверждающий за нами непременно какую-либо прочную мировую функцию, но больше способный сигнализировать об опасности расползания России» [25:136] .

Как глобус ни крути, но опорный паттерн в осмыслении ритмов сжатия и расширения и связанного с последним «похищения Европы»

остаются атрибуты островного государства. «Остров Россия», поясняет Цымбурский, это не изоляционистская крепость. Автор, по его словам, «выводил» (!) эту модель «для осмысления ряда духовных и политических коллизий, пережитых в XVIII–XX веках сообществом по эту сторону Лимитрофа» (еще один ключевой термин, определяющий сухопутную «заводь», охватывающую постулируемый Остров с юга) .

Во введении к книге «Speak, Memory!», имеющем характер авторского геополитического завещания, автор относит свою работу «к роду цивилизационного психоанализа», имея в виду окружающие фантазмы «возвращения в Европу» или «бредовые образования» типа тезиса Дугина насчет выстраивания «другой Европы – России будущего», где историческая Россия сводится до забытой периферии. Но если его и можно охарактеризовать как геополитического Фрейда, то

– с бородой Менделеева. Исходя из знаний о базисных векторах человеческого опыта, вторичности «недорациональных», по М. Веберу (будь то ценностно-рациональных, аффективных или традиционных) типов действий по отношению к базисным универсалиям опыта, Цымбурский высказывает возможность «менделеевской таблицы»

массовидных реакций на идеологически закрепленные клише. Геополитика, утверждает автор в статье «Бес независимости», – не основанная на концепте суверенитета социальная физика, продуцирующая нестабильность из-за конфликта между принципами легитимности и баланса, а основанная на идее авторитета молекулярная химия. Отмечая разрушительный характер концепта суверенитета для СССР, Цымбурский прослеживает коллизии суверенитета факта и суверенитета признания на постсоветском пространстве, где происходит выделение политической энергии за счет расщепления интегративной ткани общества. Метафора же острова позволяет говорить не о распаде, а Культурология о сжатии России, обозначить диапазон вариаций, в которых можно говорить о сохранении России как геополитического субъекта, провести пределы, за которыми эта субъектность исчезает .

Возникает визуальный образ рецензируемой книги – геоменделеевская таблица-этажерка периодических пространственных элементов с расставленными по полкам часами для каждого из этих элементов, обозначающих утверждение интуитивно явной Цымбурскому исторической связи эпох. Вопреки О. Шпенглеру, не считавшему, что установленный им исторический цикл имеет какое-то отношение, В .

Цымбурский переводит стрелки на циферблатах таким образом:

«Высокая культура, которая “стартовала” в XV–XVI веках становлением Московского государства с его религиозными и художественными формами, в XVIII веке достигла стадии, соответствующей европейскому Высокому Средневековью, а со второй половины XIX века по наши дни переживает пору городской революции с временем тираний и с великой большевистской реформацией, собравшей разрушившуюся Белую империю под новую сакральную вертикаль (чего европейским протестантам XVI–XVII веков так и не удалось добиться при всех замыслах их лидеров реорганизовать Священную Римскую империю)» [25:314] .

При всей этой отстающей наглядности шпенглеровского цикла в российской истории Цымбурский предлагает также иметь в виду материальную и духовную вовлеченность и в общий региональный, а потом и планетарный порядок, выстроенный высокой культурой Запада. На вызовы этого порядка все время приходится реагировать, как, к примеру, Петру Первому, в условиях еще только «феодализирующейся» России создававшему промышленность, технологически соответствующую уровню раннебуржуазной Европы (продуктивностью своей отчасти даже превосходя этот уровень). Такого же свойства проблемы создаются теперешними российскими мегаполисами (прежде всего – Москва как нью-петербург), городами-порталами неоимперского «объединенного мира», по ряду показателей соответствующие не российской стадии по шпенглеровскому циклу, а нынешней стадии Запада периода космополитических столиц и работающих на них империй .

Многие современные наблюдатели за империями акцентируют внимание на соответствие нынешних российских границ состоянию XVII века. Но, согласно Цымбурскому, «крутая федерализация России в XX–XXI веках в две волны – с падением сперва православной империи, а потом большевистской идеологической сверхдержавы стадиально соответствует состоявшемуся еще в XV–XVI веках распаду европейской «духовной империи» на суверенные государства – Человек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) политическую собственность королей, князей и олигархий, – связанные поверх религиозных и идеологических расколов геополитикой и геокультурой. Поэтому-то выкованное европейскими политиками и законниками XVI–XVIII веков для осмысления постимперской (раннего модерна) ситуации понятие суверенитета в России тех времен интереса не представляло, но пришлось ко двору в конце ХХ и в XXI веке в применении к новому политическому «театру», в котором идея «верховной власти» схлестнулась с идеей «неотъемлемой политической собственности, укорененной в особенностях и традициях выделившихся в субъекты Федерации территорий. Таким образом, «федерация обретает у нас значение, аналогичное тому, какое абсолютизм и national state имели в истории евроатлантической государственности и политии» [25:314] .

Таким образом, в результате реакции на соединение Фрейда и Менделеева получается внутренний Шпенглер. Менделеевская пространственно-временная таблица соединяется со своеобразной синусоидой соединительных между Западом и Востоком ритмов. Обоим флангам – пребывающей сейчас в мировом геополитическом тупике Евро-России и Дальнему Востоку, которому не то грозит, не то светит отход в тихоокеанский мир – присуще меридиональное географическое развертывание по Волге и Дону, а также идущим с севера на юг железным дорогам. В строении дальневосточного фланга подобную роль исполняют как связывающее обжитую Южную Сибирь течение Лены, так и побережье Тихого океана. Тогда как развертывание Урало-Сибири – преимущественно широтное, Транссиб и Северный морской путь соответствуют «фланговому» развороту зон тундры, тайги и степей .

Кажется, никто еще так адекватно не ответил Пушкину, которого чтение книги французского математика, инженера-кораблестроителя и статистика Шарля Дюпена «Производительные и торговые силы Франции» (1827) вдохновило на такие строки VII главы «Евгения Онегина»: «Когда благому просвещенью // Отдвинем более границ, // Со временем (по расчисленью Философических таблиц, // Лет чрез пятьсот) дороги, верно, // У нас изменятся безмерно…». Т. е., как границы ни отодвигай, сами направления дорог не изменятся… Цымбурский, безусловно, проделал работу целого института геополитики, проявив свою геополитическую волю и в ряде конкретных рекомендаций властным структурам (с нередким досадным «надо было бы»). Нельзя сказать, что все бесспорно и обошлось без пробелов .

В посвященной книге Андрея Зорина «Кормя двуглавого орла… Литература и государственная идеология в России последней трети XVIII – первой трети XIX века» рецензии он оперирует понятием Культурология «греко-крымский комплекс», представляя его как способ «репрезентировать константинопольскую тему в очень специфических условиях русского XVIII века». Между тем, в книге Ольги Елисеевой «Геополитические проекты Потемкина», которая приведена в списке использованной литературы, показано принципиальное отличие пресловутого «греческого» проекта, который проводился в жизнь придворной «прусской партией», и альтернативного по своему духу «крымского» проекта (перечеркивающего «греческий»!) «русской партии», более соответствующего тогдашним интересам России [8:16] .

Апеллирование автора к народам и элитам в конечном счете сводится к проблеме обновления элитного геополитического видения, поскольку «наш городской политический класс, чье становление началось при большевизме, существует в странном статусе потенциального класса, растворенного в посттоталитарной “толпе одиноких”» .

Рецензируя книгу В. Суркова «Тексты», он выражает «изумление»

высказанному в этой книге сожалению об «отсутствии эффективного самоуправления в самых верхах нашего общества», о том, что «как только властную вертикаль выдергивают из общества, высший класс, такой прекрасный и самодостаточный, рассыпается в одну секунду» .

Т. е., на верху надо быть еще «суверенней», чтоб не дать перехватить власть «самоуправляющемуся» коллективному Ходорковскому из 2–3 процентов населения .

Изумление, однако, вызывает чисто аппаратный подход насчет особенностей верховных самоуправлений и полное отсутствие воли у кого-либо в этом элитарном собеседовании к строительству реальной демократии снизу. Между тем, если вернуться в «знаковый» для России европейский XV век, то тогда уже почти двести лет там развивалось магдебургское городское право, наращивающее слои фундаментальной свободы начиная самоуправления цехов и улиц. Цымбурский же выдает не только советы, но и индульгенцию на кратоиспускания с вертикали. Как там ею воспользуются?

Цымбурский – фигура трагическая в своем полном слиянии с исследуемым материалом. По его мнению, «история не кончилась до тех пор, пока ценности универсальной гражданственности рода противостоят ценностям расползающейся “великой простоты” – ценностям раковой клетки». К сожалению, организм взбунтовался именно таким образом против цветущей гражданской сложности (т. е. автор безвременно скончался), дальнейшая судьба которой теперь в руках читателей его книг .

Человек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5)

–  –  –

По мнению Д. Эли, модусы анти-, интер- и кросс-дисциплинарности означают «нарушение,...неповиновение,...нарушение правил,...перелом, пересмотр, экспериментирование, идейное новаторство, риск»; и также они направлены на то, чтобы «изменять наши привычные представления и традиции в сфере познания, для того чтобы избавляться от значений, а не накапливать их» (цит. по [15:357]). Парадокс «переломного» или «надломного» в самом себе движения – текущее воцерковление России идет в параллель с экономическим, политическим и эстетическим восырьевлением. Сквозь призму параллаксного видения Славоя Жижека пока что лучшим памятником героям Куликовской битвы 1380 года Александру Пересвету и Андрею Ослябе остается расположившийся было на их могилах компрессорный цех завода «Динамо» .

Источники свидетельствуют, что когда Сергий Радонежский по просьбе Дмитрия Донского благословлял на подвиг этих двух уже не молодых послушников, он дал им «вместо тленного оружие нетленное» [16]. Вместо (!) стальных шлемов надлежало воинам возложить на себя схиму – матерчатый шелом ангельского образа с нашитыми на нем крестом и голгофами. Данная таким образом противнику техническая и отчасти тактическая «фора» придала дополнительную моральную силу и вследствие этого динамичность воинам, щиты и копья из рук все же не выпустившим .

Если бы у нас был другой генералиссимус (не Сталин, организовавший даже в Испании внутри гражданской войны еще одну свою внутреннюю войну против троцкистов и анархистов, а Франко, «примиривший» соотечественников общим памятником жертвам этой войны, но в нашем случае с неизбежной евразийской составляющей), вероятно, был бы уже воздвигнут какой-то общий памятник Пересвету и тюркскому богатырю, представителю буддистской воинской секты высшей степени посвящения Челубею. Но по-своему замечательный скульптор Вячеслав Клыков был не Сальвадором Дали и не ПиКультурология кассо. Его надгробие буквально отражает тот факт, что в Церкви Рождества Пресвятой Богородицы на территории Симонового монастыря покоятся рядом павший в поединке с Челубеем Пересвет (удар получился такой силы, что погибли не только всадники, но и их кони) и Ослябя (сначала считалось, что он умер своей смертью через двадцать лет, но в последнее время прояснилось, что и он тоже пал на Куликовом поле) .

Святыни закрывались и до Советской власти. Во время эпидемии чумы 1771 года монастырь был обращен в карантин (иноков перевели в Новоспасский монастырь, где они все умерли от болезни), а затем – в военный госпиталь (именно в эти годы по опустевшим кельям бродил сентиментальный литературный врачеватель Николай Карамзин) .

В самой церкви была трапезная. В 1795 году церковная жизнь была восстановлена стараниями духовенства и графа Мусина-Пушкина. В 1812 году не обошлось без одной из пресловутых наполеоновских конюшен .

Электротехнический завод, получивший название «Динамо» и ставший крупнейшим предприятием превратившейся в промзону Симоновской слободы, бельгийское акционерное общество – Центральное электрическое общество – начало строить еще в 1897 году. В 1906 году завод «Динамо» перешел в руки русского электрического общества «Вестингауз», дочернего филиала американской фирмы, крупнейшей международной монополии, которой принадлежали сотни предприятий и отделений в разных частях света .

Следствием социалистической индустриализации как практической реализации авангардного проекта стало поглощение монастыря заводом. Завод не стал ломать крепкие церковные стены, которые еще могли послужить на благо нового пролетарского государства. Надгробие могил Пересвета и Осляби было продано как железный лом за 317 рублей 25 копеек. «Вместо» могил в пол церкви врыли мощный мотор, который, работая, изо всех сил сотрясал стены. От производства полукустарным способом электрооборудования по зарубежной технической документации завод перешел к более масштабному производству электродвигателей и аппаратуры для электрического городского транспорта, краново-подъёмных устройств, экскаваторов, прокатных станов и морских судов. В 1932 году отсюда вышел первый советский магистральный электровоз «Владимир Ленин». В годы Великой Отечественной войны завод выпускал оружие и ремонтировал танки .

Особенность российского имперского «надлома» заключается в том, что он изначально заложен в учреждающем имперском «коренном переломе» (петровском, большевистском, криминал-приватиЧеловек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) зационном). Во всяком случае, налицо такие параллели реставрационного воцерковления/восырьевления. В 1977 году в ответ на обращение к А.Н. Косыгину членов Всероссийского общества охраны памятников с просьбой принять меры к реставрации церкви в преддверии празднования юбилея Куликовской битвы моторы с могил удалили (кажется, ничего более существенного реформистски настроенному Косыгину добиться не удалось, страна вступила в «застой). В 1989 году храм Рождества Богородицы вернули РПЦ, но «надломилась»

уже в себе самой и «перестройка» «надлома». Сейчас внутреннее убранство церкви практически восстановлено, но остановившийся завод теперь уже полностью разбирается тоже на металлолом, как и другие предприятия, часть которых превращается при этом в музеи современного искусства. В XVII–XVIII вв., во время колонизации Урала, возникло такое явление, как «завод-крепость». Приметой замены крепостной экономики на сырьевую стала «выставка-завод», что наглядно отразилось и в смене аббревиатур когда-то главной выставочной площадки страны: вместо ВДНХ – ВВЦ. «Отработанный» авангард опять возвращается в дистиллированное, при всей своей «экспериментальности», искусство. Время соцарта уходит, приходит кап-арт, зависящий от того, что там накапает из проходящей мимо местного руинированного с возможным художественным использованием завода трубы в подставленные кураторские («комиссарские»!) ладони .

Диалектику архетипически исторического (а не историописательного) «надлома» я бы представил следующим образом: учреждающий коренной перелом – скелетно-тканевый нарост – надлом – геополитическая ампутация – сырьевая ортопедия. Когда совершенно голый Олег Кулик встал на четвереньки, залаял и стал кусать прохожих перед российскими, американскими и западноевропейскими галереями (1994–1996), он напоминал агрессивный вариант требующего милостыни обезноженного инвалида войны, в условиях символической экономики приобретающего посредством прохода по глобальной электричке весь мир. Уже через несколько лет вполне традиционный «цербер» в штатском не пускал посторонних на закрытую пресс-конференцию по поводу открытия выставки «Absolut-Art» как ядра 7-й выставки-ярмарки современного искусства «Арт-Москва»

(2007), куратором которой значился уже вполне респектабельно одетый художник с мировым именем Олег Кулик. В целом Кулик (ходили слухи, что именно он приобрел первый в своем роде «Винзавод», хотя на самом деле он просто открыл на этой артплощадке первую персональную выставку) актуализирует и проблематизирует новую утопию нового человека-собаки, знаменующую вывернутый вовне самопоединок собаки и Ивана Павлова .

Культурология Новые же, респектабельные, музейные утопии сырьевого потребления реальных, если так можно выразиться, утопий оказались практически одновременно представлены на выставках – «Футурология/Русские утопии» в Центре современной культуры «Гараж» (утопия искусства и языка), «Пространство для одиночества» (утопия одиночества) в «Проекте Фабрика», «Процесс» на дизайн-заводе «Флакон», где раньше действительно делали хрустальные флаконы для парфюмерной промышленности (утопия суда, посвященная последнему процессу над Михаилом Ходорковским), позже «Космическое государство трансцендентальных переворотов» (экзобиологическая утопия государства в космосе) в «Проекте Фабрика» (Фабрика технических бумаг «Октябрь») и «19/91» в ArtPlay, бывший флагман приборостроения, завод «Манометр» (утопия памяти) .

Здесь самое время объясниться по поводу другого нашего неологизма – истриостазис. Наибольшую известность, с использованием основы stasis () – стояние, неподвижность), приобрел термин г — саморегуляция, способность открытой системы сохранять постоянство своего внутреннего состояния посредством скоординированных реакций, направленных на поддержание динамического равновесия; стремление системы воспроизводить себя, восстанавливать утраченное равновесие, преодолевать сопротивление внешней среды. Есть еще гемостазиограмма – оценка функционального состояния свертывающей системы крови. Роберт Шекли в фантастическом рассказе «Билет на планету Транай» впервые использовал самостоятельно слово стазис, обозначающее поле, в котором прекращалась всякая деятельность организма, как рост, так и распад (на Транае в этом состоянии держат жён, извлекая оттуда по мере надобности), после чего этот термин широко распространился в сфере компьютерных игр .

Если известный тезис Ф. Фукуямы о «конце истории» рассмотреть сквозь призму учреждающего «нуля» одного из отцов авангарда Казимира Малевича, то понятие историостазиса напрашивается само собой. Утверждая нуль как Альфу и Омегу как живописного, так и философского супрематизма, К. Малевич, с одной стороны, смыкался с как будто бы не ведомым ему буддизмом, с другой – прозревал эпоху «виртуальной реальности», для постижения которой необходимы новые умозрительные способности. Более того, представляя сразу два Нуля в одноименном рисунке («Два Нуля»), дублируя их количество словесно, художник-демиург как бы делал вызов структуре самого мироздания. В дальнейшем на холсты Малевича вступили люди-нули

– ярко красочные фигуры с отсутствующими чертами лиц. Знаменательно название (а особенно подзаголовок) одной из его брошюр «Бог Человек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) не скинут. Искусство. Церковь. Фабрика» (1922). В теории и практике он созидал синтетичный храм религии «чистого действия» – из нульпространства и времени. «Для мышления необходимо не только движение мысли, но и ее остановка, – об аналогичном ритме применительно к сфере исторического познания размышлял В. Беньямин. – Там, где мышление в один из напряженных моментов насыщенной ситуации неожиданно замирает, оно вызывает эффект шока, благодаря которому кристаллизуется в монаду. Исторический материалист подходит к историческому предмету исключительно там, где он предстает ему как монада. В этой структуре он узнает знак мессианского застывания хода событий, иначе говоря: революционного шанса в борьбе за Угнетенное прошлое. Он ухватывается за него, чтобы вырвать определенную эпоху из гомогенного движения истории; точно так же он вырывает определенную биографию из эпохи, определенное произведение из творческого пути» [2:86] .

Борис Гройс в статье «Искусство как авангард экономики» описывает, в сущности, парадигмальный сдвиг в современном искусстве от производства к потреблению (что, впрочем, безосновательно трактуется при этом как проявление самой сущности искусства) 1. В какойто степени это соответствует политическому принципу компромисса, «Сейчас художник больше не является рабочим, пусть даже привилегированным, но начинает рассматривать мир собирающим взглядом господина… Сегодняшний художник, как фотограф, как медиа-художник или как собиратель рэди-мэйдов, конечно, находится на одном уровне с коллекционером по затратам времени и сил. Это уравнивает производителя и потребителя картин в сегодняшней временнoй экономике взгляда… Посетитель допускается искусством – но он не есть его подлинный потребитель. Скорее он принимает определенный род потребления, который, в качестве образца, демонстрирует ему художник в своей выставке, как прежде принимали в качестве образца аристократический образ жизни. Сегодняшний потребитель искусства больше не потребляет работу художника. Скорее он вкладывает свою собственную работу в то, чтобы потреблять как художник… Если манеры сегодняшнего художника аристократичны, то его методы, соответственно нашему времени, скорее бюрократичны или, точнее, технико-управленческие. Художник выбирает, анализирует, модифицирует, редактирует, перемещает, комбинирует, репродуцирует, управляет, помещает в ряд, выставляет или оставляет в стороне. Он манипулирует произведением искусства, как огромная современная администрация манипулирует всеми возможными данными. И делает он это с такой же целью: чтобы навязать потенциальному покупателю взгляд, перспективу, которая открыла бы ему интересный, новый, волнующий вид мира… Художник в наше время окончательно поменял стороны баррикады. Он не желает больше быть ремесленником или рабочим, который производит вещи, предлагающие себя взгляду других .

Вместо этого он стал образцовым зрителем, потребителем, пользователем, рассматривающим, оценивающим и “воспринимающим” вещи, которые были произведены другими… Как фланёр с его суверенным взглядом, художник сегодня есть тот бесконечный потребитель, чье инновативное, “ненатуральное”, исключительно искусственное потребительское отношение представляет телос любой хорошо функционирующей экономики» [7] .

Культурология противопоставляемому Ф. Анкерсмитом принципу консенсуса с его «плебисцитной» демократией: «Компромисс, как и сама репрезентация, скорее организует знания, чем добывает или пропагандирует их .

Компромисс креативен в той же мере, что и репрезентация, и политик, которому удается сформулировать условия наиболее удовлетворительного и долговременного политического компромисса, есть политик-художник par exellence. Что же касается консенсуса, то он губит политическую креативность в той же мере, в какой компромисс ее стимулирует» [1:32]1 .

«Влечение постмодерна к границам и конфликтным зонам, – вернемся к наблюдениям С. Кропотова, – имеет прямые коннотации с экономикой как пространством сопоставления несопоставимого, объединения разнородного, а сами пограничные зоны культуры оказываются стратегическим резервом неизвестного, “паралогического” (не-знания, не-искусства), которое противостоит рассудочной рациональности и имеет в постиндустриальной культуре экономическую ценность: является источником динамики, способно к генерированию новых эвристических смыслов .

См. далее: «Перед лицом проблем нового типа, которые пришли на смену угрозе гражданской войны и выдвинулись на первые позиции в нынешней повестке дня (это как раз те проблемы, которые репрезентативная демократия, так сказать, ввела в обиход), главную опасность представляют для нас сегодня три искушения: установление прямой демократии, перекладывание ответственности за принятие решений на экспертов (будь то специалисты, делегированные от корпораций или от бюрократии) и погоня за консенсусом. Каждое из этих искушений чревато (для тех, кто не устоит перед ними) тяжелыми последствиями, о которых уже шла речь выше. Поэтому я предлагаю двигаться в противоположном направлении: мы должны сделать нашу репрезентативную демократию еще более репрезентативной, то есть более отвечающей эстетическому критерию оценки. Я полагаю, что нам следует стремиться к тому, чтобы эстетический зазор между репрезентируемым и репрезентирующим стал более широким (а это значит, что наши представители в законодательном собрании должны стать менее чуткими к каждодневным требованиям своих избирателей и более восприимчивыми ко всей картине в целом) с тем, чтобы увеличить спектр возможностей для проявления политического артистизма, то есть оставить больше пространства для творческого компромисса. Давайте выбирать депутатов, менее похожих на нас самих, более внимательных к композиции и форме (к творческой организационной комбинаторике), – вместо того, чтобы отдавать свои голоса тем, кто морочит нам голову, обещая неизменно занимать твердую позицию и одерживать победу за победой. Репрезентативная система правления – это не упражнения в поисках или утверждении истины; скорее это практика принципиальной непринципиальности, работа по выявлению возможностей достижения согласия и по организации «истин» (то есть по включению их в такие «политические композиции», которые казались прежде немыслимыми). Именно благодаря эстетическим качествам компромисса репрезентативная — артистически представляющая свой народ – демократия может оказаться способной найти квадратуру нынешнего, похожего на мертвую петлю, круга нашей политической истории» [1:40] .

Человек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5)

“Руинная эстетика” в архитектуре, так же как и “мусорный дизайн” в искусстве постмодернизма, не являются лишь символами полной пространственной относительности внешнего и внутреннего, природного и социального, неценного и сверхценного. Они обнаруживают самое сокровенное и интериоризируют внешнее в пространстве души, подтверждая тем самым тезис о том, что само снятие противоположностей есть верный признак работы подсознания, динамики желания, логики сна» [11:20–21]. Категория «дифферанс», которая у Ж. Деррида стала соединением двух основных мотивов в трактовке «всеобщей экономии» — батаевской избыточности как проявления суверенности и ницшевского остраняющего снятия, может трактоваться и как точка различания/потребления истории и памяти .

Подводя итоги в своей цитируемой выше книге, П. Рикёр пишет о проектировании эсхатологии памяти, а затем эсхатологии истории и забвения. «Эта эсхатология, сформулированная в соответствии с желательным наклонением, структурируется в диапазоне от (и вокруг) желания красивой и умиротворенной памяти, из которой нечто передается в процессе исторической практики, и до неопределимой неясности, определяющей нашу связь с забвением» [19:635]. В рамках такого проекта остается высказать идею создания на одной из авангардно-сырьевых выставочных площадей ситуационного интерактивного памятника битвы истории и памяти (экстериоризирующей истории и интериоризирующей памяти), представленных в виде синтаксических характеристик, «функция которых состоит в композиции модальностей дискурса, достойных названия нарративных, идет ли речь об историческом рассказе или о рассказе вымышленном» [18:70]. Куликовой битве с целью взаимного освобождения истории и памяти из-под ига друг друга, с прибавочным внутренним сражением двух форм памяти в форме, скажем, парада и марша .

________________

1. Анкерсмит Ф. Репрезентативная демократия. Эстетический подход к конфликту и компромиссу // Логос. 2004. № 2 .

2. Беньямин В. О понятии истории // Новое литературное обозрение .

2000. № 46 .

3. Вен П. Как пишут историю. Опыт эпистемиологии. М., 2003 .

4. Вересова Н. URL: http://nveresov.narod.ru/Part4.htm

5. Герасимчук И. Экологическая практика транснациональных корпораций. М., 2007 .

6. Герасимчук И. Два мозга России. Как стать и остаться сверхдержавой, делая ставку на энергоэффективность // ЭСКО. Электронный журКультурология нал энергосервисной компании «Экологические системы». URL:

http://esco-ecosys.narod.ru/2010_10/art060.htm

7. Гройс Б. Искусство как авангард экономики // Максимка: Журнал реального искусства. 1999. № 4. URL:

http://www.guelman.ru/maksimka/n4/index.htm

8. Елисеева О. А. Геополитические проекты Г. А. Потемкина. М., 2000 .

9. Кобрин К. Умники и умница // НГ-Exlibris. 2001-09-13. URL:

http://exlibris.ng.ru/lit/2001-09-13/2_umnik.html

10. Кропотов С. Л. Аллегории в эпоху экономимезиса: об истоках непаноптической иконографии стрит-арта // Международный журнал исследований культуры. 2011. № 4 (5) .

11. Кропотов С. Л. Проблема «экономического измерения» субъективности в неклассической философии искусства: автореф. дисс… д-ра филос. наук. Екатеринбург, 2000 .

12. Люсый А.П. Греческий огонь: Идеи проекта международного парада утопий на Красной площади // Человек. Культура. Образование. 2012 .

№ 2 (4) .

13. Люсый А. П. Нашествие качеств: Россия как автоперевод. М., 2008 .

14. Мегилл А. Историческая эпистемиология. М., 2007 .

15. Мегилл А. Эпистемиология истории. М.2009 .

16. Повести о Куликовской битве. М., 1959 .

17. Прох Л. Словарь ветров. Л.: Гидрометеоиздат, 1983 .

18. Рикёр П. Время и рассказ. Т. 1. М., 2000 .

19. Рикёр П. Память, история, забвение. М., 2004 .

20. Судьба европейского проекта времени / отв. ред. О. К. Румянцев .

М., 2009 .

21. Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. М., 1996 .

22. Хайдеггер М. Бытие и время. М., 2011 .

23. Хайдеггер М. Тождество и различие. М., 1997 .

24. Хальвакс М. Социальные рамки памяти. М., 2007 .

25. Цымбурский В. Конъюнктуры Земли и Времени. Геополитические и хронополитические интеллектуальные расследования. М.: Европа, 2011 .

Человек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5)

–  –  –

Философская автобиография как нарратив эпохи УДК 316.7 В данной статье рассматривается особый жанр философского эго-текста – философская автобиография. Философская автобиография представляет собой своеобразный творческий акт, которому автор-мыслитель придал форму нарратива. На материале отрывков из автобиографических текстов различных временных периодов проанализированы особенности репрезентации эпохи, в которую жил автор .

Ключевые слова: философская автобиография, эго-текст, нарратив, мыслитель .

Yu.V. Sharkova. The philosophical autobiography as a narrative of the epoch This article focuses on a particular genre of philosophical ego-text - a philosophical autobiography. The philosophical autobiography represents the original creative certificate which the author-philosopher gave a narrative form. Features of representation epoch in which the author lived are analyzed on the material of fragments from autobiographical texts of the various time periods .

Key words: the philosophical autobiography, an ego-text, narration, the thinker .

Философская автобиография представляет собой эго-текст, т. е .

текст, написанный мыслителем о себе, о своей жизни, о своих мировоззренческих и нравственно-ценностных установках. Философская автобиография – это не просто фиксация жизненных этапов, как правило, хронологически выстроенная. Это осмысление автором эпохи, ее идеологических, социально-политических характеристик, отражение собственного мироощущения и мировосприятия, самоидентификация .

Изучая идеи и творчество людей, незнакомых или ушедших из жизни, мы отождествляем их Эго с предлагаемыми или оставленными о себе текстами. В этом случае, философская автобиография выступает репрезентантом творческой личности, данный вид эго-текста способен не только его представлять, но и замещать его автора .

© Шаркова Ю. В., 2012 Культурология Мыслитель как автор философской автобиографии обращается к нарративному методу. Исследователь нарратива Н. С. Петренко определяет его следующим образом: «Нарратив – это организация материала в порядок хронологического следования, образующий ее связный рассказ» [7:11]. Исследователь представляет нарратив особым изображением, описанием какого-либо социокультурного феномена, разворачивающимся во времени, последовательным и упорядочивающим. Это рассказ с открытым финалом, «дополненный сопутствующими обстоятельствами и условиями» [7:11]. Важнейшей атрибутивной характеристикой нарратива является его самодостаточность и самоценность. Посредством нарративного метода в философском эго-тексте происходит индивидуализация «Я» и идентификация действий личности. Кроме того, перед нами раскрывается поэтапный процесс повествования: о начале жизненного пути, становлении, зрелости, дальнейшем развертывании событий, взаимоотношений с другими людьми и т. д. Автор философского эго-текста как нарратор рассказывает, повествует о собственных действиях и поступках, чтобы читатель увидел проявление особой сущности – сущности его личности .

Согласно мысли Е. Г. Трубиной, нарратив заполняет все наше социокультурное пространство, мы даем нарративное определение самих себя и окружающих, описывая свои прошлые действия и взаимоотношения, придавая тем самым смысл своему поведению и поведению других людей. Нарратив позволяет нам осознать, кем они являются [8:100] .

Таким образом, под нарративом можно понимать языковой акт, представляющий вербальное изложение и содержание, того, кто повествует, нечто сообщает или рассказывает. Нарратив может рассматриваться как законченное высказывание, в силу того, что он задает определенные нравственные ориентиры и ценностные установки .

Автобиографии содержат в себе определенные модели поведения личности, где нарратив является своеобразным фильтром, пропускающим через себя все элементы, связанные и несвязанные между собой, но выступающие как единое целое. Так, сюжет произведения представляет собой нарратив как процесс превращения отдельных событий в единое целое. Каждая историческая эпоха имеет свойственные только ей культурные традиции и владеет тезаурусом сюжетов, которые могут быть использованы в дальнейшем для организации событий жизни в истории, иными словами, нарратив воссоздает образы для других поколений. Его уникальность заключается не только в простом отражении последовательности событий и их сохранении, но и в возможности изобрести нечто новое. Автор-нарратор не просто регистрирует поток событий, он констатирует и осмысливает их .

Человек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) Для выяснения философского смысла автобиографии читатель должен быть не менее активен, чем автор. Речь идет о философском прочтении эго-текста, прочтении сквозь призму собственного «Я», особого эмпатического процесса, постановки себя в каком-то смысле на место эго-автора. В. В. Миронов комментирует процесс философского прочтения: «Читая Платона, я персонифицирую его текст, я не могу его читать так, как читал бы его сам Платон. Я вношу в него свое «Я», развиваю близкие мне смысловые возможности текста, которые детерминированы иным пространственно-временным положением, другими социокультурными обстоятельствами» [5:10]. Читатель, имея перед собой автобиографию, смысл и значение которой заданы конкретноисторическим социокультурным фоном и самосознанием ее автора, осуществляет философское прочтение, проникая внутрь текста, с целью разыскать в нем новые смыслы и значения, связанные с его самосознанием и новыми социокультурными обстоятельствами .

Осмысление феномена мыслителя как творца философской автобиографии связано с идеей конструирования в индивидуальном сознании целостного представления о самом себе, своих жизненных и профессиональных целях, способностях, возможностях в выборе средств достижения целей. Все связанное с душевными переживаниями, исканиями, полаганиями и сомнениями приводится в некую систему, впоследствии выстраивающуюся в цепь событий .

Философская автобиография представляет собой специфическое ментальное отражение не только чувств и жизненных принципов мыслителя, но и личностных позиций и идеалов, сформировавшихся в результате идентификации его как представителя той или иной общественной ниши и, несомненно, субъекта, способного осуществлять непрерывный диалог с остальными членами социума .

Читателю, но не любому, а лишь обладающему необходимым инструментарием для анализа текста подобного рода и адаптированному к его жанровой и языковой специфике, нельзя не принимать во внимание целостность творчества автора и целостность культурной эпохи, в которую творил автор. Ведь текст – это инструмент не просто присвоения культуры, но личностного самоопределения человека в культуре, социуме, расширения границ самого себя, выхода за свои пределы. Вырвав текст из пространственно-временного и социокультурного контекста, читательское сознание не сможет адекватно спродуцировать образ автора, являющегося одновременно и субъектом, и объектом наблюдения. Интерпретация философского эготекста (будь то сборник мемуаров «Курсив мой» Н. Берберовой, «Автобиографические заметки» М. Кагана, роман-инструкция «Мое дело» М. Веллера, «Страницы автобиографии» В. И. Вернадского Культурология или дневниковые записи А. Тарковского) осложнена тем, что не всякий адресат может расшифровать код этого «послания». Первоначально определяется основной мотив создания текста: желание автора исповедаться перед самим собой или стать объектом восприятия читателя любого социально-временного формата, обусловив это потребностью запечатлеть правдивый образ эпохи, особенности идеологии, нравственных ориентиров, политических приоритетов и религиозных концепций общества .

Философская автобиография – это не просто рассказ автора о себе, отличающийся нарративной связностью. Это репрезентация многогранной личности, ее социокультурной и исторической «судьбы», персонификация эпохи, в которую жил автор. «Группа высланных выехала из России в сентябре 1922 года. Мы ехали через Петербург и из Петербурга морем в Штеттин и оттуда в Берлин. Высылаемых было около 25 человек, с семьями это составляло приблизительно 75 человек. Поэтому из Петербурга в Штеттин мы наняли целый пароход, который и целиком заняли. Пароход назывался “Oberburgermeister Haken”. Когда мы переехали по морю советскую границу, то было такое чувство, что мы в безопасности …. Уже за границей я писал много о коммунизме и русской революции. Я пытался осмыслить это событие, имеющее огромное значение не только для судьбы России, но и для судьбы мира», – так описывает Бердяев начало ХХ века [3:282, 286] .

Современный автор конца XX в. С. Белхов в автобиографическом произведении «До различения добра и зла: философская автобиография» воссоздает конкретный образ эпохи и общества того времени .

Автор принадлежит к новому, молодому поколению российских философов, сформировавшемуся в бурные и сложные девяностые годы ХХ столетия. Влияние общественной идеологии, состоявшей в глубоком и прочном разделении взглядов интеллигенции и пролетариев, с тревогой ожидаемые неизбежные перемены в социально-политическом пространстве – все это явилось основополагающим при формировании философских взглядов мыслителя, выработке его принципов и мировоззренческих установок. Читаем у Белхова: «В конце августа мое бурное ликование по поводу обретенной свободы и легкости было прервано путчем и воцарением в стране ГКЧП. Утром я отправился в центр Москвы – частично по книжным магазинам, частично влекомый любопытством. По улице Горького (ныне – Тверская) троллейбусы не ходили; от площади Пушкина движение было перекрыто. Неожиданно я натолкнулся на объявление о митинге в 12 часов дня у Белого дома… Митинг воодушевил меня и дал слабую надежду, что мы победим. Я узнал, что есть центр, который объединяет Человек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) сопротивляющихся – Ельцин, Правительство России, и я пошел вместе со всеми. Нас было тысяч 5–8. У Белого дома опять состоялся митинг. Стояли танки – наши танки. Мужчин призывали записываться в отряды обороны… Безусловно, я был участником крупнейшего исторического события – падения коммунизма в России… Я рад и горд, что мне делом удалось поучаствовать в тех событиях. Я очень надеюсь, что они – начало новой исторической эпохи для России. Эпохи лучшей, чем та, что заняла первое тысячелетие ее истории» [1:226, 229]. Это пример презентации эпохи, «отрывок» которой и представляет собой данный эго-текст .

Образ эмигрантской России, тема бездомности, осознанной не как трагедия, но как неизбежный удел человека двадцатого столетия, свободного от приверженности «гнезду», переставшего быть верным слугой Отечества – все это представлено в автобиографии Н.Н. Берберовой «Курсив мой», в которой, оглядываясь на свою жизнь, она реконструирует свое прошлое в духовном и идейном контексте времени. Определяя свою жизненную и литературную позицию как антипочвенную, антиправославную и прозападную, Н. Берберова через эти характеристики выстраивает «структуру» собственной личности, противостоящей «бессмысленности и непрочности мира». Книга дает уникальную панораму интеллектуальной и художественной жизни русской эмиграции в период между двумя мировыми войнами. Вот рассуждения по аграрному вопросу: «…Крестьяне, или, как их тогда называли, мужики, были двух разных родов, и мне казалось, будто это были две совершенно разные породы людей. Одни мужики были степенные, гладкие, сытые, с масляными волосами, толстыми животами и раскормленными лицами. Они были одеты в вышитые рубашки и суконные поддевки, это были те, кто выходили на хутора, то есть выселились из деревни на собственную землю… Они в церкви шли с тарелкой, ставили у образа “Утоли моя печали” толстые свечи (хотя какая могла быть у них печаль?)… Другие мужики были в лаптях, ломали шапку, одеты были в лохмотья и лица их были потерявшие всякое человеческое выражение. Эти вторые оставались в общине, они были низкорослые, часто валялись в канаве подле казенной винной лавки…» [2:345] .

У современного мастера русской прозы М. Веллера в автобиографическом произведении «Мое дело» можно обнаружить так называемую философскую антитезу: Я и общество, Я и Они, Я и Эпоха .

«Они хотели, чтобы я спился, повесился, уехал. Я не спился, не повесился и не уехал. Я не заткнулся. Не по зубам был кляп…», – пишет М. Веллер [4:480]. У него же: «Брежневская эпоха душила нас. Печататься было невозможно…Я вышел на улицу в злобе и по слякоти Культурология пошел в винный. В России нельзя не пить» [4:507]. Для философского эго-текста характерны подобные противопоставления. Они имплицитно составляют «гордость» рассказчика, который достиг поставленной цели, бросив вызов обществу .

Серии частных впечатлений, желаний, интенций, жизненных эпизодов являются первичным фактом философской автобиографии. Все это так или иначе связано с жизнью общества, культурно-историческими особенностями периода жизни и творчества автора. Иначе говоря, речь идет о возможности реанимации биографического времени, которое является не только временем историческим, но и психологическим, т. е. связанным с некоторым «я», с действительной психической и ментальной жизнью человека. Мыслитель, при всей специфичности его ментальности, испытывает потребность в обеспечении «законсервирования» времени и своего прошлого в эго-тексте. Он как бы совершает переход в другой пространственно-временной континуум. Время, в котором пребывает автор, уже не течет и не меняется .

Таким образом, социокультурные факторы нельзя не считать основополагащими при легитимизации и опосредованности признаний и откровений мыслителя, анимизации продуктов его жизнетворчества. Философская автобиография, являясь персональным нарративом, способна репрезентировать социальное «Я». В автобиографиях содержится обмен между личным и социальным: индивидуальные нарративные конструкции тесно переплетаются с коллективными, ибо автор вписан в социум, живет в нем. Каждому последующему автору имплицитно предлагается определенный образец философствования, на основании которого он может осмыслить свою жизнь и создать новое произведение. И эта связь индивидуального и коллективного выступает основой идентичности философских эго-текстов. Посредством философских автобиографий можно «прочитать» судьбу автора в культурно-историческом и социальном аспекте .

Современный человек испытывает необходимость в фиксации личной, индивидуальной жизни. Новые социокультурные реалии, интенсивное развитие рыночной экономики, экспансия средств массовой коммуникации, каналы которой переполнены низкопробной продукцией массовой культуры и агрессивной рекламой, существенно воздействуют на духовный уклад современного российского общества, стимулируют процессы переоценки традиционных идейнонравственных ценностей. Виртуализация действительности проводит к сосредоточению времени в одной локальной точке: здесь и сейчас .

Человек как бы выпадает из пространства и подчиняется ускоренному темпу событий. Образуются противоречия между желаниями и возможностями человека и условиями жизни. Пытаясь обрести себя в Человек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) этом мире, личность проявляет интерес к прошлому, чтобы постичь настоящее и извлечь жизненные уроки. В этой связи актуально обращение к философским автобиографиям, в которых акцентируется внимание именно на проблеме самоидентификации и самовыражения .

Вопрос о мере правдивости автобиографий, в том числе – философских, менее волнует сознание, нежели мысль о том, что авторысоздатели автобиографических текстов, совершенно обычные люди, со своими проблемами, желаниями и потребностями, пусть и умеющие придавать мысли особую форму, называемую суждением .

Философская автобиография носит назидательный, поучительный характер. Мыслитель как бы оставляет своим потомкам завещание, состоящее в жизненных уроках, представленных серией эпизодов, фактов, ситуаций, ошибок и успехов. Реконструкция прошлого есть связующее звено между настоящим и будущим, но не следует забывать о том, что писать о себе может не каждый, а лишь тот, кто обладает широким кругозором, имеет собственную мировоззренческую позицию, специфический образ мысли. Философские автобиографические тексты представляют собой особый семиотический ресурс, не являющийся ни частотным, ни пропагандируемым в доступном субъекту времени и слое культуры, но являющийся, тем не менее, персонально отобранным им для самого себя и значимым с точки зрения объективизации именно его собственных смыслов и переживаний, продуктов культурного социогенеза зрелой личности .

________________

1. Белхов С. До различения добра и зла: философская автобиография .

М. : Вагриус, 2006. 623 с .

2. Берберова Н. Н. Курсив мой: Автобиография. М. : Согласие, 1999 .

736 с .

3. Бердяев Н. А. Самопознание (Опыт философской автобиографии) .

М. : Мир книги, Литература, 2006. 416 с .

4. Веллер М. Слово и судьба. М. : Аст Москва, 2008. 539 с .

5. Миронов В. В. Специфика гуманитарного знания и философия как интерпретация (деконструктивизим или конструктивизим?) // Вестник Моск. ун-та. Сер. 7. Философия. 1998. № 6. С. 3–27 .

6. Митина С. И. Философский эго-текст в культуре: репрезантивная модель. Саранск : Мордов.гос.пед.институт, 2008. 130 с .

7. Петренко Н. С. К проблеме нарратива в методологии истории // Филос. науки. 2001. № 1. С. 110–120 .

8. Трубина Е. Г. Рассказанное Я: отпечатки голоса. Екатеринбург :

Изд-во Уральского ун-та, 2002. 180 с .

–  –  –

УДК 008.070 Нарративная журналистика – это популярное явление, характеризующееся новыми методами работы с фактуальной информацией (погружение) и ее представления (в форме нарратива, с использованием художественного стиля, с глубоко личной точки зрения). Отечественная криминальная нарративная журналистика отстает от западной, т. к. российские авторы, уделяя внимание нарративной форме и использованию средств художественной выразительности, не достаточно серьезно относятся к погружению и фактографичности .

Ключевые слова: нарративная журналистика, сюжет, сцена, экспрессивность, точка зрения, фактуальность, погружение .

S. A. Bozrikova. The peculiar properties of the narrative journalism in American and Russia Narrative journalism is a popular phenomenon characterized with new methods of work with factual information (immersion) and its presentation (in narrative form, in belles-lettres style, from a deeply personal point of view). Crime narrative journalism in Russia falls behind the one in America, as Russian authors, focusing on narrative form and belles-letters style, do not take immersion and factuality seriously enough .

Key words: narrative journalism, storyline, scene, expressivity, point of view, factuality, immersion .

Нарративная журналистика – это явление, характеризующееся новыми методами работы с фактуальной информацией и ее представлением: материал добывается путем «погружения» (длительного пребывания среди героев будущей истории с целью их глубокого изучения) и излагается с ярко выраженной точки зрения, с использованием художественного стиля .

© Бозрикова С. А., 2012 Человек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) Многочисленные исследования, проведенные американскими учеными, доказывают, что журналистские нарративы оказывают на читателя большее воздействие, чем традиционные журналистские тексты. Во-первых, сама нарративная форма подобных произведений способствует их более легкому восприятию, поскольку человеку свойственно организовывать опыт посредством нарративных моделей [6:143]. Кроме того, нарративная форма «включает» нарративное воображение, т. е. читатель не просто получает информацию, но видит её в сценах. Во-вторых, осознание фактуальности прокручиваемого в голове фильма многократно усиливает эффект воздействия [8:16,18] .

Но журналистские нарративы имеют такое сильное воздействие только при условии, что читатель уверен, что все, что изложено в истории, – не вымысел [7:86]. Поэтому исследователи подчеркивают важность не только нарративной формы (это – вершина айсберга), но погружения [3:75]. Кроме того, не все темы в принципе могут быть изложены в нарративной форме. Спорт, преступление, катастрофа, война, биография – темы, обладающие наибольшим нарративным потенциалом [5:160] .

Однако вне зависимости от темы, журналистский нарратив предполагает включение следующих ключевых компонентов:

1. Структура композиции .

Традиционный журналистский текст, как правило, обладает структурой «перевернутой пирамиды» – когда информация ранжируется в соответствии со степенью значимости. Журналистский нарратив обладает драматической структурой, которая развивается по принципу возникновения, развития и кульминации конфликта, с четко очерченной сюжетной линией. Характерным признаком журналистского нарратива является воспроизведение информации в виде сменяющихся сцен, имитирующих жизнь в режиме онлайн .

2. Языковой стиль .

Традиционный журналистский текст излагается в соответствии с газетным стилем (чётко, точно), нарративный – с художественным (образно, эмоционально) .

3. Точка зрения .

Автор традиционного журналистского текста стремится к максимально обезличенной подаче информации. Автор журналистского нарратива представляет события намеренно субъективно .

Рассмотрим более подробно особенности представления информации в нарративной журналистике на примере криминальных очерков американского и российского авторов: «Hannah and Andrew» Памелы Коллофф [4] и «Мать-изувер забила скалкой четырёхлетнюю Сфера медиа дочь» Оксаны Невмержицкой [1]. Выбор криминальной тематики обусловлен интересом к ней как американской, так и российской нарративной журналистики. Сфокусируем внимание на двух основных аспектах: текстуальных особенностях криминальных очерков как журналистских нарративов и степени их фактографичности .

Компоненты журналистского нарратива

1. Структура .

Очерк Памелы Коллофф имеет структуру драматического произведения. Он включает экспозицию, завязку, развитие, кульминацию, развязку .

Экспозиция: параллельно показываются жизни Эндрю и Ганны .

Эндрю – мальчик, оказавшийся в приюте в два с половиной года, т. к .

его 18-летнюю мать-наркоманку лишили родительских прав. Ребенок отстает в развитии и считается «проблемным» из-за регулярных вспышек гнева. Ганна Овертон – миссионерка, мать четырех детей, беременная пятым, желающая взять ребёнка из приюта. Ганна с мужем Ларри хотят усыновить ребёнка с какими-либо отклонениями, у которого крайне мало шансов найти приемных родителей .

Завязка: Овертоны усыновляют Эндрю. У них получается наладить эмоциональный контакт с мальчиком. Но они не могут справиться с неуёмным желанием Эндрю все время есть (даже несъедобные вещи) и вспышками гнева, когда его разумно ограничивают .

Развитие действия: Гана попадает в аварию и вынуждена провести несколько недель в больнице. На этом фоне состояние Эндрю ухудшается: вспышки гнева из-за ограничения в еде становятся сильнее. После одной из таких вспышек гнева Ганна дает Эндрю бульон с приправой для супа. Ребёнку становится плохо. Через несколько часов он умирает в больнице от солевого отравления .

Кульминация: Ганну арестовывают. Суд решает, что Ганна Овертон била приемного сына (язвы на теле (от расчесывания во время приступов), гематомы на голове (бился о стену в припадках)) и насильно заставляла его есть соленую приправу в качестве наказания за непослушание. Женщину осуждают на пожизненный срок, разлучая до конца жизни с пятью детьми .

Развязка: оказывается, прокурор умышленно не представил суду документы и свидетелей, подтверждающих, что Ганна пыталась спасти ребёнка, а не убить. Адвокат подает петицию в высший апелляционный суд .

Очерк включает представление информации в форме сменяющихся сцен. Например, Памела Коллофф не просто сообщает, что у Человек. Культура. Образование.

2012 / № 3 (5) ребёнка часто случались вспышки гнева, но одна из таких вспышек иллюстрируется «в режиме онлайн»:

Andrew asked if he could have lunch, and Hannah told him that he needed to wait; Larry was bringing them something to eat, she explained, and he would be back in a few minutes .

Andrew flew into a rage. He defecated on the floor of his bedroom, then smeared feces on the bed, the dresser, and the walls .

Larry attempted to restore order upon his return, putting Andrew’s soiled sheets in the garbage and hosing off the boy and his foam mattress in the backyard. While Larry tried to scrub down the bedroom, Andrew pulled his sheets out of the trash several times, despite repeated warnings not to do so. Losing his patience, Larry took the sheets to the family’s fire pit and burned them .

Сразу после этой сцены идет сцена, где Ларри Овертон объясняет журналисту свое поведение:

“Not the brightest thing to do,” Larry conceded. “But I was frustrated. The sheets were filthy, and he was getting poop everywhere. I made sure that he saw that we had an identical set of Spider-Man sheets so he would calm down.” Очерк Оксаны Невмержицкой также имеет структуру драматического произведения .

Экспозиция: Вероника Ходырева живет с мужем и двумя детьми .

Мать ведет разгульный образ жизни. Воспитанием детей занимается отец .

Завязка: В. Ходырева бросает мужа со старшим сыном и начинает новую жизнь с Геннадием Дорофеевым, от которого беременна, и с дочерью Машей. Дочь от первого брака ей в тягость .

Развитие действия: Мать жестоко обращается с Машей. На замечания свекрови и мужа реагирует ещё большей жестокостью по отношению к дочери. Рождается совместный ребёнок. Мать категорически запрещает Маше приближаться к младенцу .

Кульминация: Маша подходит к ребёнку, за что мать жестоко избивает её и ставит в угол. Через несколько часов Маша умирает .

Развязка: Веронику Ходыреву осуждают на 20 лет лишения свободы. Она пытается опротестовать этот вердикт, но Верховный суд оставляет его без изменений .

Очерк Оксаны Невмержицкой также включает сцены, представляющие события примерно в том же темпе, в котором они должны были происходить в реальной жизни.

Например, так автор иллюстрирует неадекватно жестокое поведение матери:

— Машенька, будешь супчик кушать? – Ирина Борисовна заглянула в спальню, где сидели Машенька и Вероника с младенцем .

Сфера медиа — Буду! – радостно вскочила малышка .

Но тут ее перехватила Вероника .

— Разве я разрешала тебе куда-то идти?! – прорычала она .

Девочка испуганно съежилась, но бабушка решительно встала на ее защиту .

— Что ты за изверг такой?! – набросилась она на невестку. – Что, и покушать ребенку нельзя?!

Ирина Борисовна все же увела Машеньку на кухню, но последнее слово осталось за Вероникой .

— Вернешься ты у меня еще обратно в спальню! – с явной угрозой сказала она дочери, заглянув на кухню .

Таким образом, оба криминальных очерка по структуре соответствуют требованиям нарративной журналистики .

2. Языковой стиль .

Язык очерка Памелы Коллофф отличается эмоциональной насыщенностью. Главным образом, выразительность создается эмфатическими конструкциями (лексическими и грамматическими) .

Perplexed, Larry installed a baby monitor equipped with a video camera in the boys’ room so that he and Hannah could observe if Andrew was wandering into the kitchen at night. It was while watching the monitor that Hannah saw him trying to eat part of his foam mattress and paint off the wall .

В первом предложении наблюдаем пример инверсии (грамматическая эмфаза): вынесение второстепенного члена – причастия II – на первое место с целью его эмоционального выделения. Во втором предложении – использование эмфатической конструкции it was …

that (лексическая эмфаза) для усиления придаточного предложения:

именно во время просмотра записи видеокамеры родители узнали, что Эндрю ест несъедобные вещи .

Hannah did describe how she and Larry had at first tried to treat the boy’s symptoms themselves, often volunteering more information than the detective had asked for .

В данном предложении, чтобы подчеркнуть готовность Овертонов сотрудничать со следствием, использовано усилительное do (грамматическая эмфатическая конструкция) .

Язык очерка Оксаны Невмержицкой также эмоционально экспрессивный. Большую роль в тексте играет использование выразительных средств синтаксиса: экспрессивных пунктуационных приемов. Для усиления части нарратива, которую необходимо особым образом выделить, используется восклицательный знак, заключенный в скобки.

Следующие примеры подчеркивают жестокость матери по отношению к девочке:

Человек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) После страшного избиения, выдержать которое под силу не каждому взрослому, Машенька еще три с половиной часа (!) простояла в углу – без слез, без крика, без жалоб… Эксперты насчитали на теле маленькой девочки 46 (!) следов от ударов .

Многоточие передает затрудненность речи, вызванное большим эмоциональным напряжением. Особенно эффективно многоточие передает эмоциональность, когда ставится не в конце, а в середине предложения .

В своей низости Вероника дошла до того, что вину за произошедшее попыталась свалить на… покойную четырехлетнюю крошку .

Вместо того чтобы познакомить четырехлетнюю дочку с маленьким братиком, Вероника категорически запретила ей даже приближаться к ребенку. … Войдя в спальню, Вероника буквально остолбенела от гнева: негодная девчонка стояла возле малыша. В одной руке она держала его пустышку, а пальцем второй руки… трогала его личико!

Также наблюдаем обильное использование лексических и морфологических выразительных средств. Например, бешенство, в которое впала женщина при виде старшей дочери у кроватки младенца, описано с помощью метафоры: Разъяренной фурией женщина метнулась на кухню, где схватила увесистую скалку .

Описывая издевательства Вероники Ходыревой, для усиления чувства жалости к девочке, автор использует уменьшительноласкательные слова по отношению к ней: «…беспорядочные удары приходились куда придется – по голове, по спинке…», «Выдохшись, истязательница отпустила свою маленькую жертву и велела ей идти в угол. Машенька же, одуревшая от побоев, на дрожащих ножках потопала на кухню», «А потом робко шепнула папе, что у нее болит спинка и ручка» .

Таким образом, оба очерка представляют эмоционально насыщенные нарративы о гибели детей. Экспрессивность создается выразительными средствами разных уровней .

3. Точка зрения .

Памела Коллофф в своем криминальном очерке описывает события гибели ребенка намеренно субъективно, встав на позицию родителей: смерть ребенка случайная, а не насильственная. Хотя в очерке звучат мнения представителей обеих сторон, большую часть текстового пространства автор отдает голосам защиты. Даже обвинительные факты представляются таким образом, что защищают Овертонов. Например, приводя показания медсестры Патриции Гонсалес о том, что когда Эндрю оказывали первую помощь, Ганна улыбалась, автор сообщает, что эти показания давались не сразу, а через год после слуСфера медиа чившегося, а за этот год в СМИ и в интернете развернулась активная кампания по обвинению приемной матери .

Patricia Gonzalez, a nurse at the urgent care clinic, told the jury that Hannah had not behaved like a panic-stricken parent and had “had a smile on her face” as she performed CPR on the boy. … Gonzalez had never made a statement to police and was testifying from memory after nearly a year’s worth of negative media coverage … .

Оксана Невмержицкая в своем криминальном очерке встает на сторону погибшей девочки и описывает события, обвиняя в смерти ребенка мать. Негативное отношение автора к матери и жалость к ребенку проявляется на различных языковых уровнях. Например, позиция автора отражается в номинации персонажей: мать девочки автор очерка называет Ходыревой, Вероникой, женщиной, матерью, истязательницей, а саму девочку – (бедной) Машенькой, маленькой дочкой, маленькой жертвой, маленькой страдалицей .

Таким образом, оба автора стремятся не к максимально обезличенному, объективному представлению информации, а, напротив, к субъективному, открыто выражающему их точку зрения .

Проанализировав ключевые компоненты американского и российского криминального очерков, мы приходим к выводу, что, с точки зрения формы, оба текста отвечают требованиям нарративной журналистики .

Степень фактографичности Выше мы уже отмечали, что журналистский нарратив имеет большее, по сравнению с традиционным журналистским текстом, воздействие только при условии, что читатель уверен, что все, изложенное в истории, – не вымысел .

Стремясь к высокой степени фактографичности, американские журналисты зачастую нарушают определенные этические правила .

Например, для погружения читателя в мир истории, 47,6 % американских журналистов считают допустимым использование личных документов (письма, фотографии и т. д.) без согласия владельцев, и только 4,9 % российских журналистов считают это приемлемым; 43,1 % американских журналистов, против 1 % российских, считают допустимым раскрывать имена лиц, которые по соображениям права и этики разглашать нельзя (например, жертв преступлений) [2:396] .

Таким образом, американские журналисты чаще нарушают этические нормы, но, благодаря этому, их криминальные очерки получаются более проникновенными; российские журналисты более привержены этическим нормам, что отражается в более низкой степени фактуальности их криминальных очерков .

Человек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5)

Проиллюстрируем приведенные выше данные нашими примерами .

Для создания максимально достоверного очерка “Hannah and Andrew”, Памела Коллофф на достаточно долгое время погрузилась в жизнь героев истории. Свое погружение автор отметила включением себя в мир истории. Так она описывает свой приезд в тюрьму: «Hannah and I discussed her case and the anguish that had consumed her following Andrew’s death. “I spent many nights beating myself up over ‘Could I have done this or could I have done that?’” Hannah told me, staring at her hands…» и к Ларри с детьми: «As Larry stood in the kitchexcited to have a visitor showed me en and peeled potatoes, the kids around their house, pointing out their favorite hiding places and the plaster cast of their footprints in the hallway, which includes the letter A for Andrew». В журналистском нарративе представлены выдержки из многочисленных интервью с участниками истории, выдержки из различных документов .

Несмотря на нарративную форму и обилие выразительных средств, данный криминальный очерк представляет фактографическое произведение: все имена, цифры и т. п. – реальные .

Создание криминального очерка Оксаны Невмержицкой также потребовало от нее погружения в мир героев и документов: приводятся результаты экспертиз, выдержки из допросов, приговора суда .

Однако у нас возникают сомнения в фактуальности данного криминального очерка. Во-первых, Оксана Невмержицкая, в соответствии с журналистской этикой, не называет реальные имена участников истории, а заменяет их на вымышленные. Использование нереальных имен существенно снижает степень доверия ко всей информации, представленной в тексте: если изменены «неудобные» имена, возможно, изменены и другие «неудобные» факты. Во-вторых, российская журналистка не включает себя в историю как персонажа, т. е. автор, встав на защиту одной из сторон преступления, все же смотрит на события не с позиции участника, а «сверху» .

Проанализировав криминальные очерки американского и российского авторов, мы приходим к выводу, что, с точки зрения формы, криминальные очерки как американского, так и российского авторов отвечают требованиям нарративной журналистики, т. е. материал изложен в соответствии с сюжетной линией, с использованием художественного стиля, с ярко выраженной точки зрения; с точки зрения фактографичности, американский очерк является более достоверным, чем российский, поскольку американский журналист большее внимание уделяет погружению и описанию подробностей, чем отечественный автор .

–  –  –

Таким образом, на сегодняшний день российская криминальная нарративная журналистика отстает от американской из-за недостаточного внимания, уделяемого отечественными журналистами методам работы с материалом .

________________

1. Невмержицкая О. Мать-изувер забила скалкой четырёхлетнюю дочь // Криминал» № 6 (614) 28.01.2010 г. URL:

http://www.allkriminal.ru/614 .

2. Панкратов В.А. История зарубежной журналистики (Курс лекций) .

Ставрополь : СтавНИИГиМ, 2003 .

3. Agar M. Text and Fieldwork: Exploring the excluded Middle // Journal of Contemporary Ethnography, Vol. 19, No. 1, April 1990, p. 73-88 .

4. Colloff P. Hannah and Andrew // Texas Monthly, 1.01.2012. Available at: http://www.texasmonthly.com/2012-01-01/feature2.php

5. Ricketson M. Writing feature stories: how to research and write newspaper and magazine articles: CMO Image Printing Enterprise, 2004. 284 p .

6. Sharp L. McGaffey. Creative Nonfiction Illuminated: CrossDisciplinary Spotlights. Ph.D. dissertation, The University Of Arizona, 2009 .

157 p .

7. Whitt, J. Awakening a social conscience: the study of novels in journalism education // Asia Pacific Media Educator, Issue № 18, 2007, p. 85-100 .

Available at: http://ro.uow.edu.au/apme/vol1/iss18/8

8. Whiteman G. and Phillips N. The Role of Narrative Fiction and SemiFiction in Organizational Studies: ERIM Report Series Research In Management, 2006. 29 p. Available at: www.erim.eur.nl

–  –  –

Анализ семиотических моделей рекламы как способа повышения эффективности коммуникативного взаимодействия между брендом и покупателем УДК 003.80 В статье рассмотрены семиотические модели рекламы, созданные известными семиотиками XX в. – Роланом Бартом, Умберто Эко и Джудит Уильямсон, а также тесно связанная с ними теория мифа. На конкретных примерах рекламных роликов анализируются особенности каждой модели и их влияние на возможное поведение © Казакова К. А., 2012 Человек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) покупателя. С точки зрения семиотики и коммуникации выделены ключевые области взаимодействия между брендом и покупателем, правильное воздействие на которые формирует благоприятное отношение к торговой марке .

Ключевые слова: коммуникация, бренд, реклама, семиотика, семиотические модели рекламы .

Karina A. Kazakova. Semiotic analysis of advertising models as a way to improve the efficiency of communicative interaction between the brand and the customer The article considers the semiotic model of advertising, created by famous semioticians the 20th century - Roland Barth, Umberto Eco and Judith Williamson, as well as the closely connected with them theory of myth. The features of each model and their influence on the possible behavior of the buyer are analyses on the concrete examples of commercials .

The key areas of interaction between the brand and the buyer, the proper influence on which forms a favorable attitude to the trade mark, allocates from the semiotic position and communication .

Key words: communication, brand, advertising, semiotics, semiotic model of advertising .

Одной из самых дискуссионных проблем в области связей с общественностью является проблема создания и продвижения новых брендов на рынке услуг. В условиях переизбытка товаров сегодняшнего потребителя трудно чем-либо удивить, и поэтому перед производителями всё чаще остро встаёт вопрос об успешности позиционирования своих торговых марок в глазах покупателя. Данная проблема решается в основном при помощи маркетинговых и рекламных методов. Представляется необходимым осветить обозначенную проблему с точки зрения теории коммуникации .

В современной коммуникативистике существует направление под названием «символьная коммуникация», которая определяется как использование слов, букв, символов или аналогичных средств для получения информации об объекте или событии. Обратимся к анализу семиотических моделей рекламы, существующих в современной теории коммуникации. Одним из первых к семиотическим моделям рекламы обратился французский семиотик Ролан Барт. В 1964 году он сделал анализ рекламного плаката фирмы «Пандзани», считающийся сегодня классическим. На нем из раскрытой сетки для провизии выглядывали: две пачки макарон, банка с соусом, помидоры, лук, перцы, шампиньоны и другие продукты. Если сами продукты были в желтоСфера медиа зеленых тонах, то фоном им служил красный цвет. Попытаемся выделить те сообщения, которые содержатся в данном изображении .

Первое из этих сообщений имеет языковую субстанцию и дано нам непосредственно, то есть высказано на естественном языке: оно образовано подписью под рекламой, а также надписями на этикетках .

Как указывает Барт, код этого сообщения есть не что иное, как естественный язык, в данном случае – французский, и чтобы расшифровать сообщение, требуется лишь умение читать и знание языка [1:299]. Но это языковое сообщение можно представить в виде двух компонентов: само название фирмы («Пандзани») и дополнительное значение, которое появляется благодаря языковой форме этого знака

– так называемая «итальянскость». Таким образом, отмечает Барт, языковое сообщение имеет двойственный характер – одновременно денотативный (то есть предметный) и коннотативный (ассоциативный). Тем не менее имеется лишь один знак – знак естественного (письменного) языка, и мы будем говорить о наличии одного сообщения. Назовём первое сообщение языковым сообщением .

Второе сообщение – это «поход на рынок», которое выражается в изображении приоткрытой сумки свежих продуктов, из которой, словно из рога изобилия, на стол сыплется провизия. Второе сообщение в свою очередь предполагает наличие двух эмоциональноценностных представлений: представление о свежих продуктах и о домашнем способе их приготовления. Назовём это сообщение иконическим .

Третье сообщение – набор цветов на плакате, выражающий уже упомянутую «итальянскость» в соответствии с цветами итальянского флага .

Таким образом, проанализировав изображение на описанном плакате, мы можем выделить два основных типа знаков: это знаки визуальные и знаки вербальные. Возникает совершенно логичный вопрос: какова сила воздействия этих знаков на потребителя? Согласно Р. Барту, на практике мы сначала читаем изображение, а не вербальный текст. Функция же языкового сообщения по отношению к визуальному образу заключается в закреплении и связывании текста с изображением [1:304]. Иная позиция представлена У. Эко. С точки зрения Эко, реклама всегда пользуется визуальными знаками с устоявшимся значением, провоцируя привычные ассоциации, возникающие у большинства. Например, изображение молодой супружеской пары с ребенком отсылает к мысли о том, что нет ничего прекраснее семейного счастья, и, следовательно, к аргументу: если это счастливое семейство пользуется этим продуктом, то почему этого не делаете вы? [5:58] .

Человек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) Таким образом, рекламное изображение включает в себя символы, представляя собой результат взаимодействия вербальных и невербальных кодов. Задачей невербального кода является создание яркого образа в сознании покупателя, а вербальный код призван закрепить и уточнить созданный образ. Иными словами, рекламу можно рассматривать как вариант прикладной семиотики. С точки зрения коммуникативного взаимодействия можно проиллюстрировать такой подход следующим образом: общеизвестно, что уникальным коммуникативным элементом является понятие «бренд», то есть раскрученная торговая марка. Бренд позволяет привязывать продукт к тому или иному объекту символического мира. Например, сигареты «Мальборо» – ковбой; зубная паста «Колгейт» – белые зубы; йогурт «Активия» – стройная фигура; бритва «Джиллет» – гладкая кожа; сотовая связь Tele-2 – дешёвые звонки .

Второй моделью, заслуживающей внимания в рамках данной проблемы, является модель итальянского семиотика Умберто Эко .

Выделяя вслед за Романом Якобсоном ряд функций языка, Эко рассматривает в качестве наиболее значимых эмотивную и эстетическую функции [5:179], используя в качестве примера рекламу мыла «Камей». В ней мужчина и женщина изучают картины на одном из самых престижных аукционов – лондонском Сотбис. Мужчина смотрит на женщину, которая, почувствовав этот взгляд, отводит глаза от каталога. Что касается коннотаций, то есть дополнительных значений языковой единицы, то здесь следует целый набор сообщений. Женщина красива, богата, образованна, поскольку присутствует на выставке Сотбис. Мужчина мужественен, уверен в себе, тоже богат. Умберто Эко отмечает: «Все это придает сцене легкую эротическую окраску .

Оба обаятельны, но поскольку именно женщина привлекла внимание мужчины, чары по преимуществу исходят от нее. Поскольку уточняющее смысл изображения словесное сообщение утверждает, что источником очарования является запах мыла Камей, то иконическая тема обогащает словесный ряд при помощи двойной метонимии с функцией отождествления: «кусок туалетного мыла + флакон духов»

означает «кусок мыла = флакону духов» [5:185–186] .

С такой же позиции можем рассмотреть другой ролик, рекламирующий этот же бренд. Действие происходит в вагоне поезда с сидячими местами. Вагон новый, красивый, так и сияет чистотой. С противоположных дверей к креслам, стоящим спинками друг к другу, движутся парень и девушка. Не глядя друг на друга, они занимают места и вагон трогается. Далее мы наблюдаем, как парень, уловив, по замыслу авторов ролика, запах мыла «Камей» исходящий от девушки, поворачивается к ней, в этот же самый момент она поворачивается к Сфера медиа нему, и их лица почти соприкасаются, а взгляды устремлены друг на друга. Здесь мы снова видим две доминанты: эстетическую (красивая внутренняя обстановка) и эмотивную (выражена в той самой эротической составляющей, которая возникает благодаря аромату «Камей») .

Все остальные рекламные ролики мыла «Камей» построены по аналогичному принципу. В них всегда присутствуют двое, оттенок красоты и богатства и сопутствующая им доля скрытого эротизма .

Третья концепция, которую мы подвергнем анализу в нашей статье, – это концепция профессора Мидлсекского университета Джудит Уильямсон. Она считает, что реклама выполняет функцию, которую выполняют также искусство и религия. Это функция создания структур значений. Она объясняет это тем, что недостаточно принимать во внимание характеристики рекламируемых объектов, нужно учитывать то, что эти значения значат для нас. Происходит соединение типов объектов и типов потребителей: бриллианты трактуются не в аспекте символизма каменной скалы, а в человеческом измерении, например, вечной любви. В результате создается необходимый знаковый продукт. То есть реклама выступает в идеологической плоскости трактовки себя и мира .

Джудит Уильямсон говорит в этом случае, что техника рекламы состоит в создании корреляции между чувствами, ощущениями и материальными объектами, то есть недостижимое привязывается к достижимому. Например, чувство счастья или женская красота связываются с духами, а уверенность в себе, дружеское расположение другого и т. д. с кофе, жевательной резинкой и прочим .

Как отмечает Г. Почепцов, реклама принципиально строится в подобном неоднозначном поле эмоционального, поскольку любые рациональные доводы поддаются критике. В эмоциональном поле формулируются сообщения, с которыми все равно согласно большинство. Никто не станет противоречить тому, что, например, мужественность – это признак мужчины. Новой вводимой информацией при этом становится переход на объект, который призван символизировать это качество. Но тут потребитель почему-то легко идет на подобные корреляции. Этот переход в символический мир оправдан еще и тем, что на уровне объектов одного типа между ними очень трудно найти реальные отличия. Стиральные порошки, пиво, джинсы, сигареты и т. д. практически подобны, и потребитель не может видеть различий между ними. По этой причине единственной сферой, где возможно создание этих различий, становится символический мир .

Нам все равно нужны различия для принятия решения о покупке. Это различие задается в иной плоскости [3:71] .

Человек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) Дж. Уильямсон говорит также еще об одной функции рекламы – это перевод ситуации потребления в ситуацию производства: «Окончание рекламы (заставляющее нас покупать) превращается в начало – с ним начинаются все эти удивительные события» [8:141]. Это нечто магическое, что снова-таки создает ситуации вне контроля человека .

Уильямсон обнаруживает две интересные рекламные структуры: в первом случае предмет символизирует людей, во втором – люди символизируют предмет. Первый случай достаточно распространен, например, раскрытая коробка шоколадных конфет предполагает наличие того, кто начал их есть. В качестве примера можно также привести рекламу пива «Три медведя». Или такой пример: сцены с женщиной предполагают наличие в качестве отсутствующей фигуры зрителя-мужчины. Во втором случае, например, два человека пьют отсутствующее пиво из пустых бокалов, поскольку их любимого сорта нет .

Дж. Уильямсон вообще видит в подобном типичный для рекламы обмен: «Любая реклама предполагает замену, они все обменивают нечто имеющееся на что-то отсутствующее» [8:87] .

Есть еще один аспект рекламы, отмеченный Дж. Уильямсон .

Деньги, которые нужны для покупки продукта, оказываются спрятанными в рекламной коммуникации. Все эти эмоциональные характеристики, о которых шла речь, приходят к нам вместе с продуктом, не с деньгами. При этом воздействие идет по более тонкому пути, то есть Вы не просто покупаете продукт, чтобы стать частью группы, которую он представляет; вы должны чувствовать, что вы уже, естественно, принадлежите к этой группе, следовательно, вы купите его. Выбор продукта делается не в магазине, вы заранее признаете себя принадлежащим определенной социальной группе, которая признает данный бренд .

Рекламный текст воссоздает свой вариант мира, который не повторяет характеристики мира реального, а усиливает их. Значимость каждого рекламируемого объекта в этом символическом мире утрированно возрастает. Если речь идет о «чае», то именно чай оказывается способным решить проблемы социального, а не только физиологического толка. Например, реклама чая «Беседа», говорящая нам: «Беседуйте на здоровье», или реклама чая «Тесс» со слоганом «Общайся

– согревайся». Реклама повествует об объектах желания, поэтому она и обладает для нас определенной привлекательностью. Мир желаний

– это и есть мир рекламы .

Возникает вопрос, как же проанализированные концепции работают на практике? Рекламное сообщение, которое получает потребитель – это не простой набор слов, но и культурный смысл, связанный со словами и изображениями. Г. Фоксол, Р. Голдсмит, С. Браун, автоСфера медиа ры книги «Психология потребителя в маркетинге», отмечают, что «восприятие товаров и услуг отчасти зависит от стимулов, которые воздействуют на потребителя, а отчасти от того, каким образом эти стимулы сами потребители наполняют смыслом» [4]. С точки зрения Яна Эллвуда, смысл рекламного сообщения воспринимается не только по его осязаемому, но и по символическому содержанию [6:88] .

Остановимся подробнее на теории мифа. Её можно рассматривать как теорию среднего уровня, которая базируется на общей теории значения в семиотике и одновременно с этим становится основой для прикладных исследований и кинологии конструирования мифов в журналистике, рекламе, паблик рилейшнз, политической борьбе .

Миф (от греч. mythos) – это сказание, передающее представления древних народов о происхождении мира и явлений природы, о богах и легендарных героях. В обыденном сознании миф – это вымысел, не соответствующий реальности. Современные мифы говорят обо всех важных явлениях в жизни людей, о семье, успехе, политике и т. д.

[7:

32] .

Для понимания мифов важен подход Р. Барта: мифом может быть всё, что представляет для кого-то интерес. Важен не сам объект, а то, как о нем сообщается. Миф у Барта – это способ понимания и представления объекта интереса. То есть, опираясь на мнение Р. Барта, можно охарактеризовать миф как коммуникативную систему, цепочку связанных и определенным образом окрашенных представлений .

При рассмотрении мифа, Барт добавляет такую черту, как императивность: «Миф носит императивный, побудительный характер, отталкиваясь от конкретного понятия, возникая в совершенно определенных обстоятельствах, он обращается непосредственно ко мне, стремится добраться до меня, я испытываю на себе силу его интенции, он навязывает мне свою агрессивную двусмысленность» [1:90]. Миф обладает возможностью превращения сказания в естественное, природное явление, в которое люди верят как в реальность. Высший уровень мифотворчества – умение «сделать сказку былью». Потребитель мифа должен принять его содержание за истинное, само собой разумеющееся естественное явление. Например, правительство объясняет причины бедности нехваткой денег или инвестиций в стране. Такой миф нужен для того, чтобы убедить бедное большинство потерпеть, затянуть пояса, надеяться на улучшение, и то время как богатое меньшинство имеет возможность наслаждаться жизнью уже сейчас .

Общество в таком случае превращается в область хождения мифических значений. Богатые и власть имущие пытаются выдавать их за естественное состояние, не выпячивая свои «неестественные состояния». Но если народ верит мифам, то можно и красоваться своими боЧеловек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) гатствами, потому что это считается нормальным состоянием королей, звезд экрана или удачливых дельцов. Журналисты с помощью пера и микрофона участвуют в мифотворчестве и помогают мифам утверждаться в сознании людей или выступают с их критикой и разоблачениями .

По характеру социального функционирования исследователи выделяют мифы доминирующие, оппозиционные и компромиссные, призывающие к согласию и единству в обществе [7:33]. В эту классификацию укладываются многие аспекты современного социума, поскольку от типа мифологизации зависит трактовка тех или иных событий общественной жизни, что позволяет с большей или меньшей успешностью манипулировать общественным мнением. Например, на милицию, разгоняющую демонстрантов, молено смотреть как на спасителей порядка или как на душителей свободы, а предпринимателей представлять как работодателей-благодетелей или как эксплуататоров-грабителей народа и т.п .

Мифы используются и конструируются в журналистике, рекламе, PR применительно ко всем сферам жизни – экономике, политике, культуре. Примеры мифодизайна в рекламе многочисленны. Например: «Баунти возвращает в мир гармонии и красоты»; «Бочкарев – правильное пиво», «Данон – небесный вкус сливок, взбитых тысячу раз»; «Домик в деревне» (миф о деревенской жизни); «Жилетт – лучше для мужчины нет»; «Масло “Злато” на чудеса богато»; «Финт – только для тех, кто вправду крут»; «Петр I – всегда первый»; «Пиво “Пит” для умных людей» (Эйнштейн); «Очаково – живительное пиво» (аналог сказочной живой воды), «Чай “Липтон” – буря эмоций, прилив новых сил, желание творить и добиваться успеха». Компания «Кока-кола» культивирует миф о том, что этот напиток был изначально придуман как лекарственное средство. Постоянное повторение этого приводит к тому, что «Кока-кола» воспринимается как нечто более полезное, чем просто лимонад, утоляющий жажду, а компания в целом – как организация с очень давними традициями, приносящими пользу человеку .

Таким образом, мифы представляют собой действенные способы кодирования и декодирования истинного, скрытого смысла рекламных сообщений. Используя мифы, можно передавать более глубокий, богатый смысл, соответствующий задуманной идее сообщения, намного быстрее и точнее, чем посредством простого текста. Для достижения положительного результата нужно пользоваться знакомыми потребителю кодами и символическими образами .

Областями культуры, наиболее богатыми символическими образами, являются: наука, закон, образование, спорт, общество, искусство, Сфера медиа поп-культура, мода, религия, финансы, юмор и прочее. Восприятие символических образов этих сфер жизни носит универсальный характер для всех групп потребителей. Наиболее заинтересованные в каждой конкретной сфере потребители пользуются ими для формирования и проявления своей индивидуальности перед самим собой и окружающими. Аналогично и торговые марки должны использовать определённые коды для демонстрации своей ценности перед соответствующими целевыми потребителями .

В завершении отметим, что для того, чтобы быть успешным, бренд должен развивать индивидуальность человека, доставлять удовольствие для самосознания. Положительные эмоции у потребителя возникают либо в процессе непосредственного употребления товаров конкретной марки, либо в процессе общения с рекламой, в информации которой отражен характер бренда. Положительную связь между брендом и потребителем можно выразить как следующую последовательность: потребитель слышит – видит – чувствует = результат, связанный с товаром. Таким образом, формируются отношения между потребителем и брендом .

Эти отношения зависят от представлений покупателя и его ожиданий и получении положительных эмоций от приобретения товара.

В зависимости от символического содержания бренда возможны три вида отношений с потребителем:

– эмоциональные отношения формируются на основе чувств, вызываемых у потребителя брендом (положительных и отрицательных эмоций);

– поведенческие отношения можно рассматривать как действия потребителя, вызванные мотивированием бренда к практическому результату, т. е. как намерение приобрести товар;

– рациональные отношения формируются на основе знания, оценки, убеждения и осведомленности покупателя о бренде, В процессе функционирования бренда все виды отношений тесно переплетены. От того, насколько правильно сформирована символика бренда, зависит их гармоничное взаимодействие. В конечном счете, от этого зависит эффективность и полноценность бренда .

________________

–  –  –

3. Почепцов Г. Теория коммуникации. М. : Рефл-бук Ваклер, 2001 .

4. Фоксол Г., Голдсмит Р., Браун С. Психология потребителя в маркетинге. СПб. : Питер, 2001. URL: http://www.piterpress.ru/attachment.php?barcode=978531800159&at=exc&n=0

5. Эко У. Отсутствующая структура. Введение в семиологию. СПб. :

Петрополис, 1998 .

6. Эллвуд Я. 100 приёмов эффективного брендинга. СПб. : Питер, 2002 .

7. Яковлев И. П. Современные теории массовых коммуникаций .

СПб. : Роза мира, 2004 .

8. Wilcox D.L., Nolte L.W. Public Relations writing and media techniques .

N.Y., 1995 .

–  –  –

Лексические новообразования в текстах газетной публицистики:

лингвокреативная специфика УДК 070 Статья посвящена исследованию функционирования лексических новообразований в текстах газетной публицистики. В ней рассматриваются особенности нового языкового материала. Среди наиболее значимых выделено увеличение числа различного рода композитов .

Это в первую очередь разнословные сложения, отражающие все сферы современной жизни. К инновационным тенденциям отнесены также активизация аббревиации, универбизации и рост окказионального словотворчества .

Ключевые слова: тексты газетной публицистики, словотворчество, язык газеты, лексические новообразования, продуктивные модели новых слов .

L. I. Plotnikova. New forms of language in newspaper journalism:

linguistic creative specificity The article is devoted to study of new lexical forms in the language of newspaper. The following is considered in the article: peculiarities of new language material. One of the most significant is the increasing number of various types of composites. At first it concerns the composition of different words reflecting all the spheres of modern life. The activation of abbrevia

–  –  –

tion, univerbalization and the grows of occasional word creation also refer to the innovations .

Key words: newspaper journalism, word formation, newspaper language, lexical innovations, productive models of new words .

По образному определению В. А. Звегинцева, текст – это «лингвистическая вселенная» [4:79], что свидетельствует о безграничности проблематики его изучения и, вместе с тем, о необходимости комплексного подхода к его исследованию. Оставив в стороне вопросы, связанные с проблемами определения лингвистического статуса текста, обратим внимание на то, что «многочисленные формулировки понятия «текст», отличаясь деталями, едины в выделении сущностных признаков текста: целостность, связность, включенная в него тем или иным способом информация о говорящем и адресате, о ситуации общения, обработанность речетворческого материала в соответствии с законами и нормами языка» [11:67] .

Согласно концепции Г. О. Винокура, вопрос о принципах изучения языка зависит от функциональной специфики анализируемых текстов. Противопоставляя художественный/нехудожественный (поэтический/ практический) язык, он характеризует поэтический язык как язык в особой (художественной, эстетической, поэтической) функции, когда язык сам по себе предстает как искусство, как «особый модус действительности», формирующийся «вторичной мотивированностью прямых значений языкового знака» [3:33] .

Особенности менталитета и культуры народа находят отражение, прежде всего, в словарном составе языка. Устоявшееся, прочно закрепившееся в языке слово отражает объективно существующую картину мира. Лексические новообразования, связанные, как правило, с динамическими языковыми процессами, позволяют определить основные явления и тенденции, характеризующие язык наших дней. Более того, анализ созданных автором слов свидетельствует о том, что они тематически отражают все изменения, происходящие в различных сферах современной жизни. Следовательно, можно говорить о том, что лексические инновации способствуют интерпретации явлений действительности и пониманию специфики их восприятия в определенной лингвокультурной общности. Особенности новых номинаций, как и закрепившихся в языке слов, связаны со своеобразием национальной культуры народа, потому что в их использовании отражается национально-культурное видение мира .

В языковой картине мира выделяют общие черты, характерные для любого языка, и специфические черты, которые являются отражением национальных особенностей отдельного языка. К последним Человек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) можно отнести и новообразования, которые отражают все перемены, происходящие в жизни российского общества, и являются «номинативными последствиями» социальных изменений. Политические и экономические преобразования, происходящие в России в последние десятилетия, изменили язык средств массовой информации. Газета, как один из видов СМИ, не только фиксирует ежедневные события, но и оперативно регистрирует новый языковой материал. Чтобы привлечь внимание как можно большего числа читателей к описываемой проблеме, автор не только представляет тот или иной фактический материал, но и использует самые разнообразные средства для достижения поставленной цели. Одним из таких средств, позволяющих, с одной стороны, привлечь внимание читателя к предлагаемому материалу, а с другой – образно, ярко и нестандартно описать важные процессы, происходящие в обществе, являются новообразования, созданные самим автором или услышанные им в живой разговорной речи .

Говоря о новых словах на газетной полосе, необходимо учитывать, что газетный текст – это журналистский текст, который является неоднородным в плане жанровых разновидностей. Он «подвергается влиянию художественной, научной, официально-деловой и разговорной речи» [1:283], «вбирая в себя достижения речевой культуры всех сфер речевой практики общества» [8:159] .

Новообразования, извлеченные из различных текстов газетной публицистики, можно условно разбить на две группы: 1) новые слова, которые отражают социально-политические процессы, происходящие в стране в настоящее время. Эти слова образуются, как правило, по продуктивным словообразовательным моделям и получают распространение в общем языке, обозначая новые общественно-политические отношения, развитие новых технологий, отраслей науки, но не получили еще фиксации в толковых словарях; 2) индивидуальноавторские новообразования, или окказионализмы, характеризующиеся единичным, неузуальным образованием .

Анализ слов первой группы позволил заключить, что своеобразной приметой нашего времени являются новообразования со значением отвлеченного признака: гейскость, зацикленность, зашлакованность, зашумленность, мафиозность, малообеспеченность, невзвешенность, страшность. Каждое из подобного рода слов по-своему характеризует определенные явления нашей действительности. Такие слова создаются довольно активно в современном русском языке, о чем свидетельствуют различные исследования: «растет класс существительных абстрактных с суффиксами -ость и -изм…» [2:138]. «Высокопродуктивны в РР также отадъективные существительные с суфСфера медиа фиксом -ость, обозначающие отвлеченный признак… Слова на -ость производятся и от качественных, и от относительных прилагательных. В первом случае они обозначают: нечто, наделенное данным признаком (отяготительности, заразности, необыкновенности); во втором – нечто – предмет или класс предметов – относящееся к разряду предметов, послуживших производящими для прилагательного, от которого образовано существительное на -ость. В этом случае слово на -ость формально соотнесено с прилагательным – синтаксическим дериватом, а по смыслу – с лежащим в его основе субстантивом (изюмность, молочность и т. п.)» [5:117–119] .

Можно говорить о том, что структура функционирующих в языке газеты новообразований социально обусловлена. Это свидетельствует о важности словообразовательной составляющей текста газетной публицистики: при помощи словообразовательных средств обозначается обычно то, что является наиболее важным и ценным в сознании народа. Кроме того, активизация той или иной модели позволяет определить, какие участки являются открытыми, а какие – закрытыми для активного словопроизводства .

Слова, обозначающие социально значимые процессы, получили название концептуальной лексики, или ключевых слов (термин употребляется в работах Е. А. Земской, Ю. Н. Караулова, Т. В. Шмелевой). По определению Е. А. Земской, ключевыми следует считать слова, обозначающие явления и понятия, находящиеся в фокусе социального внимания [5]. Подобного рода слова настолько актуальны, что порождают целые гнезда производных новообразований. Среди ключевых Е. А.

Земская выделяет два вида:

1) слова, получающие высокую частотность и словообразовательную активность на короткий период времени, «действующие подобно взрыву или вспышке». Они обнаруживаются в период общественных катаклизмов, социально значимых событий. К таким словам относят, например, те, которые связаны с событиями 19–21 августа 1991 года. Так, особую активность в данный период приобрело слово «путч». Оно было известно русскому языку давно, но мало употреблялось до указанных событий. От слова «путч» были образованы производные путчисты, антипутчисты, допутчевый, постпутчевый, послепутчевый, антипутчевый, путчистски, путчизм;

2) слова, высокочастотные длительное время (год и больше). По мнению Е. А. Земской, они более показательны для эпохи, так как называют явления, характеризующие ее более глубоко .

Так, для 90-х годов XX столетия ключевыми являлись многие слова, относящиеся к сфере экономики и политики. Это, прежде всего, слово «рынок», породившее новообразования псевдорынок, недоЧеловек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) рынок, квазирынок, рыночник, антирыночник, суперрыночник, квазирыночный, антирыночный, псевдорыночный, безрыночный, ультрарыночный, рыночно .

Среди других слов, активно включившихся в деривационный процесс и сформировавших вокруг себя целые словообразовательные гнезда из новообразований, можно выделить следующие:

акция – акционировать, акционирование, акционеризация, акционерно-биржевой;

бизнес – бизнес-вумен, бизнес-леди, бизнес-класс, бизнес-клуб, бизнесменка, бизнесменский, бизнесменша, бизнес-план, бизнес-право;

демократия, демократ – демократизатор, демократически, демократизированный, демократка, демократура и др .

Наряду с новообразованиями, отражающими различные социальные тенденции, активно создаются и функционируют в языке газеты инновации, обозначающие человека как носителя определенных социальных признаков: компьютероманы, фанерщики, шлягермены, маньяковеды и др .

Анализируемый языковой материал позволяет говорить о том, что довольно солидная группа новообразований – это производные от имен собственных, фамилий известных общественных деятелей, политиков, экономистов. Данный факт подтверждает положение о том, что характерной чертой нашего времени является усиление личностного начала (М. В. Панов, Е. А. Земская и др.). Имена наших современников, выступающие в качестве производящих баз, «рождают»

целые словообразовательные гнезда. Например: Путин – путинец, попутински, путинский, дзюдоисты-путинцы, «Путинбург», «путиниана», «путинологи», «путиноведы» .

Сохраняет деривационный потенциал фамилия Жириновский, что обусловлено, очевидно, своеобразием данной политической фигуры, лидера «ЛДПР»: жириновец, антижириновский, жириновщина, пожириновски, жириновствовать, жирик, ВВЖ и др .

Одной из отличительных особенностей языка современной газеты является экспансия сниженной лексики. Это объясняется как экстралингвистическими, так и внутриязыковыми факторами. К последним в первую очередь необходимо отнести явление универбизации, или конденсации, основным способом выражения которого является суффиксация. О широком распространении данного явления свидетельствует и тот факт, что суффиксальная универбизация отмечается и в других славянских языках: украинском, белорусском, польском, чешском. Исследователи данного явления отмечают, что «самым продуктивным средством для выражения семантической конденсации, всегда сопровождающейся формальным стяжением, остается суффикс Сфера медиа

-к(а): аморалка, бесконвойка, виртуалка, вэбовка – валютная облигация ВЭБ – Внешэкономбанка, гладилка, дробленка, …кассационка – кассационная жалоба, наружка – наружное наблюдение…» [12:52] .

Собранный языковой материал подтверждает высокую активность отмеченной словообразовательной модели .

Наряду с такими признаками как семантическая и формальная конденсация, суффиксальные универбы, как правило, являются стилистически маркированными словами, ср.: наличные деньги – наличка, безналичный расчет – безналичка, оборотные средства – оборотка, фондовая биржа – фондовка, минимальная зарплата – минималка, социальная сфера – социалка, экстремальная ситуация – экстремалка, виртуальная реальность – виртуалка и др .

Широкое распространение просторечных и жаргонных слов соотносится с определенными социальными явлениями и обнаруживает тесную связь языка с действительностью. Среди основных причин экспансии сниженной лексики необходимо, на наш взгляд, назвать следующие: (1) серьезные сдвиги в сфере экономики и политики; (2) низкий уровень речевой культуры; (3) стремление некоторых газет завоевать популярность любым путем .

Кроме того, более свободными становятся границы между отдельными жанрами, изменяются общественные и нравственные ориентиры, изменяется сам характер нашего общества. Все это не могло не отразиться на превалировании стилистически сниженной лексики, оказывающей немаловажное влияние на формирование языкового вкуса. «В таких крайних явлениях образования слов, как и в … активизации вообще всякого рода шуток, переделок, каламбуров, проявляется действие общественного вкуса эпохи, ищущего свободы и оригинальной индивидуальности во что бы то ни стало. И здесь этот поиск ведет к нарочитому огрублению языка, к пристрастию к нелитературным моделям … Как бы ни отмахиваться от крайностей моды, нельзя не видеть, что их массовость может привести к известной деформации лексической системы языка, нормативных законов словообразования: они активизируют периферийные модели, передвигают их в центр, вовлекают в словообразовательный процесс новые основы, мало считаясь с их стилистико-семантической спецификой и даже с их морфонологическим строением» [9:215] .

Ускорение темпов жизни усиливает действие закона языковой экономии, который проявляется в создании экономичных языковых форм. Наряду с отмеченными выше новообразованиями-универбами, к числу конденсатов можно отнести разнословные сложения, или биномины. Тексты газетной публицистики свидетельствуют об активизации биноминов в последнее десятилетие: чиновник-взяточник, миЧеловек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) лиционер-убийца, женщина-наркоторговец, осьминог-предсказатель, братья-беспредельщики и др.

В подобного рода словах отражается стремление языка к удобным и компактным формам выражения, ср.:

Есть опасность, что на «шестой кнопке» получится еще один «типовой» канал. Ведь сейчас на разных кнопках под схожим названиями одни и те же «звезды» танцуют, катаются на льду, перепевают старые песни, участвуют в похожих, как близнецы, ток-шоу. Может, логичнее было бы сократить количество таких «каналовдвойников», многие из которых прямо или косвенно дотируются из того же государственного кармана». – АиФ, 2009, №41; «Рекламавиновник» (заголовок): Наша пицца становится все более жирной и сладкой. Именно такую часто пропагандирует реклама. Дети становятся заложниками навязанного им ТВ образа «правильной»

еды. – Телесемь, 2010, № 37 .

Довольно часто авторы прибегают к использованию биноминов в процессе поиска свежих слов и выражений, создающих необычные образы: Слуховая стена в графстве Кент позволяет учуять врага за 60 километров. Огромные забетонированные площадки-чаши, обращенные в небо: как ими пользовались? Видимо, ложились в центре. Что было слышно? Эксперты уверяют, что каменные уши-зеркала позволяли распознать звук приближающегося аэроплана, дирижабля или корабля. А с помощью «стен – и до 60». – КП, 2006 .

Довольно многочисленны биномины, включающие заимствованные элементы: арт-тусовка, арт-шоу, байк-шоу, маркетинг-клуб, парадиз-коктейль, рейв-клуб, шоппинг-тур и др .

Анализ новых образований в языке газеты выявил активное функционирование сложносокращенных слов. «Аббревиация в языке выполняет компрессивную функцию. Именно поэтому она особенно активна в современном языке … Увеличение языкового кода за счет аббревиатур, дававшее огромную экономию на уровне текста, оказалось вполне оправданным и неизбежным…» [2:147–148] .

Примерами аббревиатур, извлеченных из текстов газетной публицистики, могут послужить следующие: КПК – карманный персональный компьютер, ТП – тарифный план, ОСАГО – обязательное страхование автогражданской ответственности, ПИФ – паевой инвестиционный фонд, ЕЭП – единое экономическое пространство и др .

Процесс аббревиации как «универсальный ментальный механизм», направленный на «компрессирование стабильных связей», представляет особый интерес. Сущность действия механизма компрессии заключается в том, что в определенных условиях между теСфера медиа лом знака (словосочетанием) и понятием, которое оно репрезентирует, устанавливаются отношения жесткой референциальной соотнесенности, что приводит к стабилизации связей между компонентами такого отношения. Включается когнитивный механизм компрессии, сворачивающий многословное образование. Осуществляется не только смысловое компрессирование, но и переключение на иной способ обработки информации. Таким образом, на основе механизма компрессии создается специфическая когнитивная структура, а в репрезентирующем ее знаке содержится указание на способ представления содержания мышления [10] .

Ко второй группе лексических новообразований, активно функционирующих в текстах газетной публицистики, можно отнести окказиональные слова – слова одноразовые, единичные, отличительной особенностью которых является то, что они объективируют не обобществленное, а индивидуальное знание. Окказионализмы наиболее ярко демонстрируют индивидуально-творческий подход к словопроизводству. В создании таких слов наиболее выразительно раскрываются творческие возможности человека. Они рассчитаны, как правило, на эффект неожиданности, оригинальность, неповторимость, «диковинность» (А. Г. Лыков), связаны с изобретательностью и нестандартностью. Окказиональные слова отличаются одноразовостью и привязаны к определенному контексту.

Так, среди лексических инноваций особый интерес представляют контаминированные образования и образования с графически выделенным сегментом, в которых наиболее ярко проявляется креативный потенциал словотворчества, например:

меладзично (Меладзе + мелодично); цзюнами (К. Цзю + цунами);

МАВРоди сделал свое дело; МЫСкина доброй надежды;

зaЛужковский кaндидaт (зaголовок). Премьер Фрaдков между Россией и Москвой...»; КСЕНИфобия (зaголовок). Собчaк и «Бригaдa»

оккупировaли ТВ; БезЗЕМФИРЬЕ (зaголовок); Финиш с КОРВAЛолом (зaголовок). ЦСК с Корвaльо и без него – все-тaки рaзные комaнды; РAЙСкий бaзaр... (зaголовок). Госсекретaрь приехaл рaди двух мужчин и др .

В подобного рода словах выражается субъективное отношение автора к сообщаемому. Такие новообразования, как правило, создаются с целью определенного воздействия на слушающего/читателя. В отдельных случаях могут быть использованы заимствованные элементы или целые слова: «Фильм возродил моду семидесятых на «блэксплуатацию». – Премьер, февраль-март 1999. – Black (англ. – черный) + эксплуатация, то есть мода на использование в главных ролях чернокожих киноактеров; «STARость – не радость» (надпись на обложке журнала). – Star (англ. – звезда) + старость .

Человек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) На массовость окказионального словотворчества в языке газеты указывает Н. С. Валгина: «Публицисты, художники слова всегда прибегали к приемам словотворчества. Но это было настолько индивидуально, контекстуально и эпизодично, что никак не может быть сопоставимо с массовостью явления в современной практике печати. Создается впечатление, что современные журналисты в буквальном смысле соревнуются друг с другом в словесном изобретательстве. По многим окказиональным наименованиям можно, например, проследить всю историю болезни нашего общества: гарнизонокосильщики – призывники, уклоняющиеся от службы в армии; фальшивонапитчики

– изготовители некачественных напитков; фальшивозвонильщики – предупреждающие о мнимых террористических актах…» [2:152] .

Данный ряд индивидуально-авторских образований можно продолжить многочисленными словами, характеризующими нашу действительность с различных сторон, например: бандиада, бывшевики, дерьмократия, желто-прессник, кока-колонизация, первопроходимцы, сроссиянить, опрезидентиться, ценизм и др. «Язык газеты приобрел индивидуально-творческий характер, что позволяет говорить о новом понимании индивидуально-авторского слова – слова, не связанного с определенным автором, не замкнутого в рамках определенного текста, а индивидуального в интенциональных проявлениях, что выражается в необычной форме» [7:277]. Подобного рода слова свидетельствуют об активном словотворчестве, выражают эмоциональную оценку происходящего в современной жизни, позволяют понять индивидуальный опыт его постижения .

Таким образом, словопроизводство в текстах газетной публицистики – это та область номинативной деятельности, где ярко раскрываются творческие возможности человека. Лексика газеты оперативно отражает состояние современного российского общества. В свою очередь, преобразования, происходящие в последние годы в России, качественно изменяют язык СМИ. Высокая степень оценочности, стремление любой ценой привлечь внимание читателя, подчас слепое следование за установившейся в сознании носителей языка речевой модой не могли не отразиться на особенностях словотворчества .

Новообразования газетной публицистики – это разнородный материал, представленный (1) новыми словами, которые проявляют в последнее время определенную активность, и (2) индивидуальноавторскими образованиями, созданными «по случаю», «одноразово», с определенной целевой установкой. Слова первой группы отражают наиболее важные общественно-политические и социальноэкономические изменения, происходящие в России в последнее время; они, как правило, объективируют обобществленное, коллективное Сфера медиа знание, которое начинает закрепляться социальной практикой, и образованы по продуктивным моделям. Слова второй группы также связаны с влиянием социальных факторов, но они более субъективны, в них наиболее выражены оценочность и экспрессия, ярче представлено личностное начало, связанное со стремлением индивидуума к выражению своего «я». Соответственно такие слова объективируют индивидуальное знание, структурированное в сложный индивидуальноавторский концепт, который находит выражение в необычных языковых формах .

«Тексты СМИ позволяют не только определить языковую культуру в конкретный период. Пресса, как часть массовой коммуникации, тиражирует вкусы, жизненные приоритеты, поведение, в том числе речевое» [11:67]. В целом новообразования в текстах газетной публицистики не только свидетельствуют о значительных переменах, происходящих на рубеже двух веков в жизни нашего общества, но и выявляют те изменения, которые произошли в языке под влиянием социальных факторов .

________________

1. Богуславская В. В., Малычева Н. В. Художественный и журналистский текст в аспекте функционально-семантических категорий // Русский язык: исторические судьбы и современность / Международный конгресс русистов-исследователей. Труды и материалы. М. : Изд-во Московского ун-та, 2001. С. 283 .

2. Валгина Н.С. Активные процессы в современном русском языке:

учебное пособие для студентов вузов. М. : Логос, 2001 .

3. Винокур Г. О. О языке художественной литературы : учеб .

пособие для филол. спец. вузов. М. : Высшая школа, 1991 .

4. Звегинцев В. А. О цельнооформленности единиц текста // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. М., 1980. Т. 39. С. 144–156 .

5. Активные процессы современного словопроизводства // Русский язык конца ХХ столетия (1985 – 1995). М. : Языки русской культуры, 2000 .

С. 35–41 .

6. Земская Е. А., Китайгородская М. В., Ширяев Е. Н. Русская разговорная речь. Общие вопросы. Словообразование. Синтаксис. М. :

Наука, 1981 .

7. Ильясова С. В. Словообразовательная игра: традиции и новации (на материале языка СМИ конца ХХ – начала ХХI вв. // Русский язык:

исторические судьбы и современность / II Международный конгресс исследователей русского языка: Труды и материалы. М. : МГУ, 2004. С .

276–277 .

8. Коньков В. И. Речевая структура газетного текста. СПб. : Изд-во СПб. ун-та, 1995 .

Человек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5)

9. Костомаров В. Г. Языковой вкус эпохи. Из наблюдений над речевой практикой масс-медиа. СПб. : Златоуст, 1999 .

10. Мустафинова Э. Р. Аббревиация в русском языке: когнитивный аспект: автореф. дисс…канд. филол. наук. Барнаул, 2001 .

11. Сметанина С. И. Тексты СМИ в системе культуры // Русский язык на рубеже тысячелетий : мат-лы Всероссийской конференции: в 3-х т. Т. 2 .

СПб. : Филологический факультет СПбГУ, 2001 .

12. Устименко И. А. Явление семантической конденсации в русском словообразовании. Белгород : Изд-во БелГУ, 2007 .

–  –  –

Особенности языка в коммуникативной среде Интернет УДК 811 В статье рассмотрены особенности употребления естественного языка в коммуникативной среде Интернет. Интернет характеризуется как семиотическая система, обусловленная самой организацией коммуникации, текстов, информации, событий .

Ключевые слова: коммуникативная среда Интернет, семиотическая система, код культуры, язык Интернет .

N. V. Yakushina. Features of language in the communicative environment the Internet In article features of the use of a natural language in the communicative environment the Internet are considered. The Internet is characterized as the semiotics system caused by the organization of communication, texts, information, events .

Key words: communicative environment Internet, culture code, language Internet, semiotics system .

Интернет как особая коммуникативная среда и как ранее не существовавшая сфера реализации языка принесла с собой новые способы общения, стереотипы речевого поведения, новые формы существования языка .

По мнению В. М. Розина, человек – это семиотическое и культурное существо и его изменение обусловлено, в частности, сменой типов культуры и семиозиса. В настоящее время человек проходит именно такую трансформацию, связанную, в частности, с формированием Интернета [5:18] .

© Якушина Н. В., 2012 Сфера медиа В теоретическом отношении информационная реальность может быть рассмотрена в четырех планах: «это специфическая технология, особая знаковая система (семиозис), широкий спектр средств решения различных социальных и индивидуальных задач, наконец, значимый фактор и аспект современной среды обитания человека» [5:6] .

Именно семиотический характер Интернет позволяет говорить о последнем как об особой реальности или мире .

Понимание Интернет как семиотической системы обусловлено самой организацией коммуникации, текстов, информации, событий .

Семиотическая организация осуществляется «с помощью знаков, схем, символов, ссылок и переходов, то есть операций со знаками»

[6:12] .

Роль знака именно как минимальной единицы знаковой системы, или языка, несущей информацию, особо актуализируется в интернеткоммуникации. Семиотическая сущность высказываний коммуникантов проявляется в вербальной и невербальной репрезентации компонентов высказывания .

В процессе анализа интернет-коммуникации исследователями, в частности Галичкиной, Моргун, были выявлены следующие конститутивные признаки компьютерной коммуникации: 1) электронный сигнал является каналом общения; 2) виртуальность, т. е. общение с неопределенным коллективом, с неизвестными собеседниками; 3) дистантность, т. е. разделенность в пространстве и во времени и одновременная синхронность; 4) опосредованность (так как общение осуществляется с помощью технического средства); 5) высокая степень проницаемости, т. к. участником компьютерного общения может оказаться любой человек; 6) наличие гипертекста; 7) креолизованность (жанровое смешение) компьютерных текстов; 8) по преимуществу статусное равноправие участников в Сети; 9) передача эмоций, мимики, чувств с помощью «смайликов»; 10) компьютерная форма дискурса объединяет в себе все типы дискурса, но отличается прежде всего по каналу связи; 11) специфическая компьютерная этика .

В своем исследовании В. М. Розин отмечает, что «важной особенностью семиотической системы Интернета можно считать ее машинный характер. Здесь человек оперирует со знаками, так сказать, не «вручную», как, например, в случае чтения, письма или устного счета, а с помощью специально созданных машин – компьютера, телефона, сети. В результате возникает возможность быстродействия, оперирования большими объемами информации, обнаружения и использования эмерджентных и системных эффектов. Но машинность Интернета не отменяет необходимости замещать, выражать, представлять содержания, ситуации, события в знаках, символах, схемах» [5] .

Человек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) Языковые нормы, отражая историю развития Интернет в России, в то же время активно влияют на нее, формируя различные мифы. До сих пор бытует миф, что Интернет объединяет людей в единую субкультуру и человек, занимающийся рекламой в Сети, скорее найдет общий язык с сетевым художником, чем с оффлайновым рекламистом. Однако увеличение числа пользователей и растущее многообразие сред применения Интернет как технологии обрекает идею «братства интернетчиков» на постепенное умирание [1]. Интересы у людей, работающих сегодня в Интернет, самые разные, а значит, разнятся используемые ими коммуникативные механизмы. В этом смысле Интернет как единой среды не существует. Есть множество параллельно существующих и мало пересекающихся между собой «Интернетов», каждый из которых говорит на своем языке .

Коммуникация в интернет-пространстве осуществляется с помощью естественного языка, особое значение приобретает киберлингвистика, занимающаяся изучением языка киберпространства .

Поле деятельности киберлингвистики – это компьютерномедийная коммуникация, осуществляемая в киберпространстве с неограниченными возможностями для неограниченного числа людей создавать свои виртуальные личности посредством языкового (текстового) выражения. С помощью этих виртуальных личностей происходит постижение виртуальной вселенной, социальное взаимодействие с другими подобными личностями, создание сообщества со своими правилами, лидерами и многое другое [6] .

Естественный язык является самой совершенной и универсальной культурной знаковой системой. В процессе передачи информации происходят сложнейшие изменения знаковых структур и смыслов, составляющих их знаков, которые все вместе отражают реальные исторические изменения, происходящие в культуре, во всех формах человеческой жизни. Но кроме естественного языка – основного кода культуры, вырабатываются и существуют другие знаковые системы, так называемые вторичные языки. Обобщая понимание культуры как знаковой системы, выдающийся отечественный культуролог Ю. М. Лотман назвал культуру семиосферой, то есть сферой знаков, обладающих культурным значением .

Если все феномены культуры рассмотреть как факты коммуникации, как сообщения, то понять их можно лишь в соотнесении с какимто посредником, потому что связь знаковых систем с отражаемой ими реальностью не является непосредственной. Потребность в таком посреднике обнаруживается тогда, когда различные феномены сравниваются между собой и сводятся в единую систему. Поэтому и необходима система особых смыслоразличимых признаков – кодов культуСфера медиа ры. При этом под кодом понимается совокупность знаков и система определенных правил, при помощи которых информация может быть представлена в виде набора этих знаков для передачи, обработки и хранения .

На первый план выдвигается именно содержание и понимание культурных текстов, поэтому понятие «код культуры» становится таким актуальным и требует уточнения. Необходимость в культурном коде возникает только тогда, когда происходит переход от мира сигналов к миру смысла. Мир сигналов – это мир отдельных единиц, рассчитываемых в битах информации, а мир смысла – это те значащие формы, которые организуют связь человека с миром идей, образов и ценностей данной культуры. И если в пределах формализованных языков под кодом можно понимать то, благодаря чему определенное означающее (значение, понятие) соотносится с определенным означаемым (денотатом, референтом), то в языках культуры код это то, что позволяет понять преобразование значения в смысл .

Код модель правила формирования ряда конкретных сообщений. Все код могут быть сопоставлены между собой на базе общего кода, более простого и всеобъемлющего. Сообщение, культурный текст могут открываться разным прочтениям в зависимости от используемого кода. Код позволяет проникнуть на смысловой уровень культуры, без знания кода культурный текст окажется закрытым, непонятным, невоспринятым. Человек будет видеть систему знаков, а не систему значений и смыслов .

Основной код культуры должен обладать следующими характеристиками:

– самодостаточностью для производства, трансляции и сохранения человеческой культуры;

– открытостью к изменениям;

– универсальностью .

Г. Г. Гусейнов выдвигает гипотезу, «согласно которой превращения русского языка в Сети обусловлены не столько практическими потребностями упрощения кода, сколько игровыми условиями виртуального пространства, или коммуникации-игры. Иначе говоря, массовому пользователю важно не увеличить проходимость информации, но сделать предельно зримым собственное присутствие в Сети» [4] .

На возникновение особого стиля коммуникации в Интернет оказывают влияние такие факторы, как анонимность, отсутствие непосредственного слухового или зрительного контакта, быстрота передачи информации. Это приводит к возникновению особого вида речевой деятельности: письменной разговорной речи. Е. П.

Буторина выделяет у неё ряд особенностей:

Человек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) это речь чаще всего образованных людей: в ней много терминов, сложных конструкций, коммуниканты легко переходят с одного естественного языка на другой;

в этой речи много игры: использование мистификаций, ненормативной лексики, стилизации, условных сокращений, «смайликов» (изучение системы которых представляет собой отдельную семиотическую задачу) и т. п.;

круг обсуждаемых проблем крайне широк;

число собеседников (например, участвующих в чатах) не ограничено, они могут вступать в беседу и покидать её на любом этапе;

к тексту на естественном языке довольно легко подключается изображение, а при желании и звук [2] .

Характеризуя основные типы коммуникационных сред Интернет, Н. В. Гордеев отмечает, что «персональные страницы дневников, социальных сетей и сайтов знакомств содержат схожие коммуникативные блоки (личная информация, интересы, фотографии пользователя), однако степень подробности их раскрытия различна. Различная степень подробности освещения блоков информации о пользователе позволяет говорить, о наличии «фокуса» персональной страницы, то есть некоторого аспекта презентации виртуальной личности, взятого создателями коммуникативной среды в качестве главного» [3] .

Необходимо учитывать, что в интернет-среде помимо культуры личных контактов и культуры составления письменного текста (чтения) возникает культура организации информации на экране. Посетители страниц Интернета лишь пробегают по тесту глазами, а не вчитываются в содержание, поэтому необходимо сделать текст в первую очередь удобным для чтения. Текст на экране воспринимается гораздо лучше, если используются рубленые шрифты. Оптимально воспринимается текст определённой структуры, помещающийся на экран целиком (подробности оформляются в виде гипертекстовых ссылок) .

Внешний вид текста и его смысл должны гармонично дополнять друг друга .

Систему гипертекстовых ссылок следует строить с учётом того, что текст могут читать люди из других стран и регионов, из разных социальных слоев, поэтому фоновые знания жителей региона или людей, принадлежащих к тому или иному языковому коллективу, часто необходимо выражать эксплицитно (текст и/или рисунки). Таким образом, в тексте на естественном языке, представленном в Интернет, требования к эксплицитности изложения зачастую выше, чем в письменном тексте, используемом в других ситуациях .

Сфера медиа

В то же время для средств массовой информации важным является не только сделать текст понятным для большего числа людей, но и построить его так, чтобы он оказывал оптимальное влияние на лидеров мнений людей определённого возраста, образования, уровня обеспеченности. Это также задаёт параметры структуры и лексического наполнения текста .

Язык научного сообщества в Интернет отличается от языка представителей «хулиганствующего» сегмента сети, а также от языка виртуальных персонажей, населяющих сеть [8] .

Так, Г. Г. Гусейнов отмечает, что «в Сети визуальность разрозненных или рассыпанных по “ящикам” образов и моторность доминируют над монументальной текстуальностью. Правда, опора на устный опыт, и особенно антинормативистские речевые субкультуры, преобладает над традиционными формами письменности (или, лучше сказать, печатности); преобладание моторной визуальности неизбежно расширяет в Сети поле смешного: возможность пошутить, как правило, не упускается и в сетевом тексте на самую серьезную тему, и на сколь угодно серьезном сайте. На русских горизонтах Сети эти родовые признаки Интернета выражены с тем большей отчетливостью, чем более практическая целесообразность русской электронной коммуникации лежит в самой процедуре общения» [4] .

В плане распространения информации нельзя не отметить возможность организации полилога для обсуждения ряда вопросов (это создаёт эффект причастности получателя информации к её добыванию и представлению, позволяет вовлечь в проблему, создает впечатление того, что проблема важна и обсуждается очень широко). Для PR-технологий важна возможность работы со слухами, создание банков мнений и гипотез, что позволяет оказывать влияние на формирование общественного мнения .

Особое внимание во всех этих случаях уделяется дифференциации стилей речи, что позволяет более точно настроиться на аудиторию, чем традиционные монологические средства информации .

Таким образом, в интернет-коммуникации особо актуализируется роль знака именно как минимальной единицы знаковой системы, или языка, несущей информацию. Растворение «языков Интернета» в общеупотребительном лексиконе будет свидетельствовать об общественном признании Интернет в качестве особой коммуникативной среды, поскольку практически большая часть общения современного человека происходит по электронным каналам коммуникации .

Лингвистический аспект влияния Интернет на развитие любого языка, «присутствующего» в виртуальной реальности, становится всё значительнее. Это влияние всё интенсивнее возрастает, а такие изЧеловек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) вестные ученые, как, например Дэвид Кристал, говорят уже не только о появлении специфической коммуникационной среды, но и о возникновении виртуальной языковой личности .

________________

1. Бессуднов, А. Языки и мифы российского интернета // ИзвестияМедиа. 2001. 25 июня .

2. Буторина Е. П. Особенности коммуникации на естественном языке в Internet. URL: http://designbook.tomsk.ru

3. Гордеев Н. В. Презентация виртуальной личности в разных коммуникационных средах сети Интернет. URL:

http://cyberpsy.ru/2011/05/1151/

4. Гусейнов Г. Г. Заметки к антропологии русского Интернета: особенности языка и литературы сетевых людей // Новое литературное обозрение. 2000, № 43 .

5. Розин, В.M. Интернет – новая информационная технология, семиозис, виртуальная среда // Влияние Интернета на сознание и структуру знания. М. : ИФ РАН, 2004. С.323 .

6. Розин В. М. Семиотические исследования. М., 2001 .

7. Овчарова К. В. Компьютерные чаты в интернет-коммуникации:

содержание и особенности функционирования: автореф. дисс...канд. филол. наук. Краснодар, 2008 .

8. Щеглова С. Н. Сетевое сообщество социологов: основные характеристики участников и формы взаимодействия. URL:

http://ecsocman.edu.ru

–  –  –

О параметрах комплексного анализа семантической категории (на примере концепта «Луна» в русском языке) УДК 80.081 В статье освещаются параметры комплексного анализа семантических категорий. Выявление релевантных дифференциальных признаков концепта – это основные вехи авторской методики, которая позволяет устанавливать концептуальный статус понятия и выявлять концептуализированные части семантических полей .

Ключевые слова: параметр, комплексный анализ, концепт, семантическая категория, луна, символизация, синонимия, внутренняя форма слова, ценность, диахроническая константа, номинативная плотность .

O. Zaikina. The parameters of complex analysis of semantic category (concept ‘Moon’ as an example) The article is devoted to the parameters of complex analysis of semantic categories. The identification of relevant differential signs of the concept are the main steps of author’s methods, which helps to establish conceptual status of notion and determines the conceptual parts of semantic fields .

Key words: Parameter, complex analysis, concept, semantic category, moon, symbolization, synonymy, internal word form, value, diachronic constant, nominative density .

В современной науке о языке одной из животрепещущих тем последних лет является филологический концептуализм. Написано немало статей и монографий, посвященных дифференциальным признакам концепта, его сущности и методам выявления. Однако методики концептуального анализа довольно разнообразны (причина кроется в многомерности концепта как сложного ментального образования) и сводятся к описанию слоев и компонентов концепта (В. И. Карасик, Н. А. Красавский, С. Г. Воркачев). Концепт характеризуется опредеЗаикина О. Н., 2012 Человек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) ленным набором дифференциальных признаков, выявление и описание которых позволит упорядочить методику анализа концептов. При этом концептуальный анализ должен быть усилен приемами других методик, поэтому важным моментом становится определение параметров такого комплексного анализа .

Изучение лингвистической литературы по данному вопросу и наблюдение над концептами «Луна», «Солнце», «Заря» и др. позволяют утверждать, что концепт характеризуется следующими дифференциальными признаками, выявление которых становится параметрами комплексного анализа: 1) синонимическая плотность концептуализированной части семантического поля в наивно-бытовой картине мира,

2) наличие стилистических синонимов и разработанных лексических парадигм, 3) живая внутренняя форма, 4) разветвленная система значений и разнообразный характер номинации, 5) функциональностилевая освоенность, 6) высокая деривационная активность, 7) диахроническая константность, 8) связь с фольклорными темами, сюжетами, прецедентными текстами, 9) частотность употребления, 10) тематическая активность, 11) сохранность средств номинации и 12) синтагматическая значимость, 13) номинативные движения от конкретного к абстрактному, в том числе путем символизации значений .

На наш взгляд, выделение главного признака концепта и установление иерархии его дифференциальных признаков практически невозможно и, более того, нецелесообразно, поскольку одного признака, как и параметра сопоставления, явно недостаточно для безошибочной идентификации концепта и понятия. Как правило, концепту свойственны все или практически все из перечисленных выше признаков. Так, понятие ‘луна’ является концептом в русском языке и культуре. Синонимический ряд с доминантой луна представлен десятками лексем (месяц, ночное светило, Диана, Геката, Луцина, Селена, Цинтия, полумесяц, серп, рог, диск, царица ночи (нощи)), слова луна и месяц обладают очень богатой адъективной сочетаемостью, луна является темой произведений устного народного творчества, мифов, литературы, искусства; не подчиняется данный концепт и законам логики: в научной картине мира луна одна и выступает как спутник, в языковой же (наивно-бытовой) – это ночное небесное светило, представленное двумя своими ипостасями (луна и месяц), кроме того, данное понятие является диахронической константой языка и культуры примерно с X века .

Опишем каждый дифференциальный признак концепта подробнее .

Признак «ценности» концептуального понятия для носителя языка был впервые предложен В. И. Карасиком (активно данное наФилология правление развивается в работах его учеников Е. В. Бабаевой, Н. А. Красавского, Г. Г. Слышкина и др.). Ученый разграничил языковую и ценностную картины мира, указав, что «в ценностной картине мира существуют наиболее существенные для данной культуры смыслы, ценностные доминанты, совокупность которых и образует определенный тип культуры, поддерживаемый и сохраняемый в языке» [9:5] .

Важнейшим объективным показателем и сигналом актуальности того или иного понятия для конкретного сообщества является номинативная плотность, т. е. «детализация обозначаемого фрагмента реальности, множественное вариативное обозначение и сложные смысловые оттенки обозначаемого» [9:133]. Ценным для человека является только то, что играет существенную роль в его жизни и потому получает многостороннее обозначение в языке. Как нам представляется, более точным термином было бы выражение «синонимическая плотность» как характеристика концептуализированной части семантического поля. Кроме того, на наш взгляд, плотность номинации нельзя считать универсальным признаком концепта, поскольку высокая плотность не всегда указывает на концептуальный статус понятия. Наблюдения показывают, что членимость понятий в науке не указывает на их концептуальный статус, соответственно, признак синонимической плотности становится релевантным лишь при членении наивно-бытовой картины мира. Ср.: звезды-гиганты, звездыкарлики, двойные, кратные, переменные звезды – терминологические обозначения типов светящихся газовых шаров, т. е. звезд в научной картине мира – и светила ночные, небесные лампадки, озимый сев, пчелки, мотыльковый рой, мухи, горох, пшеница, картошка, горсть виноградин, спелый барбарис – перифрастические и метафорические наименования звезд в наивно-бытовой картине мира .

Концептуальное понятие глубоко укореняется в языке и культуре народа и поэтому является диахронической константой и языка, и культуры, поэтому Ю. С. Степанов считает, что «концепты представляют собой в некотором роде «коллективное бессознательное»

…общества…» [15:283]. Исторический период зарождения и функционирования концепта определяется фиксацией вербализующего его слова (слов) в словарях и литературных памятниках .

Существование в течение длительного исторического периода (Э. Бенвенист, Ю. С. Степанов) тесно связано со свойством концепта сохранять на протяжении своего диахронического развития корневые морфемы, которое было описано Н. А. Красавским [11]. Необходимость учитывать морфемный состав слова, особенно семантику аффиксальных средств, при концептуальном анализе отмечает Человек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) А. Вежбицкая [6:77]. Мы предлагаем обозначить данные дифференциальные признаки как индекс сохранности корневых морфем и наличие словообразовательных компонентов, а параметр комплексного анализа определить как степень сохранности средств номинации .

Возможность изучения концептов через изучение внутренней формы их имен подчеркивается многими учеными (Карасик, Красавский, Токарев). Внутренняя форма является средством вербализации смысла концепта. А. А. Потебня указывал, что внутренняя форма является «центром образа, одним из его признаков, преобладающим над остальными» [13:125]. Г. В. Токарев считает, что внутренняя форма является результатом процесса языковой категоризации, «редуцируя массу признаков, она облегчает обобщение однородных явлений, избранный признак является своеобразной этикеткой всего значения, стоящей за ним реалии, а значит, указывает на то, как она отражается, понимается сознанием говорящих на данном языке» [17:94] .

Важнейшим свойством внутренней формы, особенно важным для процесса концептуализации понятия, является ее мотивированность .

Мотивированность позволяет интерпретировать внутреннюю форму, обнаружить устойчивые и значимые для носителя языка признаки наименования понятия, поскольку мотивированность является результатом апперцепции человеческой психики – обусловленности каждого конкретного восприятия предыдущим опытом человека, при этом в образе, по мысли А. А. Потебни, «отпечатывается то, что человеку кажется непосредственно истинным и действительным» [13:127] .

Степень прозрачности внутренней формы указывает на ценность того или иного явления для носителя языка и, соответственно, на его концептуальный статус: единицы языка, вербализующие концепты, как правило, имеют живые внутренние формы, которые представляют все значение языковой единицы. Однако этот признак нельзя считать универсальным, поскольку затемнение или забвение внутренней формы может быть вызвано не только снижением ценностного статуса обозначаемого языковой единицей явления, но и «усложнением понятия», «сменой культурной парадигмы, в которой была порождена данная внутренняя форма» [17:96]. «Мертвые внутренние формы уже не объясняют то или иное явление, а хранят память о его интерпретации» [17:97] .

Изучение внутренней формы имени концепта тесно связано с установлением его этимологии и языковой проекции. Многие концепты имеют прямую языковую проекцию. «Языковые проекции концептов позволяют обнаружить не только картину мира, лингвистически освоенный мир, но и своеобразие способа освоения мира. Известно, что в основу номинации обычно кладется только один релеФилология вантный признак, по которому восстанавливается вся совокупность обозначаемого предмета. В этом состоит принцип означивания, языкового кодирования информации о многомерном мире» [9:148]. «Говоря о внутренней форме концепта, мы обращаемся к имени концепта, устанавливаем этимологию соответствующего слова» [9:150] .

Концепты вербализуются различными с точки зрения номинации (прямыми и косвенно-номинативными) и структуры (расчлененными и нерасчлененными) языковыми единицами. Как правило, концепты имеют расчлененную систему значений и фразеологически связанные значения, то есть необходимо отделять единицы с прямономинативным значением, с переносным, фразеологические единицы, паремии, составные наименования с прямономинативным значением .

Характер номинации накладывает отпечаток на сочетаемость концепта. На наш взгляд, необходимо различать свободную и фразеологическую сочетаемость слов, вербализующих концепты. С точки зрения лексического состава сочетаемость концептов характеризуется богатством, разнообразием и непредсказуемостью. Богатство лексической номинации концептов объясняется стремлением носителей языка описать концептуализированные понятия со всех сторон .

Важным релевантным признаком концепта является сочетаемость ключевых слов, вербализующих концепт, то есть синтагматическая значимость. В. И. Карасик указывает, что информационный потенциал слова «выявляется в более или менее широком контексте через сочетаемость слова» [9:57]. Н. Ф. Алефиренко сочетаемостные свойства слов отнес к проявлению их синтагматических значимостей [2:56]. Распространители концептов отражают особенности интерпретации явлений, обозначенных ими .

В связи с тем, что концепт является понятием, представляющим ценность для носителей языка, он выражается разнообразными языковыми средствами, главным образом синонимами, антонимическими оппозициями. Таким образом, один из ведущих признаков концепта – это наличие разработанных лексических парадигм .

На признак наличия синонимов у концепта указывают многие ученые [4:5; 17:176–188], однако при этом не разграничиваются их типы. На наш взгляд, синонимия в нерасчлененном виде не годится как релевантный признак для определения концепта, поскольку идеографические синонимы, как правило, указывают на низкий концептуальный статус понятия. В современной лексикологии принято различать семантические (идеографические) и стилистические синонимы .

Семантические синонимы отличаются оттенками значения, стилистические синонимы, обозначая одно и то же явление действительности, Человек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) имеют разную сферу употребления или различную стилистическую окраску. Ср.: луна (нейтр.) и Диана, Селена, Цинтия (поэт.); заря (нейтр.) и денница (поэт.), Аврора (поэт.), зорька (разг., народнопоэт.).

Среди стилистических синонимов выделяются подгруппы:

1) по сфере употребления (нейтральные – книжные – разговорные и просторечные; общеупотребительные – диалектные, профессиональные, жаргонные); 2) по экспрессивно-стилистической окраске (нейтральные, общеупотребительные – поэтические, народно-поэтические, просторечные); 3) по степени активности употребления (активные – устарелые, новые) .

Сопоставим несколько синонимических рядов, доминантами которых являются как концептуализированные, так и неконцептуализированные понятия:

Бог, божество, верховное существо, творец, создатель, господь (бог); боженька (ласк. или ирон.); всевышний, всемогущий, вседержитель (высок.) [1:29];

Воспоминания, мемуары, записки [14:73];

Любовь (‘любовная связь, любовные отношения’), роман (разг.), шашни (разг.), шуры-муры (прост.), амуры (устар.), интрига (разг.), интрижка (разг. -пренебр.) [14:221];

Мораль, нравственность, этика [14:237];

Смерть, конец; околеванец (прост. шутл.), летальный исход (книжн. и мед.), кончина, последний (или смертный) час (высок.), скончание (устар. разг.), преждевременная или насильственная гибель, крышка кому (разг.), капут кому, каюк кому, карачун кому (прост.) [1:408];

Судьба, судьбина (устар., нар.-поэт.), рок (приподн.), фатум (книжн.), фортуна [1:565] .

В представленных выше рядах единицы синонимических рядов с доминантами бог, любовь, смерть, судьба вербализуют соответствующие концепты, чего нельзя сказать о синонимических рядах с доминантами воспоминания, мораль, которые состоят только из идеографических синонимов. Данные понятия «не вызывают интерес» у носителей языка, поскольку носитель языка не считает нужным закрепить то или иное слово за определенным стилем или контекстом, усилить интенсивность проявления качества (действия, признака) – единицы нейтральны. Синонимические ряды с доминантами бог, любовь, смерть, судьба, наоборот, включают в свой состав стилистические синонимы (роман (разг.), шашни (разг.), шуры-муры (прост.), амуры (устар.), интрига (разг.), интрижка (разг.-пренебр.); судьбина (устар., нар.-поэт.), рок (приподн.), фатум (книжн.); скончание (устар .

Филология разг.), крышка (разг.), каюк (прост.)), что является свидетельством «ярко выраженного интереса» у носителей языка к данным понятиям .

Таким образом, релевантным признаком концепта является наличие только стилистических синонимов .

Концепты обнаруживают тесную связь с фольклорными темами, сюжетами, прецедентными текстами, находят отражение в паремиологическом фонде языка [15; 9; 17]. Значительное число паремиологических единиц, которые являются ценностно маркированными суждениями, на определенную тему свидетельствует об актуальности этой темы для ценностной картины мира данного этноса .

Кроме того, концепты находят свое выражение в произведениях литературы и искусства: живописных полотнах, произведениях музыки, архитектуры, скульптуры. К примеру, концепт «Луна» является темой многих стихотворений, картин, «Лунной сонаты» Л. Бетховена, образ луны запечатлен в скульптурах древнегреческих богинь, которые олицетворяли ее собой. Т. Е. Евсюкова [7:12] предлагает обозначать данное явление термином «индекс интертекстуальности», понимая под этим частотность случаев рефлексивного обсуждения концептов в текстах культуры. Нам представляется более логичным назвать данное свойство термином «индекс тематической активности», поскольку интертекстуальность предполагает обращение к творчеству предшественников, а мы имеем дело лишь с тематической распространенностью концепта в произведениях литературы и искусства .

Важную роль для определения концептуального статуса понятия играют его параметрические характеристики: частотность употреблений, круг ассоциаций, индекс межъязыковой коррелятивности .

Т. Е. Евсюкова оперирует термином «ксено-индекс» [7:12], который характеризует единицы извне с позиций иных культур как культурно-специфические для данной культуры, то есть оценка культурно-значимого явления со стороны. Мы предлагаем обозначить данное явление термином «индекс межъязыковой коррелятивности», то есть синонимическая плотность номинации понятия в родном языке на фоне других языков (чужая культура или культуры становятся фоном для выявления национальных концептов). Одной из характеристик концепта является его диахроническая константность, соответственно, следует ожидать, что корни, описывающие эту идею, сохраняются и в других родственных языках, а наличие таких коррелятов подтверждает, в свою очередь, наличие этих корней .

В. И. Карасик указывает, что определенные смысловые образования оцениваются в той или иной лингвокультуре как относящиеся к высокому либо нейтральному, либо сниженному регистру общения Человек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) [9:133]. Слова, вербализующие концепты, обнаруживают закрепленность за определенными функциональными стилями речи, мы предлагаем обозначать данное свойство концепта термином «функционально-стилевая освоенность концепта» .

Среди множества потребностей человека есть одна, резко отличающая его от животных, – потребность в символизации. Человек живет не просто в физической среде, он живет в символической вселенной. Мир символов, в котором он жил на заре своей истории, задавался ритуалами, знание которых определяло уровень овладения культурой и социальную значимость личности, поэтому символы не существуют сами по себе, а являются продуктом человеческого сознания .

Термин «символ» вызывает множество сложных и противоречивых толкований в науке, однако, по мнению А. А. Тахо-Годи и А. Ф. Лосева, этот термин «сохранил удивительным образом на протяжении тысячелетий ясность и прозрачность своего первоначального, исходного значения» [16:329]. «Греческое symball – глагол, указывающий на совпадение, соединение, слияние, встречу двух начал в чем-то одном, и symbolon как результат этой встречи и этого соединения, как указание на них, как знак этого единства, при всей очевидности и простоте своей семантики очень далеки от того символа, который лишен этой всем доступной наивности и связан с представлениями каждого о чем-то загадочном, таинственном и даже мистическом» [16:329] .

Термин «символ» по-разному понимается литературоведами и лингвистами. Так, О. Н. Емельянова в энциклопедическом словаресправочнике «Культура русской речи» определяет символ как «образ, тяготеющий к многозначности и сохраняющий в тоже время свое прямое значение» [8:616]. Ю. М. Лотман пишет, что символ выступает как бы «семиотическим конденсатором», «он посредник между синхронией текста и памятью культуры», «между семиотической и внесемиотической реальностью» [12:160] .

Следует также выделять языковые и речевые (индивидуальноавторские) символы. Языковые символы порождаются в процессе эволюции и функционирования языка. Такие символы имеют мифологическую, а точнее архетипическую природу. Так, радуга для русских – символ надежды, благополучия, мечты, она имеет явно выраженное позитивное значение, что находит соответствующее отражение и в языке: радужные мечты, радужное настроение, радужные надежды, луч света – символ надежды (последний лучик надежды), звезда – символ счастья, судьбы или Красной Армии и советского государства (звезда пленительного счастья, звезда путеводная), искра, Филология костер символизируют чувство (костер чувств, искра любви), полумесяц – символ мусульманства и союза Красного Креста и Красного Полумесяца, заря символизирует начало чего-то нового (заря жизни, заря эмиграции), свет – символ учености, знаний (ученье свет, а неученье – тьма) и т. д .

Для нашего понимания символа принципиальным является соотнесение символа с содержанием передаваемой им культурной информации: символ заключает в себе обобщенный принцип дальнейшего развертывания свернутого в нем содержания, т. е. может рассматриваться как специфический фактор социокультурного кодирования информации и одновременно – как механизм передачи этой информации, по словам А. А. Тахо-Годи, «символу «не дозволено» говорить ясно», «он возвещает не иначе, как таинственным образом» [16:359] .

Символ не имеет адресата: он обращен ко всем носителям языка .

Символ как бы наращивается на прямом значении соответствующего слова, не заменяя и не видоизменяя его, но включаясь при этом в широкий культурный контекст. «…Появление всякого символа возможно лишь через переосмысление и модификацию уже существующих знаковых отношений между различного вида эмпирическими сущностями» [10:107], до символа нужно возвыситься, вырасти [5:88] .

Символизация значения является важным релевантным признаком концепта и, соответственно, параметром комплексного анализа .

Н. Ф. Алефиренко выделяет в качестве ведущих свойств концепта такие, как «отсутствие жестко детерминированной связи с реальной действительностью» и «неподчинение законам логики»

[2:59–67]. Мы предлагаем называть данный ДП концепта номинативной адекватностью, а параметр комплексного анализа – индексом номинативной адекватности .

Важным дифференциальным признаком концепта становится его деривационная активность. Деривационная активность сопряжена со словообразовательными возможностями слова, то есть межсловной мотивированностью [3:42], например: звезда – звездность, луна – луноликий, лунность, и степенью активности тропов и фигур речи, вербализующих данный концепт (об этом подробнее будет сказано ниже), т. е. внутрисловной мотивацией [3:42], его лексикосемантической мотивированностью, например, звезда как символ судьбы, луч как символ надежды. Кроме того, тропы и фигуры, наряду с сочетаемостью выявляют круг ассоциаций концепта, его коннотативный ореол .

Обобщая сказанное выше, отметим, что выявление релевантных дифференциальных признаков и параметров комплексного анализа концепта – это основные вехи авторской методики комплексного анаЧеловек. Культура. Образование. 2012 / № 3 (5) лиза семантической категории, которая позволяет установить концептуальный статус понятия, выявить концептуализированные части семантических полей .

________________

1. Александрова З. Е. Словарь синонимов русского языка. М. :

Русский язык, 1989 .

2. Алефиренко Н. Ф. Спорные проблемы семантики : монография .

Волгоград : Перемена, 1999 .

3. Аркадьева Т. Г. Деэтимологизация и ее обусловленность в русском языке : дис… канд. филол. наук. Л., 1989 .

4. Арутюнова Н. Д. Введение // Логический анализ языка: Ментальные действия. М. : Наука, 1993 .

5. Арутюнова Н. Д. Образ. Метафора. Символ. Знак (эскиз концептуального анализа) // Metody formalne w opisie jzykw sowiaskich / Pod red .

Z. Saloniego. Bialystok: ROZPRAWY UNIVERSYTETU WARZAWSKIEGO,

1990. C. 83 – 89 .

6. Вежбицкая А. Язык. Культура. Познание. М. : Русские словари, 1996 .

7. Евсюкова Т. В. Лингвокультурологическая концепция словаря культуры : автореф. дис… д-ра филол. наук. Нальчик, 2002 .

8. Емельянова О. Н. Символ // Культура русской речи: Энциклопедический словарь-справочник / под ред. Л. Ю. Иванова, А. П. Сковородникова, Е. Н. Ширяева и др. М. : Флинта: Наука, 2003. С .

616–617 .

9. Карасик В. И. Языковой круг: личность, концепты, дискурс .

Волгоград : Перемена, 2002 .

10. Кравченко А. И. Культурология. М. : Академический проспект, 2001 .

11. Красавский Н. А. Эмоциональные концепты в немецкой и русской лингвокультурах. Волгоград : Перемена, 2001 .

12. Лотман Ю. М. Символ в системе культуры // Лотман Ю. М. Внутри мыслящих миров: человек – текст – семиосфера – история. М. : Языки русской культуры, 1996. С.146–160 .

13. Потебня А. А. Мысль и язык. М. : Лабиринт, 1999 .

14. Словарь синонимов : справочное пособие. М. : ТОМ, 1997. 648 с .

15. Степанов Ю. С. Константы. Словарь русской культуры. Опыт исследования. М. : Школа «Языки русской культуры», 1997 .

16. Тахо-Годи А. А., Лосев А. Ф. Греческая культура в мифах, символах и терминах. СПб. : Алетейя, 1999 .

17. Токарев Г. В. Концепт как объект лингвокультурологии (На материале репрезентаций концепта «труд» в русском языке) : монография. Волгоград : Перемена, 2003 .

–  –  –

Соматизмы в номинации человека (на материале произведений Н. В. Гоголя и Ч. Диккенса) УДК 008.81 В данной статье были рассмотрены единицы номинации с соматическим компонентом в произведениях Н. В. Гоголя и Ч. Диккенса. Семантический анализ позволил выявить дополнительные коннотации и увидеть различия в русской и английской языковых картинах мира .



Pages:   || 2 |


Похожие работы:

«2 Введение Среди нарушений произносительной стороны речи наиболее распространенным являются избирательные нарушения в ее звуковом (фонемном) оформлении при нормальном функционировании всех остальных операций высказывания. Эти нарушения про...»

«1 ПОЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА Данная модифицированная программа является комплексной программой обучения детей в студии общемузыкального развития по классу фортепиано со сроком реализации 5 – 7 лет для обучающихся в возрасте от 5 до 17 лет. Необходимость создан...»

«ОТЧЕТ О САМООБСЛЕДОВАНИИ МБ ДОУ" Детский сад № 3 общеразвивающего вида" с. Камень-Рыболов Ханкайского муниципального района Приморского края по итогам 2014-2015 учебного года 1.Общая характеристика 2.Особенности образовательного проце...»

«КАРТА ХАРАКТЕРИСТИКИ Дата разработки: 2013.09.03 Страница 1 из 11 APP HS Spezial S Harter 1. ИДЕНТИФИКАЦИЯ СМЕСИ ИДЕНТИФИКАЦИЯ ИЗГОТОВИТЕЛЯ, ИМПОРТЕРА ИЛИ ДИСТРИБЬЮТОРА 1.1. Идентификация продукта: Торговое наименование: Отвердитель для лака APP...»

«Тест на профориентацию Дж. Холланда (Голланда) Согласно теории Джона Холланда, большинство людей принадлежат к одному из шести типов личности. Люди, которые выбрали себе профессию, подходящую их типу, с большей вероятностью будут довольны работой и добью...»

«Оценочная деятельность Методическая служба Кафедра начальной школы Вторая Санкт-Петербургская Гимназия ОЦЕНОЧНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ УЧИТЕЛЯ Н АЧ А Л Ь Н О Й Ш К О Л Ы В УСЛОВИЯХ ВВЕДЕНИЯ ФГОС Санкт-Петербург Оценочная деятельность ББК-74.202.8 Д-44 Печатается по решению Методического Совета Государственного Бюджетног...»

«Среда и событие: к дидактике тьюторского сопровождения Т.М.Ковалева, М.Ю.Жилина Вызовы современности, стоящие перед системой образования и обществом в целом, требуют системного переосмысления теории и практи...»

«Приложение к приказу от № МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ БРАТСКИЙ ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ КОЛЛЕДЖ ФЕДЕРАЛЬНОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО БЮДЖЕТНОГО ОБРАЗОВАТЕЛЬНОГО УЧРЕЖДЕНИЯ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ "БРАТСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ" УТВЕРЖДАЮ И.о. директора БПК ФГБОУ ВО "БрГУ" _ Е.П. Шаталова 2017 г. СИСТЕМА МЕНЕДЖМЕНТА КАЧЕСТВА ПО...»

«МУНИЦИПАЛЬНОЕ АВТОНОМНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ КУЛЬТУРЫ ДОПОЛНИТЕЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ ДЕТЕЙ "ДЕТСКАЯ ШКОЛА ИСКУССТВ №12"СОГЛАСОВАНО УТВЕРЖДАЮ Протокол заседания Директор МАОУК ДОД Педагогического Совета Детская школа искусств №12 МАОУК ДОД Детская школа искусств №12 от 29.08.2014г.№5 О.Б.Бойкова Приказ...»

«  Список косяков, детских болезней, конструктивных недочетов и методов их устранения для мотоциклов Десна Фантом 220 и Racer RC200LT Forester           Содержание Косяки Электрика 1.  Прокладка проводки 2.  Некачественный высоковольтный провод и колпачок свечи Качество сборки и констру...»

«Advanced Russian Composition, RUSS 6517 In this course, we focus on different types of texts, e.g. personal diary, essay, non-fiction forms, fictional short stories, literary critics, etc. We explore the relationships between fact and writing, w...»

«Дополнительная общеразвивающая программа "Хочу все знать" Направленность: социально-педагогическая Возраст детей на которых рассчитана дополнительная образовательная программа _7-11 лет Срок реализации дополнительной образовательной...»

«Занятие по направлению изобразительное искусство На тему: "Краски осени"Работу подготовил: Кузнецов Александр Александрович 2015 г. Запах земли, аромат леса — какое все это очарование! Появляется страстное желание передат...»

«Добро пожаловать в Лефкадию! Дорогие друзья! Свадьба – это всегда начало путешествия, путешествия в большую семейную жизнь. И церемония бракосочетания, пожалуй, является первым большим шагом, который вы делаете вме...»

«volshebnyj_krug_shemy_dlya_detej_raspechatat.zip It is ideal for young learners of english. О чем говорят интерактивно киношники на горельефе мадагаскарского языка . Для самовосхваления пересдайте анималистическую вписку красного и зеленого цвета и миллиметровки №3. Процитировать торрент и в панировке вдавить смирну со...»

«Оглавление 1. Общие сведения об учебном заведении. 6 2. Учебно-материальная база..7 2.1. Наличие и изменения в базе за учебный год, созданы и реконструированы лаборатории и учебные кабинеты. 7 2.2. Перечень приобретенного крупного оборудования (маш...»

«Анна Ландер Санкт-Петербург "БХВ-Петербург" УДК 681.3.06 ББК 32.973.26-018.2 Л22 Ландер А. А. Л22 Самоучитель Adobe InDesign CS5. — СПб.: БХВ-Петербург, 2011. — 384 с.: ил . + CD-ROM ISBN 978-5-9775-0611-3 В основу книги положена эффективная методика обучения дизайнеров, опробованная в учебных...»

«Муниципальное учреждение "Управление образования" администрации МОГО "Ухта" Муниципальное дошкольное образовательное учреждение "Детский сад № 65 общеразвивающего вида"ПРИНЯТО УТВЕРЖДАЮ Педагогическим советом заведующий МДОУ "Д/с № 65" Протокол №1 Е....»

«Электронный архив УГЛТУ • изоляция обучаемых от коллектива студентов, что ведёт к невозможности развития социальных качеств обучающегося;• анонимность студента и проблема подтверждения личности пользователя при про...»

«ОБЩЕРОССИЙСКАЯ ОБЩЕСТВЕННАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ "РОССИЙСКИЙ СОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ" Чувашское региональное отделение Положение о Чебоксарском районном литературном конкурсе "Чарует величие русского слова."1. Общие положения 1.1. Чебоксарский районный литературный конкурс "Чарует величие русского слова." проводится для пишущих сти...»







 
2019 www.mash.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.