WWW.MASH.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - онлайн публикации
 

Pages:     | 1 ||

«Раздел I Дидактические основы обучения иностранному языку А.А. Колесников Проблемы подготовки будущих учителей к преподаванию иностранных языков в классах филологического профиля........ ...»

-- [ Страница 2 ] --

Реплика и монолог представляют собой высказывания одного участника общения. И развернутой реплике, и монологу присущи одни и те же способы повышения эффективности воздействия на слушателя: перечисление, примеры, сопоставление (по сходству, аналогии, контрасту) и т.д. Оба вида дискурса могут реализовываться в разных формах выражения мысли. Оба вида высказывания соотносятся с англоязычным понятием «utterance». Согласно классификации Э. Хэтч [6, c. 135—136], «utterances», в свою очередь, подразделяются на «speech acts» («речевые акты») и «speech events» (буквально: «речевые события»). Следуя этой логике, краткую реплику можно обозначить как минимальный речевой акт, или элементарное речевое действие (то есть «minimal, or elementary speech act»). Эту единицу дискурса М.Л. Макаров образно называет «атомарным фактом социального мира» [4, c. 12]. Речевое действие обычно понимается как синоним акта общения. Однако К. Бейч (K. Bach) отмечает, что не каждый речевой акт служит целям коммуникации. Некоторые речевые акты предназначены не столько для того, чтобы обменяться информацией, сколько для того, чтобы изменить некое состояние или положение вещей. Такое изменение, по мнению автора, осуществляется двумя путями. «Some officially judge something to be the case, and others actually make something the case» (выделено нами — Я.К., Е.У.). Иными словами, одни высказывания носят характер официального суждения, которое влечет за собой изменение ситуации, например, клише, сопровождающие процедуру ведения судебного заседания или комментарии рефери о нарушениях правил игры; другие высказывания непосредственно изменяют ситуацию, например: приговор судьи, объявление о назначении на должность, волеизъявление в завещании и пр. [5] .

Развернутая реплика — это сложное речевое действие («complex, or extended speech act»), в структуре которого можно выделить ряд элементарных. Монолог же соответствует понятию «speech event». Что же касается диалога, то каждая его реплика является отдельным простым или сложным речевым актом. В пределах диалога Э. Хэтч выделяет тематические единства, каждое из которых также соотносится с понятием «speech event», например, церемония знакомства. Полагаем, что возможно и построение диалога (или, по крайней мере, части диалога), где каждая минимальная реплика, являясь отдельным действием, составляет часть общего замысла, то есть входит в единое сложное речевое действие («extended speech act»). В этом случае один говорящий подхватывает и развивает мысль другого. То, что говорят двое или трое, мог бы в принципе сказать и один человек. Это может быть череда аналогий, перечисление припоминаемых деталей, набор аргументов в поддержку одного и того же тезиса и т.д.

Например:

— Yes, by George, it’s the most absorbing experiment I’ve ever tackled. She regularly fills our lives up: doesn’t she, Pick?

— We are always talking Eliza .

— Teaching Eliza .

— Dressing Eliza. (…) — Inventing new Elizas .

(B. Shaw. Pygmalion) Подобная организация дискурса встречается чаще, чем кажется на первый взгляд. Так, в приводимом ниже отрывке из пьесы второй говорящий звучит как эхо первого:

First Corporal: You’re a slob, Smiler .

Second Corporal: A nasty piece of work .

First Corporal: You’re no good, lad .

Second Corporal: No good at all. You’re an insult .

First Corporal: Your mother wasted her labour .

Second Corporal: Your father made a mistake .

First Corporal: You’re a mistake, Smiler .





Second Corporal: A stupid mistake .

(A. Wesker. Chips with Everything) Если же аналогии, подробности или аргументы не согласуются друг с другом, то даже при внешне аналогичном синтаксисе текста его внутренняя структура будет иной, неизбежно полемичной, и вместо единого совместного высказывания («extended speech act») мы имеем дело с диалогическим единством как «speech event» .

Такую полемичность (даже на фоне параллельных конструкций) мы, в частности, наблюдаем, когда один из говорящих уточняет сказанное первым, меняя отношение к объекту высказывания: «Я стал более смелым … — Более развязным! — Более целеустремленным … — Более наглым!».

Подобная речевая стратегия позволяет использовать и более тонкую иронию:

Pilot Officer: You enjoy mixing with men from another class. (…) You enjoy their company, don’t you?

Pip: I enjoy most people’s company .

Pilot Officer: Not ours, though .

Pip: Certain standards are necessary, sir .

(A. Wesker. Chips with Everything) Чаще всего краткая реплика соотносится с уровнем предложения, а развернутая реплика — со сверхфразовым единством. Однако главный критерий их разграничения не формальный, а функциональный, то есть сложность речевого действия .

Действие — это акт деятельности, имеющий в ее структуре частную цель, осознаваемую как средство достижения общей цели [2; 3]. Поэтому и высказывание, формально не превышающее предложение, может соотноситься с развернутой репликой, если его можно описать как цепочку речевых действий. Например: «His car looks quite shabby, which isn’t surprising, considering that he bought it before graduating, that is, almost twenty years ago.» Высказывание характеризует автомобиль, объясняет, почему он так выглядит, и уточняет, когда человек, о котором идет речь, окончил колледж. Ядерное речевое действие — первое, ибо его частная цель совпадает с целью всей реплики .

Напротив, элементарный речевой акт может превышать одно предложение, если цепочка предложений имеет одну неделимую цель: «What makes you so tired? — I went shopping in the morning. Then I cooked dinner. And in the afternoon I had to vacuum-clean the whole flat.» Причина усталости — выполнение всех перечисленных дел, но не каждого в отдельности! (Поэтому и вышеприведенный отрывок из пьесы «Пигмалион» можно считать элементарным речевым актом: у Хиггинса и Пикеринга минимальная цель — показать, что они постоянно заняты образованием Элизы.) Существуют характеристики, которые обязательны для развернутой реплики, но факультативны для монолога. Оба типа высказывания состоят из ряда речевых актов, из которых один является ядерным. Развернутая реплика — это всегда «монотематическое» высказывание, то есть основной объект всегда один .

Объект высказывания — это основной признак предмета или явления, о котором идет речь. На объект высказывания необходимо опираться при формулировании речевой задачи на занятии вместо так называемой «темы», точнее, темой высказывания является не предмет или явление, а избираемый говорящим признак .

«Относительная автономность признака от предмета позволяет в случае необходимости абстрагироваться от предмета и рассматривать признак как «вместилище» ряда собственных признаков» [1, c. 150]. Ср.: тема — «погода, климат, времена года». Возможные объекты высказывания: «Любимые и нелюбимые времена года», «Влияние погоды на здоровье, на работоспособность и настроение», «Прогноз погоды и степень его достоверности», «Меняется ли климат на протяжении последних десятилетий?», «Наиболее подходящее времяпрепровождение для каждого времени года»

и т.п. Вычленение объектов внутри общей темы позволяет уточнять цели учебных занятий по устной практике. Преподаватель решает, какова должна быть ведущая форма выражения мыслей и какие речевые умения будут развиваться. Например:

«Сегодня вы научитесь описывать осенний день, летний вечер таким образом, чтобы создать у слушающего определенное настроение. Вы научитесь отбирать языковые средства и подыскивать эпитеты и аналогии, чтобы при описании одного и того же явления создавать различные субъективные картины. Вам понадобятся конструкции «to look like…», «as if…», «as though …». Или: «Сегодня вы научитесь формулировать научную проблему на примере характеристик климата. Мы попытаемся разработать вопросник для метеорологов, чтобы выяснить, есть ли у нас объективные основания для утверждения, что климат за последние 2—3 десятилетия действительно изменился. Ведущими в плане грамматики будут следующие структуры: Was N .

as Adj. …. years ago as it is now? Have winters been getting warmer and warmer lately?»

Монолог, как и развернутая реплика, строится вокруг одного объекта, но говорящий может и переходить от одного объекта к другому. У объекта как признака предмета есть собственные признаки, которые, в свою очередь, могут детализироваться по глубине .

К путям детализации мысли относятся неизбежно присутствующие в каждом высказывании «ограничение», «уточнение» и «расчленение» .

Путем «ограничения» говорящий представляет объект высказывания, то есть ограничивает количество потенциально присутствующих в нем признаков до самых существенных. Признаки могут появляться как справа, так и слева от уточняемого предмета, например: «a short but delightful holiday in the mountains». В языковом плане «ограничение» происходит за счет использования так называемых «predeterminers», то есть слов, занимающих позицию перед детерминативами («all, both, half»), детерминативов («those, my»), существительных в притяжательной форме, не являющихся детерминативами («a day’s wait», a five minutes’ walk), прилагательных, причастий, сочетаний типа «существительное + причастие» («test-driven education»), «существительное + прилагательное» («a shoe-conscious manner of walking»), «существительное + существительное» («winter evening atmosphere»), «наречие + прилагательное» («a charmingly evasive smile») и т.д .

Путем уточнения уже представленный читателю объект дополнительно конкретизируется, причем эти дополнительные сведения сообщаются обо всем объекте в целом, а не об отдельных его сторонах, например: «He is gigantic, six feet four at least». Иными словами, происходит дополнительное сужение представленного в ограничении признака. Уточнение, как правило, находится в постпозиции, однако иногда может и предшествовать введению основного признака объекта: «Frail and tender, Tutankhamen died not yet twenty, after a reign of six years» (из театрализованной лекции о культуре Древнего Египта). Уточнение, предшествующее введению признака, чаще всего выражается адъективным словосочетанием («frail and tender»), причастным оборотом («Driven to despair, he…»), абсолютной конструкцией («With all his old friends gone, he…»), предложной группой («Without a shilling to his fortune, …»). Отметим, однако, что для устного общения препозитивное расположение уточнения малохарактерно .

Путем «расчленения» уже представленный объект высказывания дополнительно конкретизируется. Однако в этом случае дополнительные сведения сообщаются не обо всем предмете в целом, а об отдельных его сторонах, например: «He is a man of regular habit: he gets up at seven sharp and never goes to bed after midnight» .

«Расчленение» как прием развития мысли реализуется с помощью самостоятельных или придаточных предложений, а также с помощью субстантивных словосочетаний («He was an inveterate sinner, a thief and a blackmailer»), причастных оборотов, абсолютных конструкций («He was a disadvantaged child, his father a drunkard, his mother a poor washerwoman») .

Выбирая лингвистические способы уточнения и расчленения, говорящий должен учитывать характер высказывания. Так, монолог-описание или монологповествование по своим лингвистическим характеристикам может быть близок к письменной речи, особенно если рассказчик стремится к эстетическому эффекту .

Если же высказывание носит сугубо прагматический характер, то уточнение и расчленение, во-первых, вряд ли появятся в препозиции, а во-вторых, едва ли будут выражаться абсолютными конструкциями, более характерными для письменной речи .

Итак, и в монологе, и в развернутой реплике объект либо уточняется, либо расчленяется, в зависимости от того, характеризуем ли мы избранный признак как целое («It’s a nice room, warm, clean and well-furnished») или расчленяем его на несколько частных признаков («It’s a nice room, with a huge armchair, a fireplace, a grandfather clock and a lot of bookshelves»). Каждый из признаков может, в свою очередь, детализироваться, то есть представляться через «признаки признаков». Тогда мы имеем дело с последовательным соподчинением уровней членения объекта .

В развернутой реплике, в отличие от монолога, глубина детализации признаков ограничена. Так, в следующем диалогическом единстве второй говорящий комментирует комплимент в свой адрес со стороны первого говорящего: «He swims well, and he goes out terribly far. — I have no fear. I am a superb swimmer, so I have no fear. When I ride the horse, I have no fear, for I ride superbly. I can sail the boat magnificently in the typhoon without fear.» (G.Durrell. My Family and Other Animals) .

Цель персонажа, представленного с мягкой иронией, объяснить, что, если безупречно умеешь что-то делать, опасность тебе не грозит. Объект высказывания — бесстрашие говорящего. Основной признак объекта — причина отсутствия страха. Он расчленяется с помощью примеров, которые выступают как «признаки признака» .

Если детализация проходит несколько уровней соподчинения (например, в причинно-следственной цепочке явлений), то высказывание-реплика чаще всего ограничивается одним основным признаком. Например: «Sit down, boy. I invited her so that you two could meet. Kate is the daughter of Lord and Lady Ramsay — the local landlords. Her mother and I were once — er — we were — we, were in love. … Beautiful woman — Kate’s mum — rare, strong. Great scandal! And my puritanical colleagues never let me forget it.» (A. Wesker. Three Plays). Объект высказывания — социальная среда, к которой принадлежит девушка. Далее идет последовательное «углубление»

признака. Бывший роман между говорящим и леди Рэмзи — как бы случайно упомянутая подробность, подчиненная объекту. Но это уже «признак признака». Возникший скандал — результат романа, то есть подробность (= признак) следующего уровня членения объекта. А реакция коллег говорящего на скандал уводит слушателя еще на один уровень вниз по иерархии соподчинения признаков .

При завершении многоуровневой детализации мы имеем дело с возвращением к исходному уровню и переходом к иному признаку, то есть начинается другая тема: «We had the most awful evening, really awful. We went in the cheapest seats, so close to the screen that I got a headache, and simply cramped together like sardines. It was so oppressive I couldn’t breathe. And then, to crown it all, I got a flea. It was nothing to laugh at, Larry; really I didn’t know what to do. The blessed thing got inside my corsets and I could feel it running about. I couldn’t very well scratch, it would feel so peculiar .

I had to keep pressing myself against the seat. I think he noticed though …he kept giving me funny looks from the corner of his eye. Then in the interval he went out and came back with some of that horrible sickly Turkish Delight, and before long we were all covered with white sugar, and I had a dreadful thirst. In the second interval he went out and came back with flowers. I ask you, dear, flowers in the middle of the cinema. That’s Margo’s bouquet, on the table.» (G. Durrell. My Family and Other Animals) .

Объект высказывания — неприятное впечатление от посещения кинотеатра .

Признаки объекта — плохие места, духота, невесть откуда взявшаяся блоха, неудачное угощение, неуместный букет. Но каждый признак уточняется и комментируется .

Так, эпизод с блохой можно представить как самостоятельную иерархию: представленный признак констатация серьезности положения объяснение, почему это было особенно неприятно именно в данной ситуации и т.д. Каждое новое предложение здесь представляет более низкий уровень членения, а всего в эпизоде с блохой их шесть. Затем персонаж переходит к следующему признаку объекта — восточным сладостям, который расчленяется на два последствия: липкая сахарная пудра и сильная жажда. Таким образом, все высказывание можно считать монологом. Следовательно, статус высказывания связан не столько с его длиной, сколько с иерархией признаков объекта .

Другая особенность реплики, в отличие от монолога, состоит в том, что реплика — всегда часть взаимного общения, предполагающая вербальную или невербальную реакцию. Монолог может быть адресован самому себе (soliloquy) или окружающим (dramatic monologue), но его цель — не реакция слушателей, а изложение собственных мыслей. Автор монолога, даже, казалось бы, обращенного к слушателю, может и не нуждаться в аудитории: человеку просто нужно выговориться, как это и происходит в предыдущем примере. Именно на этой характеристике монолога построены многие пьесы «театра абсурда», например, «The Zoo Story» Э. Олби. Реплика, как правило, более прагматична (если общение не направлено в основном на выполнение фатической функции, как в застольной беседе) .

Монолог имеет не только собственную цель, но и собственный мотив. Реплика же всегда имеет цель, но чаще всего лишена собственного мотива, поскольку включена в диалогическое общение. И даже цель ее иногда видна лишь из предыдущей реплики. Например: «There’s much more to her than just a trim figure and a pretty face, isn’t there? — Oh yes, she has a charming friendly smile, a beautiful voice, and sweet manners. It’s a pleasure to dance with her: she is light on her feet and always stays right with you. She is never glum and silent, but she isn’t too talkative either, and she is a good listener, attentive and sympathetic.» Все перечисленные характеристики соответствуют цели, заданной в предыдущей реплике: показать, что очарование девушки не сводится к ее внешности .

Реплика может уточнять и детализировать уже упомянутые признаки объекта, может представлять собой контраргумент без упоминания аргумента или следствие без упоминания его причины. Поэтому реплика, выхваченная из контекста, зачастую кажется невразумительной, хотя некоторые реплики приобретают статус афоризмов и переносятся из высказывания в высказывание как способ повышения эффективности воздействия на слушающего. Монолог же всегда обладает завершенностью и целостностью. Кроме того, в реальных условиях общения монолог обычно отличается большей степенью продуманности, подготовленности, а реплика более экспромтна .

Отсюда паузы и «заполнители пауз» .

Таким образом, в процессе формирования коммуникативной и риторической компетенций целесообразно исходить прежде всего из развернутой реплики как единицы, отражающей процесс коммуникации и прагматический характер дискурса .

Развернутая реплика является тем ядром коммуникации, которое объединяет монологическое высказывание с диалогическим общением, отражая их существенные черты, и тем самым создает предпосылки для обучения эффективному общению в этих более развернутых речевых формах .

Список использованной литературы

1. Кацнельсон, С.Д. Типология языка и речевое мышление / С.Д. Кацнельсон. — Л. :

Наука, 1972 .

2. Леонтьев, А.А. Язык, речь, речевая деятельность / А.А. Леонтьев. — М. : Просвещение, 1963 .

3. Леонтьев, А.Н. Деятельность. Сознание. Личность / А.А. Леонтьев. — М. : МГУ, 1975 .

4. Макаров, М.Л. Основы теории дискурса / М.Л. Макаров. — М. : Гносис, 2003 .

5. Bach K. Speech Acts. — In: Routledge Encyclopedia of Philosophy. Internet:

http://online.sfsu.edu/kbach/spchacts.html .

6. Hatch E. Discourse and Language Education. Cambridge University Press, 1992 .

–  –  –

В данной статье предпринята попытка обобщить существующие подходы к анализу механизма цитации, а также проанализировать его в свете достижений теории интертекстуальности, современной семиотики и науки о языке .

На наш взгляд, такие понятия, как цитата, аллюзия, реминисценция, требуют уточнения. Их роль в полноценной и адекватной интерпретации произведения представляется нам весьма значительной. Они являются не служебными элементами, а важными вехами в процедуре лингвостилистического анализа. К сожалению, авторы далеко не однозначны в определении данных понятий. Эти термины зачастую поразному трактуются в литературоведении и лингвистике текста. Необходимо также определить, какое из понятий будет являться родовым и, соответственно, видовым .

Анализ механизма цитации и уточнение связанных с ним понятий создаст необходимую теоретическую базу для дальнейшего исследования явлений интертекста .

Культурные явления характеризуются взаимопроникновением друг в друга .

Различные манифестации интертекстуальности известны с незапамятных времен, однако возникновение соответствующих термина и теории именно в последней трети ХХ века неслучайно. Реальность, окружающая современного человека, представляет собой все более окультуренное и отекстованное пространство. Значительно возросшая доступность произведений искусства и массовое образование, развитие средств массовой коммуникации и распространение массовой культуры привели к очень сильной семиотизации человеческой жизни, к ощущению, которое удачно сформулировал польский парадоксалист Станислав Ежи Лец: «Обо всем уже сказано. К счастью, не обо всем подумано». Если удается придумать что-то новое, то для самого утверждения новизны необходимо сопоставить новое содержание с тем, что уже было сказано; если же претензии на новизну нет, то использование для выражения некоторого содержания уже имеющейся формы сплошь и рядом становится престижным указанием на знакомство автора текста с культурно-семиотическим наследием. Искусство, а с какого-то момента и повседневные семиотические процессы в ХХ веке становятся в значительной степени «интертекстуальными» .

Теория интертекстуальности позволила посмотреть на природу текста в общекультурной текстовой среде, так как, по утверждению Ю. Смирнова, «…интертекстуальность — это слагаемое широкого родового понятия, так сказать, интер…альности, имеющего в виду, что смысл художественного произведения полностью или частично формулируется посредством ссылки на иной текст, который отыскивается в творчестве того же автора, в смежном искусстве, в смежном дискурсе или предшествующей литературе» [2, с. 68]. При подобном подходе мы наблюдаем совмещение текста и культуры (текстов культуры): во-первых, текст представляет собой атрибут культуры, включается в нее как ее составляющая, во-вторых, он сочетает в себе опыт предшествующей и сосуществующей с ним культуры .

Проблема определения понятия и механизма цитации, интертекста, «чужого»

слова в «своем» является в настоящее время одной из самых популярных, хотя и начала разрабатываться сравнительно недавно. Вплоть до 1960-х годов цитирование не становилось предметом специального интереса в отечественном литературоведении. В то же время эта тема присутствовала в целом ряде работ, посвященных проблеме художественных взаимосвязей и влияний, в трудах отечественных и зарубежных компаративистов. Однако ученые достаточно редко употребляли само слово «цитата» (или «реминисценция», «аллюзия»), предпочитая говорить о заимствованиях, образных и сюжетно-тематических перекличках, влияниях, намеках, полемической интерпретации мотива и т.д. Как правило, проблема цитирования затрагивалась исследователями лишь косвенно, для решения конкретных задач историколитературного характера, а слова «цитата», «реминисценция», «аллюзия» употреблялись как служебные понятия, маркирующие факт наличия художественных связей между теми или иными произведениями или их отнесенность к тому или иному периоду творчества. Однако для лингвостилистического анализа проблема цитирования представляется особенно актуальной, поскольку она напрямую связана с проблемой повышения эффективности высказывания и воплощения авторского замысла, в одних случаях помогая его реализации в произведении, а в других — препятствуя ей. Анализ ее чрезвычайно важен для полноценной и адекватной интерпретации произведения, так как глубина осмысления содержания текста напрямую зависит от уровня культурной компетенции читателя, его способности уловить и адекватно творческому замыслу уяснить межтекстовые интертекстуальные связи и порождаемые ими текстовые смыслы .

Качественно новый этап осмысления проблемы в России пришелся на 1960-е годы, когда в активный читательский и литературоведческий оборот была введена поэзия рубежа веков. Сначала на примерах творчества виднейших поэтов «серебряного века, а затем целого ряда других художников было показано, что цитата, аллюзия, любая форма литературной переклички — не частный, второстепенный элемент текста, а указание на существенную грань авторского замысла .

Цитирование стало рассматриваться как принципиально важный прием художественного смыслообразования и одновременно апелляция к авторитетной, актуальной в глазах автора литературной традиции. Совершенно естественным стало появление в 1967 году термина «интертекстуальность», который был введен теоретиком постструктурализма Юлией Кристевой для обозначения общего свойства текстов, выражающегося в наличии между ними связей, благодаря которым тексты (или их части) могут многими разнообразными способами явно или неявно ссылаться друг на друга .

Очень хорошо это «онтологическое свойство любого текста (прежде всего художественного), определяющее его «вписанность» в процесс литературной эволюции», охарактеризовал в разных аспектах Ю.М. Лотман. «Подобно любому общему определению, понятие интертекстуальности может быть уточнено в разных аспектах» [12]. Так, в свете теории референции он определяет интертекстуальность как двойную референтную отнесенность текста (полиреферентность) к действительности и к другому тексту (текстам). С позиций теории информации, интертекстуальность — это способность текста накапливать информацию не только за счет непосредственного опыта, но опосредованно, извлекая ее из других текстов. В рамках семиотики интертекстуальность может быть сопоставлена с соссюровским понятием значимости, ценности (valeur), то есть соотнесенности с другими элементами системы. При сравнении интертекстуальности с типами отношений языковых единиц она будет соответствовать деривационным отношениям, понимаемым как отношения между исходным и производным знаками, интертекстуальность может быть интерпретирована как «деривационная история» текста .

По мнению Ю. Смирнова, в семантическом плане «интертекстуальность — способность текста формировать свой собственный смысл посредством ссылки на другие тексты. В культурологическом (общеэстетическом) смысле интертекстуальность соотносима с понятием культурной традиции — семиотической памяти культуры» [12, с. 4] .

Отправной точкой исследования интертекстуальности является анализ прецедентных текстов, которые можно считать материальными знаками интертекстуальности. Данная проблема была глубоко исследована Ю.Н. Карауловым. Он так определяет их сущность: «Назовем прецедентными тексты, значимые для той или иной личности в познавательном и эмоциональном отношениях, то есть хорошо известные и окружению данной личности, включая и предшественников, и современников, и, наконец, такие, обращение к которым возобновляется неоднократно в дискурсе данной языковой личности». «Под последними понимаются всякие явления культуры, хрестоматийно известные всем (или почти всем) носителям данного языка… Но к числу «прецедентных текстов» относятся также театральные спектакли, кино, телевизионные программы, реклама, песни, анекдоты, живописные полотна, скульптура, памятники архитектуры, музыкальные произведения, если соответствующие произведения обладают широкой известностью, если они прецедентны в сознании среднего носителя языка. Прецедентны в том смысле, что, зная о них, он одновременно знает, что окружающие (в идеале все носители того же языка) тоже о них знают. Эти «тексты» — общее достояние нации, элементы «национальной памяти»… Именно поэтому упоминание о них, отсылка к ним, вообще оперирование прецедентными текстами в процессе коммуникации служат самым разнообразным целям» [7, с. 216—217]. Одним из способов введения прецедентных текстов в дискурс языковой личности Ю.Н. Караулов называет цитирование, так как оно относится к семиотическому способу (помимо натурального и вторичного), при котором обращение к оригинальному тексту дается намеком, отсылкой, признаком, и тем самым в процесс коммуникации включается либо весь текст, либо соотносимые с ситуацией общения или с более крупным жизненным событием отдельные его фрагменты .

Наиболее общая классификация межтекстовых взаимодействий принадлежит французскому литературоведу Ж. Женетту.

В его книге «Палимпсесты: литература во второй степени» предлагается пятичленная классификация разных типов взаимодействия текстов [7]:

— интертекстуальность как соприсутствие в одном тексте двух или более текстов (цитата, аллюзия, плагиат и т.д.);

— паратекстуальность как отношение текста к своему заглавию, послесловию, эпиграфу;

— метатекстуальность как комментирующая и часто критическая ссылка на свой претекст;

— гипертекстуальность как осмеяние или пародирование одним текстом другого;

— архитекстуальность, понимаемая как жанровая связь текстов .

В первом классе, который носит название собственно интертекстуальности, важно провести различие между явлениями «цитаты» и «аллюзии». В литературоведении понятие «цитация» нередко употребляется как общее, родовое. Оно включает в себя собственно цитату (лат. cito — вызываю, привожу) — точное воспроизведение какого-либо фрагмента чужого текста, аллюзию (лат. allusio — шутка, намек) — намек на историческое событие, бытовой и литературный факт, предположительно известный читателю, и реминисценцию (лат. reminiscentia — воспоминание) — не буквальное воспроизведение, невольное или намеренное, чужих структур, слов, которое наводит на воспоминания о другом произведении [11] .

На наш взгляд, цитатой — в широком смысле — можно считать любой элемент чужого текста, включенный в авторский («свой») текст. Нужно лишь, чтобы читатель узнал этот фрагмент независимо от степени точности его воспроизведения как чужой. Только в этом случае у него возникнут ассоциации, которые и обогатят авторский текст смыслами текста — источника. Но если цитата — это воспроизведение двух или более компонентов претекста с сохранением той предикации (описания некоторого положения вещей), которая установлена в тексте-источнике (при этом возможно точное или несколько трансформированное воспроизведение образца), то аллюзия — заимствование лишь определенных элементов претекста, по которым происходит их узнавание в тексте-реципиенте, предикация же осуществляется по-новому .

«What has she done with her hair?»

«You noticed that? It's almost strawberry.»

«To be a light to lighten the gentiles, and to be the glory of thy people Israel.»

(J. Steinbeck. The Winter of Our Discontent.) — «Свет к просвещению язычников, и славу народа Твоего Израиля» (от Луки, 2 : 32) .

When she was gone, I sprawled out in my chair and I heard in my secret ears, «Lord, now lettest Thou Thy servant depart in реace, according to Thy word. « (J. Steinbeck. The Winter of Our Discontent.) — «Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром» (от Луки, 2 : 29) .

Lettuce and cheese... lettuce and cheese. When a men marries he lives in the trees .

(J. Steinbeck. The Winter of Our Discontent.) — переделанный детский стишок. Ср.:

Needles and pins, needles and pins, When a man marries his trouble begins .

В случае аллюзии заимствование элементов происходит выборочно, а целое высказывание или строка претекста (или текста-донора), соотносимые с новым текстом, присутствуют в последнем как бы «за текстом» — только имплицитно .

Be mine, I pray, a waxen ear To shield me from her childish croon And mine a shielded heart for her Who gathers simples of the moon .

(J. Joyce. Simples) В данном случае это аллюзия на «Одиссею» Гомера: чтобы не слышать сладкозвучного пения сирен, заманивших к себе мореходов, Одиссей приказал своим спутникам залепить уши воском .

Sound the Flute!

Now it’s mute .

Birds delight Day and Night .

(W. Blake. Spring) В этом стихотворении также нетрудно разглядеть второй план. С одной стороны, это просто песня радости по поводу пробуждения природы, с другой — первые две строки недвусмысленно указывают на то, что речь идет о трубах Страшного Суда, Апокалипсисе и последующем воскресении, то есть стихотворение пророчески рисует картину Вечности, которую дано узреть тем, кто пребывает в состоянии Невинности .

По формулировке И.П. Смирнова, в случае цитации автор преимущественно эксплуатирует реконструктивную интертекстуальность, регистрируя общность «своего» и «чужого» текстов, а в случае аллюзии на первое место выходит конструктивная интертекстуальность, цель которой — организовать заимствованные элементы таким образом, чтобы они оказывались узлами сцепления семантико-композиционной структуры нового текста. Под реминисценцией же понимается отсылка не к тексту, а к некоторому событию из жизни другого автора, которое, безусловно, узнаваемо [15] .

Who is the meek philosopher who doesn’t care a damn About the yellow peril or problem of Siam And disbelieves that British Tar is water from life’s fount And will not gulp the gospel of the German on the Mount?

(J. Joyce. Dooleysprudence) Здесь, вероятно, имеется в виду Ницше — автор книг о пророке Заратустре, десять лет жившем в горах, чтобы набраться мудрости, в русском же переводе Ницше назван «Базельским пророком», так как он долго преподавал в Базельском университете .

Возможностью нести аллюзивный смысл обладают элементы не только лексического, но и грамматического, словообразовательного, фонетического уровней организации текста; он может также опираться на систему орфографии и пунктуации, а также на выбор графического оформления текста — шрифтов, способа расположения текста на плоскости .

С когнитивных позиций цитация — креативная аналитико-синтетическая деятельность субъекта по обработке текстовой информации. Цитирующий как бы анализирует прототекст, выделяя те его элементы, которые представляются ему наиболее репрезентативными [3] .

Можно сказать, что материя текста подвергается при цитации разборке, демонтажу, выступая как материал («вещественный первоэлемент»). Интересно, что осуществляемая при цитации деконструкция текста – это, в сущности, явление второго порядка, ибо деконструируется материя прототекста, которая возникла в результате деконструкции материала общенародного языка. Деконструкции подвергается не только означающее, но и означаемое художественного произведения – смысл, сюжет. В результате в качестве составляющих могут выступать мотив, пропозиция, сюжетная схема и т.п .

Ментальная обработка информации прототекста при цитации носит характер интерпретации: выражение, ставшее объектом интерпретации, подвергается реконструкции в соответствии с индивидуальной когнитивной системой субъекта и временем .

Особенность референциального аспекта цитации состоит в том, что она обозначает одно и то же положение дел в разные моменты исторического времени. Референциальная память слова вызывает к порогу сознания круги значений и ассоциаций из прежних контекстов, создавая этим дополнительные приращения смысла в новом тексте. Так передается информация о внешнем мире: это происходит постольку, поскольку отсылка к иному, чем данный, тексту потенциально влечет за собой активизацию той информации, которая содержится в этом «внешнем» тексте (претексте). Таким образом, цитата обозначает некоторую пропозицию, имеющую место в разных мирах, в разных временах, и тем самым утверждает единство человеческого универсума. Вместе с тем цитата — всегда чужое высказывание, интенция чуждости является конструктивной особенностью цитации. Цитата дает стереоскопический эффект: она одновременно моя и описывает мой мир и не моя .

Когнитивная специфика цитации связана с диалогичностью как универсальным свойством творческого познающего мышления и воплощением его в речевых произведениях. И хотя учение о диалоге как феномене мышления и речи принято связывать с работами М.М. Бахтина и Л.С. Выготского, однако «диалогика познающего разума» (выражение В.С. Библера) признавалась философами всех времен: от Платона и Аристотеля до современных представителей феноменологического направления .

Явление диалогической цитации разнородно и не имеет четких контуров. Цитация граничит с рядом сходных явлений, таких как цитирование, прямая, косвенная и несобственно-прямая речь, повторы, литературные реминисценции и др .

В работах некоторых авторов прослеживается стремление разграничить нарративное цитирование (явление, характерное для повествовательного текста) и диалогическую цитацию, выявить их специфические признаки. Л.Н. Мурзин по формальным признакам чужой речи, включенной в текст авторского повествования, выделяет два подтипа цитирования: вкрапленная цитатная речь и собственно цитатная речь [13] .

Особенности диалогической цитации рассматривает Н.Д. Арутюнова. Она характеризует это явление следующим образом: «Цитация - это словесный бумеранг. Она является компонентом вербальной реакции на высказывание говорящего» [1]. Акцентируя внимание на диалогической цитате, Н.Д. Арутюнова рассматривает разные случаи использования реплик собеседника (или их фрагментов) в коммуникативных, чаще всего оппозиционных целях. Диалогическая цитата извлекается из речи собеседника. Основные ее свойства связаны с тем, что она входит в диалогический контекст. Этим она отличается от цитирования — введения в повествовательный текст фрагментов других текстов. Прагматическая ситуация цитирования предполагает по крайней мере трех участников: говорящего (автора текста), адресата и автора цитаты .

В современных текстах, наряду с цитатами, приведенными в полном объеме, имеет место и цитирование в измененной форме, когда «оригинальный текст подвергается сокращениям, деформациям» [5, с. 19] и искажениям. За искажением цитаты, по мнению К.П. Сидоренко, следует ее «перерождение в новую экспрессивную единицу, потерявшую связь со своим источником» [14, с. 102] .

Исследователями также выделяются, наряду с явным и скрытым цитированием, такие виды экспрессивного цитирования, как благоговейное, пародийное, ироническое, преднамеренное, непреднамеренное, «вплетенное» и другие. По мнению Н.А. Кузьминой, существуют два семантических типа цитат в художественном тексте: самодостаточных (подобных аддитивным словосочетаниям), смысл которых определяется значением входящих в них слов, и цитат, представляющих собой свернутый знак, отсылающий к некоторому тексту и отчасти репрезентирующий его [10] .

Цитирование также лежит в основе особого стилистического приема — мимезиса (от греч. — подражание, передразнивание) [11]. Мимезис используется в повседневной разговорной речи, и в художественной литературе:

Держиморда: Был по приказанию.. .

Городничий: Чш! (Закрывает ему рот). Эк как каркнула ворона! (Дразнит его.) Был по приказанию!

(Н. Гоголь) С цитированием связано и понятие сказа. Сказ определяется как такая форма авторской речи, при которой на протяжении всего произведения изложение осуществляется в духе языка и характера этого лица, от имени которого ведется повествование [11]. Таким образом, сказ представляет собой доведенное до предела цитирование: формально это речь повествователя, то есть как бы автора, а по существу, автор скрывается за cплошной цитатой .

Итак, к понятию «цитата» в широком смысле слова можно отнести аллюзию, реминисценцию, мимезис, сказ, «крылатые выражения». Собственно цитирование включает в себя библеизмы, эпиграф, обращения к определенному типу культуры, прямые цитаты из произведений различных авторов и философов, цитирование слов героев произведения, цитата-название; а диалогическая цитация, соответственно, повторы, цитатные вопросы и контрастивную цитацию .

Характер репрезентации интертекстуальности в литературно-художественном произведении различен, что порождает и разную степень насыщенности его интертекстами разного рода: от явной репрезентации (максимальная степень), до скрытой (минимальная степень). Учитывая это, М. Тростников предлагает различать соответственно три типа разновидностей интертекста: «1) прямое заимствование, цитирование, включение в поэтический текст высказывания, принадлежащего другому автору; 2) заимствование образа, некий намек на образный строй другого произведения;

3) заимствование идеи, миросозерцания, способа и принципа отражения мира. Это наиболее трудновычленимое заимствование, которое подразумевает полное копирование чужеродной эстетики без использования идей другого автора в своем творчестве» [16]. Эта категория репрезентирует такое свойство текста, как его динамичность, взаимосвязь с другими текстами как по вертикали (историческая, временная связь), так и по горизонтали (сосуществование текстов во взаимосвязи в едином социокультурном пространстве) .

Из всего вышесказанного можно сделать вывод, что цитата — это возможность диалога с другими текстами, диалога, который обогащает авторское высказывание за счет цитируемого текста. Так же следует отметить, что важна не столько точность цитируемого, сколько узнаваемость цитаты. Важно, чтобы читатель услышал чужой голос, и тогда не только сама цитата будет восприниматься в обобщенно-символическом значении, но и весь авторский текст обогатится за счет текста-источника. Цитата становится как бы представлением чужого текста, запускающим механизм ассоциаций. Если читатель не узнал чужой голос, у него не возникнет ассоциаций, соответственно, ему не откроются никакие дополнительные смыслы. Цитата останется «мертвой», а следовательно, не произойдет никакого преобразования авторского текста. Вот почему можно сказать, что важна не сама цитата, а ее функция, та роль, которую она играет, будя читательские ассоциации. Содержание цитаты зависит не только от субъекта, но и от времени: даже если субъект остается величиной постоянной, время оказывается той неустранимой и определяющей переменной, которая полностью изменяет семантику цитаты в тексте. Цитирование всегда «новое, неповторимое событие в жизни текста, новое звено в исторической цепи речевого общения» [4]. Таким образом, цитируя, писатель вступает в диалог с отдельным произведением, творчеством определенного автора, культурой и даже самим собой .

Список использованной литературы

1. Арутюнова, Н.Д. Диалогическая цитация (К проблеме чужой речи) / Н.Д. Арутюнова // ВЯ. — М., 1986. № 1 .

2. Бабенко, Л.Г. Филологический анализ текста : учебник / Л.Г. Бабенко. — М., 2004 .

3. Барт, Р. Избранные работы. Семиотика. Поэтика / Р. Барт. — М., 1989 .

4. Бахтин, М.М. Проблема содержания, материала и формы в словесном творчестве / М.М. Бахтин // Вопросы литературы и эстетики. — 1975. — № 5 .

5. Горшков, А.И. Русская стилистика / А.И. Горшков. — М., 2001 .

6. Гюббенет, И.В. Основы филологической интерпретации литературно-художественного текста / И.В. Гюббенет. — М., 1981 .

7. Женетт, Ж. Палимпсесты: литература во второй степени / Ж. Женетт. — М., 1989 .

8. Караулов, Ю.Н. Русский язык и языковая личность / Ю.Н. Караулов. — М., 1987 .

9. Кристева, Ю. Бахтин, слово, диалог и роман / Ю. Кристева // Вестник Московского университета. — (Сер. 9 “Филология”). — 1995. — № 1 .

10. Кузьмина, Н.А. Интертекст и интертекстуальность: к определению понятий, текст как объект многоаспектного исследования / Н.А. Кузьмина. — Вып. 3 .

СПб. ; Ставрополь, 1998. — Ч. 1 .

11. Литературная энциклопедия терминов и понятий / Под ред. А.Н. Николюкина. — М., 2003 .

12. Лотман, Ю.М. Внутри мыслящих миров: Человек — текст — семиосфера — история / Ю.М. Лотман. — М., 1996 .

13. Мурзин, Л.Н. Чужая речь и ее типология // Лексика, грамматика : материалы и исследования по русскому языку / Л.Н. Мурзин. — УЗ ПГУ № 192. — Пермь, 1969 .

14. Сидоренко, К.П. Скрытая цитата / К.П. Сидоренко // Русский язык в школе. — 1995. — № 2 .

15. Смирнов, И.П. Порождение интертекста (элементы интертекстуального анализа с примерами из творчества Б. Пастернака) / И.П. Смирнов // Wiener Slawistisher Almanach. — 1985. S.-Bd., 17 .

16. Тростников, М.В. Поэтология / М.В. Тростников. — М., 1997 .

17. Fairclough N. Linguistic and intertextual analysis within discourse analysis // Discourse and text: linguistic and intertextual analysis within discourse analysis, Discourse & Society, 1990, 3 (2) .

–  –  –

Структура полемического дискурса в прагматическом аспекте Д анная статья посвящена рассмотрению структуры «полемики» (в частности, англоязычной полемики) как формы общения. При этом мы намереваемся рассмотреть «полемику» в прагматическом аспекте, то есть зависимость изменений ее структуры от целей и мотивов коммуникантов. В современном обществе процесс глобализации приводит к активному расширению сферы межличностных контактов; обмен мнениями в процессе общения упрощается за счет использования разнообразных технических средств, а также за счет свободного доступа к информационным ресурсам. В связи с этим особо важным является формирование четкой точки зрения по ключевым социальным, политическим, религиозным вопросам, а также умение отстаивать и доказывать собственную позицию .

К сожалению, зачастую мы не способны вести полемику даже на родном языке, не говоря уже об эффективном ее построении на иностранном языке. Мы считаем, что «полемике» как самостоятельной форме выражения мысли со своими особенностями должно уделяться большее внимание в лингвистике. В связи с тем, что «полемика» может рассматриваться как с точки зрения риторики, так и с позиции лингвистики, мы решили примирить эти две позиции и анализировать «полемику» как полемический дискурс .

Термин «дискурс» (discourse) употребляется в научной литературе неоднозначно. Например, дискурс — такое измерение текста, взятого как цепь / комплекс высказываний (то есть как процесс и результат речевого / коммуникативного акта), которое предполагает внутри себя синтагматические и парадигматические отношения между образующими систему формальными элементами и выявляет прагматические идеологические установки субъекта высказывания, ограничивающие потенциальную неисчерпаемость значений текста [7]. Ключевым в данном определении для нас является рассмотрение дискурса с точки зрения связей его элементов (структура полемики как вида дискурса, законы эффективного построения спора) и прагматической установки коммуникантов (отличие полемики как вида дискурса от других форм выражения мысли с точки зрения цели и мотива говорящего) .

Н.Д. Арутюнова, четко противопоставляя «дискурс» и «текст», среди важнейших характеристик дискурса также выделяет прагматический аспект дискурса, уделяет внимание целевому аспекту и видам дискурса в зависимости от ситуации общения [1]. Можно смело утверждать, что прагматический аспект коммуникантов, их изначальные установки определяют структуру «полемики» (рассматриваемой нами в качестве самостоятельного вида дискурса), выбор конкретных приемов убеждения и доказательства, а также общие принципы построения «полемики», ориентированные на максимальную эффективность акта коммуникации .

Вопрос об особенностях организации полемического дискурса связан с пониманием критериев его выделения как самостоятельной единицы анализа, что невозможно без рассмотрения ключевых форм выражения мысли. В научной литературе нет единого подхода к трактовке основных композиционных речевых форм или форм выражения мысли. Нет также и общих терминов, которыми можно было бы свободно оперировать, рассматривая различные подходы. Так, некоторые исследователи выделяют «полемику»/«аргументацию» как самостоятельную форму дискурса (Я.М. Колкер, Э. Хэтч, Дж. Левин), другие лингвисты включают ее в рассуждение как более широкий жанр или не выделяют «полемику» вовсе (В.Л. Наер, Г.Я. Солганик). Дж. Левин выделяет виды эссе, которые соотносятся с формами выражения мысли, описываемыми другими авторами. Он пишет, что традиционно эссе классифицировались как описательные, повествовательные, объяснительные и аргументирующие, в зависимости от метода организации и развития эссе, выбранного в качестве основного. Обычно аргументация используется как средство убеждения. Форма выражения зависит от цели и аудитории. Основная задача в объяснении — ясность .

Ясность важна и в убеждении, но там главная забота — представить свои идеи убедительно и правдиво (Левин). В.Л. Наер пишет о разновидностях авторской речи — повествовании (narration), описании (description) и рассуждении (reasoning), которые, периодически сменяя друг друга, делают возможным представление реальной действительности во всех ее проявлениях. Автор не выделяет «полемику» как вид авторской речи вообще. Возможно, это обусловлено тем, что он в основном рассматривает разновидности авторской речи на примере художественных текстов, не затрагивая устного общения, а элементы «полемики» включает в рассуждение [6]. Г.Я. Солганик выделяет также три вида функционально-смысловых типов речи: описание, повествование и рассуждение. Он утверждает, что выбор того или иного типа зависит от задачи, которую ставит перед собой говорящий, от назначения его речи. «Рассуждение … имеет целью выяснить какое-нибудь понятие, развить, доказать или опровергнуть какую-нибудь мысль. Это определение … включает в рассуждение и расспрос, и убеждение, и полемику» [8]. С логической точки автор определяет рассуждение как цепь умозаключений на какую-нибудь тему, изложенных в последовательной форме, а также ряд суждений по вопросу, когда из предшествующих суждений необходимо вытекают последующие, а в результате мы находим ответ на вопрос или приходим к выводу [8]. Я.М. Колкер под формами выражения мысли (далее — ФВМ) понимает «описание», «повествование», «объяснение» и «полемику», отражающие основные задачи вербальной коммуникации. Упоминается также «выяснение», необходимое для получения нужной информации [4, с. 56]. Автор отмечает, что в чистом виде эти формы в реальных условиях общения не встречаются. Однако можно в большинстве текстов говорить об основной, доминирующей форме выражения мысли. Каждая форма предполагает применение характерного для нее набора путей и способов развития мысли, некоторые из них являются обязательными, а некоторые — факультативными. «Убеждение» Я.М. Колкер не рассматривает отдельно, но считает его составной частью «полемики» (argumentation). Целью «полемики»

считается разрушение неправильных, согласно мнению автора, понятий и создание новых, а также иногда и побуждение читателя к совершению каких-то действий [4, с. 75] .

Мотивом полемики является донесение до читателя своей или чужой точки зрения или позиции. Процесс порождения того или иного письменного высказывания, по Я.М. Колкеру, состоит из нескольких этапов: 1) выбор предмета, чьи свойства (признаки) послужат объектами данного высказывания; 2) осознание пишущим мотива создания письменного высказывания; 3) уточнение цели высказывания; 4) выбор формы выражения мысли; 5) определение точки зрения; 6) выбор путей и способов детализации мысли. При написании «объяснительных» и «полемических» текстов пишущий, исходя из специфики данных форм выражения мысли, вынужден определить свою позицию в начале высказывания, вовлечь читателя в ход своих рассуждений и доказательств, а в конце высказывания вновь подтвердить справедливость своей позиции. Это как бы заключает весь ход развития рассуждений и доказательств в определенную рамку [4, с. 62—67].

В зависимости от мотива и цели возможны следующие рамки-границы:

Тезис + антитезис/доказательство справедливости тезиса/вывод как подтверждение тезиса .

Постулат/доказательство справедливости постулата/ подтвержденный постулат .

Предложение/совет/ /доказательство целесообразности предложения/вывод, побуждающий к действию .

Намерение/объяснение и причины возникновения и пути реализации/результат и его оценка .

Проблема/исследование фактов и связей/ решение .

Причина---следствие .

Средство---цель [4, с. 76] .

«Полемика», по мнению Я.М. Колкера, представляет собой такую форму выражения мысли, которая может развиваться как в «описании», так и в «повествовании» и «объяснении», но при этом все способы развития мысли в полемике подчинены основной задаче, в условии которой обязательно присутствуют тезис и антитезис .

Э. Хэтч [Hatch, 1992] рассматривает жанры дискурса с точки зрения риторического анализа как своего рода шаблоны или сценарии в организации преимущественно монологического дискурса. К традиционно выделяемым повествовательным, описательным, процедурным (procedural) и убеждающим (suasive) / аргументирующим жанрам автор добавляет также сравнение и контраст и отмечает, что каждый жанр имеет свою, несколько отличную от других структуру. Аргументация традиционно определяется как процесс поддержки или опровержения утверждения, валидность которого оспаривается. Э. Хэтч пишет, что структура аргументирующего дискурса еще более гибкая, чем во всех других жанрах, но при этом можно говорить о классической структуре этого жанра, состоящей из введения, объяснения обсуждаемой проблемы, общей канвы спора, доказательства, опровержения и заключения .

При этом Э. Хэтч признает наличие других вариантов данного жанра.

В частности, она упоминает, что Маккун (Maccoun) описывает так называемую структуру зигзага:

если автор является сторонником оспариваемой позиции, то аргументация развивается по схеме «за — против — за — против — за», а если он — оппонент, то первый и последний аргументы будут «против». Второй вариант построения аргументации, описанный Маккун, состоит из проблемы, опровержения аргументов оппозиции и предложения решения. В этом случае автору необходимо показать, что альтернативные решения проблемы неприемлемы. Третья разновидность — односторонний спор, когда представляется только одна точка зрения, без опровержения. Следуя четвертому, эклектическому подходу, автор может оспорить некоторые моменты в позиции оппонентов и согласиться с остальными. По пятой схеме аргументы оппозиции предшествуют аргументам автора, который использует специальные вербальные указатели на чужую точку зрения («Traditionally, it has been believed…», «It’s conventional wisdom…»). Шестой план аргументации заключается в том, что подвергается сомнению точка зрения оппонента (например, через постановку вопросов) без прямого ее оспаривания. Последний вариант — наличие двух точек зрения (причем предпочтение отдается только одной) внутри одной, более общей позиции в споре [Hatch, 1992] .

Таким образом, существует несколько подходов к классификации видов дискурса, выделение которых основано на следующих критериях: 1) метод организации и развития эссе, пути и способы развития мысли; 2) цель автора; 3) мотив автора .

Полемический дискурс отличается от других форм выражения мысли по цели и мотиву (донесение до аудитории собственного мнения при разрушении неправильных, по мнению коммуниканта, понятий, имеющихся у аудитории или оппонента), по методу организации и способам детализации мысли. На этом основании мы считаем правомерным ввести в рамках данной статьи термин «полемический дискурс», который отражает самостоятельность и особенности полемики как формы выражения мысли. Структура именно этого дискурса является предметом исследования в данной работе .

В основу выделения функциональных видов «полемики» у различных авторов положены следующие критерии: цель спора, место проведения «полемики», обсуждаемые вопросы, характер спора, его участники, применяемые методы. Традиционно «полемику» связывают со сложными формами обсуждения, спора — дискуссией и диспутом. Цель дискуссии определяется как достижение определенной степени общности мнений ее участников относительно обсуждаемой проблемы, в идеале — достижение истины. С этой точкой зрения согласны А.В. Стешов [10], М.И. Ханин [11], А.А. Малышев и Б.Ц. Бадмаев [2], предлагающие употреблять термин «дискуссия» для обозначения споров среди теоретиков-исследователей или споров на учебных занятиях, когда обучение ведется творческими, исследовательскими методами .

В отличие от дискуссии термин «диспут» (от лат. disputare) выделяется не всеми исследователями. С.И. Минеева понимает диспут как публичный спор на научную или общественно важную тему [5]. Б.Ц. Бадмаев и А.А. Малышев утверждают, что применение термина «диспут» более уместно в тех случаях, когда люди ведут спор исходя не из теории, а из собственного житейского опыта по вопросам морали и нравственности, правовых норм и реального поведения людей. Цель диспутов, по их мнению, — разобраться, насколько реальная жизнь и повседневное поведение людей отвечают нормам морали и права и чем объясняются факты отклонения поведения от требований общества [2, с. 35]. Понятие «полемика», по мнению большинства авторов, применяется чаще всего для обозначения спора по политическим вопросам .

Как пишет В.А. Шенберг, «полемика» — это борьба с идейным оппонентом, нападение на него, а не пассивная оборона или уступка инициативы [12]. Основное отличие «полемики» от других видов спора, как справедливо отмечает С.И. Минеева, заключается в цели данного вида интеллектуального общения. Цель «полемики» — не достижение согласия, а победа над другой стороной, утверждение собственной точки зрения. В дискуссии оппоненты согласны в главном, основном, в «полемике» же расходятся именно в самом важном [5].

Во всех перечисленных видах спора качество процесса зависит в равной степени от подготовленности всех участников спора:

их знания предмета обсуждения, наличия общей платформы для выработки согласованных подходов, терпимости к другим мнениям, умения выслушать оппонента и понять суть разногласий, умения анализировать, отстаивать или опровергать неразделяемые подходы. Однако эти виды спора следует различать, но не противопоставлять. Цели у них разные, однако при определенных обстоятельствах они способны переходить друг в друга, когда оппоненты либо идут на сближение позиций, либо доводят расхождения до степени непримиримости и конфликта. Особыми видами спора являются спор ради спора, «полемика» ради «полемики» и спор-игра, спорупражнение как средство обучения. В этом случае моделируется ситуация интеллектуального столкновения, в котором проигрываются все ходы-атаки и ответы на них оппонентов .

Прагматический аспект определяет не только выбор той или иной ФВМ в зависимости от целей и мотивов коммуникантов, но и принципы построения самого полемического дискурса в рамках выбранной ФВМ. Конечной целью полемического дискурса является достижение определенного эффекта, доказательство конкретной точки зрения. С этой целью полемисты опираются на законы построения полемического дискурса и прибегают к ряду приемов убеждения и доказательства. Выяснение структуры полемического дискурса мы считаем целесообразным вести с точки зрения двух подходов: риторического и лингвистического (эти подходы частично соотносятся с пониманием ФВМ у различных исследователей). Под риторическим подходом мы понимаем принципы развития мысли с точки зрения обеспечения эффективности полемического дискурса. В рамках лингвистического подхода мы рассматриваем «полемику» с точки зрения использования в ней различных языковых средств (тропов и фигур речи), повышающих степень ее воздействия на аудиторию .

Можно говорить и о так называемых логических законах построения полемики, которые в рамках данной статьи мы включаем в группу риторических средств. Нужно отметить, что логические, риторические и стилистические методы и способы убеждения, рассматриваемые нами, являются закономерностями не только англоязычного полемического дискурса, но и «полемики» в любом языке. Языковые особенности в данном случае проявляются лишь в плане идиоматичности высказываний, выбора разговорных формул и клише, конкретного языкового содержания высказывания .

Таким образом, доводы, убеждения, применяемые в споре, могут быть логическими (опирающимися на разум), риторическими (опирающимися на рассудок), подражательными (основывающимися на вере) и психоэмоциональными (полагающимися на чувства) [9, с. 67]. Что выбрать при доказательстве своей позиции, на какие способы убеждения сделать упор, зависит от аудитории и от того, какими материалами располагает полемист. Среди методов эффективного воздействия на оппонента / аудиторию в полемике большая роль отводится риторическим приемам, риторическим отношениям (по Дж. Левину) .

Доказательность — важнейшая характеристика любого выступления. Каждому человеку знакомо чувство удовлетворения, если излагаемый оратором материал строго аргументирован. В таком случае возникает чувство согласия, говорящий и слушающий становятся единомышленниками.

Основными признаками доказательности речи являются:

— обоснованность;

— логическая принудительность выводного знания;

— ясность восприятия аудиторией логических связей в речи оратора;

— конкретность доказательности;

— единство чувственного (эмоционального) и рационального в речи оратора .

Информативность как показатель устной речи, определяющий силу воздействия на собеседника или аудиторию, связан с новизной и полезностью информации .

Особую роль в обеспечении логической стройности играют переходные, связующие фразы. Перечень других важных качеств публичной речи в порядке убывания значимости выглядит так: свободное владение материалом (рассказывать, а не читать по тексту), эмоциональность речи, контакт с аудиторией, культура речи, доходчивость языка. Для экспрессивности выступления часто подходы огрубляются, подводя тем самым слушателей к желаемому выводу .

А.А. Малышев отмечает, что решение задачи пробуждения у слушателей интереса — хорошее вступление, чтобы потом в дальнейшем можно было поддерживать завоеванное внимание. Этого можно добиться следующими способами:

Вопросительная форма вступления .

Апелляция к разуму и чувствам. Цель подобного вступления — вызвать соответствующие переживания и размышления .

Интригующее начало речи .

Личная оценка фактов с элементами новизны .

Апелляция к авторитету .

Юмористическое, шутливое замечание. Отступления от темы в виде юмористического замечания, шутки помогают настроить аудиторию на восприятие и принятие вашей позиции [2] .

Логичность речи означает: четкую структуру устного выступления; стройность и последовательность в изложении материала; строгое выполнение основных законов логики: а) тождества; б) непротиворечия; в) исключенного третьего; г) достаточного основания. За счет вступления решается проблема установления контакта оратора с аудиторией, создания интереса и привлечения внимания. В основной части раскрывается суть предлагаемых идей, оценок и т.д. В заключении подводится итог выступлению и мотивируется деятельность собеседников .

Необходимо обеспечить доходчивость речи. При этом нужно учитывать, что в аудитории могут быть люди с разным уровнем подготовки. Так, объяснение, начинающееся со слов «Let me remind you of…» / «You all know that…», всем будет понятно, и в то же время для подготовленных, знающих людей с помощью слов «remind you» объяснение термина не покажется поучением. Доходчивость речи требует особого внимания к использованию в устных выступлениях цифрового материала. Действенность выступления предполагает соблюдение нормативных требований к речи .

Правильность речи — это соблюдение норм современного языка. Важны также краткость и простота речи. Лучше отдавать предпочтение коротким предложениям, четко выделяя противоположные позиции. Противоположные точки зрения сталкиваются с помощью специальных грамматических конструкций, например, разделительного «or», соединительного «and», фраз «The question is…», «Can we say that…», «Is it possible/justified…», «whether it’s enough» и других, которые втягивают слушателей в размышление, анализ и снятие противоречия. Можно использовать каскад вопросов, варьирующих, конкретизирующих, уточняющих основной вопрос .

Важно удачно завершить речь (в соответствии с действием психологического закона края, то есть первого и последнего места). Как уже отмечалось ранее, спецификой «полемики» как формы дискурса является обязательное присутствие в ее структуре тезиса и антитезиса, которые составляют основу всех составных частей речи .

Говоря о логических приемах воздействия на реципиента, мы имеем в виду различные приемы и способы детализации мысли (пример, классификация, дефиниция, сравнение, процесс). Сравнение как метод может строиться от общих черт к различиям и наоборот, в зависимости от того, что важнее. Аргумент при этом будет иметь вес в зависимости от того, насколько мы убеждены в сходстве и насколько для нас не важны различия. Процесс — серия связанных действий, каждое из которых развивается из предыдущего и ведет к определенному результату: продукту, эффекту, решению, часто комбинируется с методом причинно-следственной связи .

С точки зрения логики и риторики, можно говорить о таких характеристиках англоязычного полемического дискурса, как логическая стройность, эмоциональность речи, наличие контакта с аудиторией, культура и правильность речи, доходчивость выступления. Эти характеристики подчиняются общим закономерностям организации полемического дискурса. Исходя из таких свойств дискурса, как дискретность и целостность, можно говорить о структуре «полемики», ее обязательных компонентах (вступлении, основной части, заключении) и способах их организации. Логика определяет применяемые в «полемике» способы детализации мысли. Однако логика определяет не все в успешном ведении «полемики». Важная роль отводится умению использовать психологические способы воздействия, лежащие в сфере риторических умений .

В любых дебатах должны преобладать разумные аргументы. Дж.

Левин приводит список наиболее частых ошибок аргументации, которых нужно избегать в споре [Левин, 1993]:

«Спор по кругу»: обсуждение вопроса, когда мы принимаем как верное то, что пытаемся доказать .

Non sequitur («это не следует»): когда вторая часть предложения не следует очевидно из первой .

Не относящийся к делу вывод: при утверждении того, что ядерные реакторы опасны, аргумент, что они нужны, не относится к делу .

Ad hominem argument (обращение к человеку лично): когда мы атакуем наших оппонентов, а не их идеи, переходя на личные качества .

Ad populum argument (обращение к людям): мы можем апеллировать к распространенному чувству или предрассудку для получения поддержки, например, ссылаясь на уже умерших людей, которые наверняка бы нас поддержали. Но ссылка на авторитет вполне оправдана и правомерна, когда цитируемый человек является признанным экспертом и открыто высказывал свое мнение по данному вопросу .

Гипотеза или-или: предложение только двух альтернатив развития событий без рассмотрения других возможных альтернатив .

Сложный вопрос: под видом одного вопроса задается два. Ответ на одну часть вопроса трактуется как ответ на обе его части. Выход из этой ситуации в том, чтобы дать развернутый ответ .

Поспешный вывод: вывод на основе недостаточного количества фактов или даже одного факта .

Аргумент по незнанию: мы не можем утверждать, что что-то существует, так как не было доказано, что это не существует. Обсуждение таких вопросов должно оставаться открытым до появления каких-либо доказательств .

К этому списку можно добавить целый ряд так называемых некорректных, «ложных аргументов» и необоснованных эристических приемов, знание которых необходимо для эффективного ведения «полемики». К ним стоит иногда прибегать с целью опровергнуть доводы оппонента. Их эффект обусловлен тем, что они вызывают эмоциональную реакцию у слушающего. Опасность их заключается в том, что они основаны не на истинном утверждении, логике, здравом смысле, а на эмоциях .

Так как эмоции постоянно меняются, меняются и принятые на их основе решения, сделанные выводы. Уловка в «полемике» — любой прием, с помощью которого участники спора хотят облегчить его для себя и затруднить для оппонента. Она помогает добиться расположения аудитории и настроить слушателей против оппонента .

Вот наиболее распространенные «ложные аргументы» и уловки [3; 15]:

Ad misericordiam (обращение к жалости). Этот аргумент взывает к чувству жалости, сострадания, симпатии оппонента, к идеалу справедливости .

«Особый случай» (special pleading). Рассмотрение обсуждаемой проблемы как особого случая, требующего иного, нежели обычно решения, без обоснования особенности случая .

Ad verecundiam (обращение к авторитету). Ссылка на авторитет родителей, учителей, начальников в обсуждаемом вопросе только на основании их более высокого положения, социального статуса, занимаемой должности или старшинства. Так, доктора, вне зависимости от их реальной квалификации, признаются авторитетами в области медицины. Этот прием убеждения часто используется в рекламе, где роль «авторитетного доктора», убеждающего нас купить продукцию, исполняет обычный неизвестный актер .

«Секретная информация». Ссылка на некий весомый аргумент без его разъяснения по причине его секретности .

Пристрастность в представлении чужой позиции, ее намеренное искажение, преувеличение недостатков одновременно с преувеличением преимуществ своей позиции. Использование фигуры ответа от лица оппонента: «Our opponents state that...», а далее идут слова, которые вкладываются в уста оппонента; в завершение может следовать вопрос к оппоненту, который предполагает его самооправдание — «Он оправдывается, значит, виноват» (с последующим развитием темы) .

Ad baculum (устрашение, угроза). Убеждение зависит не от того, что предлагается лучшее решение, а от того, что в случае несогласия будут негативные последствия. Оппонент вынужден выбирать из двух зол: согласиться с неправильной, по его мнению, позицией или подвергнуться угрозам .

Вина по ассоциации. Например, фраза «You speak like a conservative» в ситуации, когда позиция консерваторов непопулярна, является атакой на позицию оппонента .

Tu quoque («ты тоже»). Оправдание собственных действий, так как оппонент поступает аналогичным образом .

Обращение к традиции. Такой аргумент взывает к идеям, традиционно всеми ценимым: дружба, преданность, патриотизм, права и свободы. Например, утверждение, что те, кто не поддерживают военные действия Америки в Ираке, не являются патриотами своей страны .

Ссылка на прецедент. Утверждение, что что-то должно быть осуществлено, так как подобное уже совершалось ранее .

Аргумент к тщеславию — расточение неумеренных похвал противнику в надежде, что тот станет покладистей .

Необоснованное обобщение. Подобный аргумент заключается в распространении характеристик части на целое. Так, если можно показать, что некий процент американцев живет за чертой бедности, то утверждается, что уровень жизни всех американцев низок .

Противоположный процесс — перенесение характеристик целого на его части. Например, если средняя продолжительность жизни в Японии высока, то утверждается, что все японцы живут не менее 70 лет .

Генерализация случайностей. Например, утверждение: так как Америка — страна благоприятных возможностей, то все имеют эти возможности, но бедняки просто предпочитают их не использовать .

Доведение собственного утверждения до абсурда. Например, утверждение о том, что легализация наркотиков приведет к поголовной зависимости граждан от наркотиков .

Сведение аргумента оппонента к абсурду — демонстрация ложности тезиса, так как следствия, вытекающие из него, противоречат действительности. (Например, знаменитый русский адвокат Ф.Н. Плевако выступил в защиту старушки, укравшей жестяной чайник стоимостью 50 копеек. Тезис прокурора был такой: частная собственность священна; если позволить людям покушаться на нее, страна погибнет .

Ф. Н. Плевако выступил так: «Много бед и испытаний пришлось претерпеть России за ее больше чем тысячелетнее существование. Печенеги терзали ее, половцы, татары, поляки. Двунадесять языков обрушилось на нее, взяли Москву. Все вытерпела, все преодолела Россия, только крепла и росла от испытаний. Но теперь, теперь.. .

старушка украла старый чайник ценою в 50 копеек. Этого Россия уж, конечно, не выдержит, от этого она погибнет безвозвратно». Приговор суда был оправдательным.) Целенаправленная дезинформация, намеренные фактические ошибки .

«Атака соломенного чучела». Концентрирование внимания на неспорном утверждении, на второстепенном аргументе .

Приведение собственного мнения, опыта в качестве валидного доказательства («А вот я…») .

Прием бумеранга («Бей врага его же оружием») заключается в том, что тезис или аргумент обращается против того, кто их высказал .

Атака вопросами — в споре важно задавать вопросы, отвечать всегда сложнее, чем спрашивать. Цель этого приема — перехватить инициативу, сделать положение оппонента затруднительным .

Ответ вопросом на вопрос — не желая отвечать на поставленный вопрос, полемист ставит встречный вопрос. Например: «А почем купили душу у Плюшкина?» — шепнул ему Собакевич. «А Воробья зачем приписали?» — сказал ему в ответ на это Чичиков» (Н.В. Гоголь) .

Ответ в кредит: испытывая трудности в обсуждении проблемы, спорщики переносят ответ на «потом», ссылаясь на его сложность. Этот же прием может заключаться в отсылке вопроса партнеру по спору, который должен выступать позже, в надежде на то, что к тому моменту вопрос забудут или единомышленник уже придумает, как ответить .

Враждебные, провокационные (например, «You certainly do admit that...?») и уточняюще-корректирующие вопросы с частицей «ли». Противника подлавливают на ошибке и демонстрируют слабость его позиции.

Провокационное побуждение:

«Продолжайте отрицать нравственные устои общества, и оно, наконец, увидит, что вы собой представляете на деле. Как вы оправдаетесь?» .

Прагматический аргумент в его различных формах и аргумент к невыносимости («Так жить нельзя, что угодно лучше нынешнего положения») .

Прямое противопоставление оппонента аудитории: «Такие достойные люди, как вы, не могут принять это мнение»; «Интеллигентный человек не может быть националистом» .

Использование суггестивной техники, создающей образ оппонента: постоянное употребление рядом, но без явной грамматической и смысловой связи, слов или выражений, характеризующих оппонента, и слов с резко отрицательным для аудитории значением, например, слова «вор» и имени оппонента в расположенных близко и даже сходных синтаксически предложениях .

Утверждение собственного авторитета: «We’ve always said...»; «You know me as an advocate of your interests» .

Фигура общего мнения: «Об этом никто ничего не знает»; «Это неправдоподобно»; «Народ вас не поймет» .

Подмена модальности: «Вы мне приказываете!»; «Это администрирование!» .

Различные приемы и методы дополняют друг друга в успешной «полемике» .

Так как основная цель «полемики» — победить в споре любой ценой, часто говорящие прибегают к ложным доводам и аргументам. Письменная, в особенности официальная «полемика» в меньшей мере опирается на эти приемы, хотя нельзя сказать, что такого рода уловки совсем в ней не встречаются. В связи с этим знание ложных полемических приемов доказательства необходимо. Однако, на наш взгляд, нужно учить не использованию таких приемов в собственной речи, а их обнаружению в речи оппонента. Если полемист владеет умениями, вытекающими из логики и риторики, он с успехом сможет определить случай ложного аргумента и обоснованно его опровергнуть. Виды ложных аргументов и правила аргументации являются типичными для «полемики» на любом языке .

Логическая доказательность играет важную роль в успешном ведении «полемики», но зачастую эмоциональность речи, эффектность ее подачи определяют степень убедительности. Одним из важнейших способов обеспечения выразительности, эмоциональности речи в рамках лингвистического подхода является использование стилистических приемов. Тропы и фигуры речи, правильный выбор слова не только украшают речь, но и делают ее более убедительной, наглядной. Однако роль тропов в «полемике» небольшая, особенно в научной дискуссии, которая больше опираются на логику, на содержательную сторону аргументов, нежели на форму их подачи, на эмоции собеседника. Нельзя также говорить о каких-либо тропах, являющихся обязательными в «полемике». Тем не менее тропы в споре помогают разъяснить то или иное мнение, показать взаимосвязь событий, проиллюстрировать утверждение, апеллируя к образному мышлению слушателей. Они подкрепляют логическую, риторическую эффективность убеждающей речи, делают примеры запоминающимися, обращения к оппозиции — яркими. Так, эпитет имеет в «полемике» малое значение за счет своего более или менее объективного характера. Называя присущие предмету или явлению характеристики, он тем самым констатирует факты, мало способствуя убедительности доводов. Впрочем, выбор эпитетов с соответствующей негативной / позитивной коннотацией сообщает речи сильную эмоциональность, подводит аудиторию к восприятию явления с позитивной или негативной точки зрения. Например, употребление при характеристике предлагаемого оппонентом плана действий эпитетов «dishonourable», «heartbreaking», «blood-curdling» обращается к чувствам аудитории, вызывая в ней аналогичную реакцию. Аллегория и олицетворение также имеют малое значение в «полемике» и используются только с целью облегчить запоминание доводов аудиторией, избежать повторения. Например: «Formation of the EU was brought about by an aspiration to prevent such lions (аллегория: лев — сила) as the USA, England, Germany and Russia from bringing as many smaller countries as possible under economical and political control. Russia is now forced to join the EU as it won’t be able to counter it any longer» (Из обсуждения вступления России в ЕС). Аналогичная функция у перифразы. Гипербола и литота применяются в «полемике» чаще других для придания большей весомости своим доказательствам, особенно при отсутствии точного фактического материала, а также для опровержения доводов оппонента, выставления их в невыгодном свете, не прибегая к точным цифрам, показателям и т .

п. Например: «The editorial office is flooded with letters demanding that we should resume the publication of the magazine. It’s the best acknowledgement of our journalists’ effort. And you say that the magazine goes begging». Нужно при этом отметить, что подобные утверждения часто кажутся голословными, так как не подтверждаются никакими цифрами, фактами, результатами опросов, исследований и т.д. При использовании аллюзий в «полемике» нужно быть уверенным, что аудитория / оппозиция достаточно подготовлена и данная аллюзия ей известна, иначе ваш аргумент потеряет смысл или даже будет неправильно истолкован. Например: «It’s Sisyphean labour to resort to criminal prosecution as a means of fighting drug abuse. Actual drug dealers will search out new clients and traders among teenagers and young people, remaining safe. It’s they that law should be after. And teenagers should be treated medically instead». Интересно употребление в «полемике» оксюморона. Например, описание эвтаназии как «pleasant/easy death» или «merciful murder» может убеждать как в ее необходимости (с точки зрения облегчения страдания пациента), так и в ее недопустимости (с точки зрения морали и религии). Довольно часто в публичном споре, дебатах, дискуссии используются эвфемизмы вместо терминов, кажущихся грубыми, неприличными, оскорбляющими чьи-то чувства. Сами по себе эвфемизмы не служат доказательности выступления, но употребление вместо них политически некорректных выражений может оказать негативное воздействие на аудиторию, настроить ее против оратора. Это также может быть использовано оппонентами против вас .

Фигуры речи относятся к композиции на уровне предложения, фразы, абзаца и их роль в «полемике» сравнительно велика. Использование анафоры и эпифоры обеспечивает непроизвольное запоминание информации аудиторией, усиливает эмоциональное воздействие на слушателя/оппонента. Например: «O.K. Let’s suppose that we introduce religion at school. Who will work out a new syllabus? Who will be responsible for the quality of education? Who will guarantee that parents won’t be against this subject? Where will you find qualified teachers? Where will you find money to publish textbooks and to pay new teachers?». Подобный каскад анафорических вопросов подводит аудиторию к нужному ответу сам собой: никто этим заниматься не будет, средства взять негде, а потому затея бессмысленна. Анафора также облегчает восприятие речи в целом, делит ее на смысловые куски, упрощает понимание структуры и логики выступления. Например, последовательное доказательство всех аргументов может сопровождаться репликой «The following facts exemplify/prove/support the first/second argument». Одинаковое завершение основных мыслей/высказываний подчеркивает главное, усиливает сделанный вывод, закрепляет его в сознании аудитории. С эпифорой и анафорой тесно связаны параллелизм синтаксических конструкций и повторы на лексическом, смысловом, образном уровнях. Люди чувствуют себя комфортнее с тем, что им уже знакомо, что уже раз понято ими. Разнообразные повторы также облегчают восприятие структуры речи. Например, каждая новая мысль в поддержку собственной позиции может начинаться словами «Its necessity is proved by…»/ «We can’t but agree…»/ «It’s obvious that…». Инверсия выдвигает на первый план самое важное в предложении, дает неожиданный смысловой акцент .

Например: «What your last suggestion resulted in was wasted time. Should we accept your new idea, it will bring about mass killing of innocent people» (подчеркивается возможный результат). Правда, инверсия в английском языке осложняется фиксированным порядком слов. В устной речи экспрессивное выделение части высказывания (эмфаза) достигается также с помощью интонации. Градация используется в «полемике» для усиления экспрессивности. Например: «I recommend thinking my words over. I insist on careful and detailed investigation of the problem. I demand that my suggestion be accepted». Ретардация как оттягивание главного создает эмоциональное напряжение, поддерживает внимание аудитории, обеспечивает максимальную эффективность приведенного в конечном счете довода. Для вовлечения аудитории в процесс размышления, для поддержания ее активности и заинтересованности применяются риторические вопросы .

Действуя только на способность логического восприятия оценки явлений, не затрагивая чувственной сферы человека, «полемика» не способна производить сильное впечатление. Мастерство оратора, полемиста состоит в умелом использовании общих форм человеческого мышления: логической и образной. Тропы и фигуры речи в «полемике», относясь к иррациональному убеждению, апеллируют к чувствам, эмоциям, ценностям и вере в авторитет, традицию. Использование тропов помогает не столько переубедить оппонентов, сколько наглядно проиллюстрировать собственную позицию, завоевать симпатию аудитории, добиться согласия публики .

Таким образом, полемический дискурс прагматически направлен на разрушение противоположной точки зрения и донесение собственной позиции до аудитории .

В данной статье была предпринята попытка рассмотреть полемический дискурс с точки зрения двух подходов: риторического и лингвистического. Можно сделать вывод о том, что основой эффективной «полемики» являются логическая стройность, доказательность и эмоциональность, экспрессивность речи. Способ аргументации, в значительной мере определяющий успех любого вида «полемики», опирается как на логику и риторику, так и на стилистику. Эти требования к убедительной «полемике»

реализуются посредством применения ряда приемов и методов и соблюдения правил аргументации. Все рассмотренные приемы и методы характерны для любого функционального вида «полемики». Существуют общие, основные умения ведения англоязычной «полемики», которые можно разложить на более частные умения, изучение которых лежит в том числе в области методики .

Список использованной литературы

1. Арутюнова, Н.Д. Дискурс / Н.Д. Арутюнова // ЛЭС. — М. : Большая Российская Энциклопедия, 2002 .

2. Бадмаев, Б.Ц. Психология обучения речевому мастерству / Б.Ц. Бадмаев, А.А. Малышев. — М. : Владос, 2002 .

3. Ивин, А.А. Теория аргументации / А.А. Ивин. — М. : Гардарики, 2000 .

4. Колкер, Я.М. Теоретическое обоснование последовательности обучения письменному выражению мыслей на иностранном языке : дис. канд. пед. наук / Я.М. Колкер. — М. : МГПИИЯ им. М. Тереза, 1975 .

5. Минеева, С.И. Полемика — диспут — дискуссия // Знание. Лекторское мастерство / С.И. Минеева. — М., 1990 .

6. Наер, В.Л. Из лекций по теоретическим основам интерпретации текста / В.Л. Наер. — М. : МГЛУ, 2001 .

7. Руднев, Ю. Концепция дискурса как элемента литературоведческого метаязыка / Ю. Руднев // http://www.zhelty-dom.narod.ru/ literature/txt/discourse_jr.htm .

8. Солганик, Г.Я. Стилистика текста. Флинта. Наука / Г.Я. Солганик. — М., 1997 .

9. Стешов, А.В. Как победить в споре. О культуре полемики / А.В. Стешов. — Л. :

Лениздат, 1991 .

10. Стешов, А.В. Устное выступление: логика и композиция / А.В. Стешов. — Л. :

Знание, 1989 .

11. Ханин, М.И. Практикум по культуре речи или как научиться красиво и убедительно говорить / М.И. Ханин. — СПб. : Паритет, 2002 .

12. Шенберг, В.А. Полемика как способ духовного противоборства / В.А. Шенберг. — Л. : Знание, 1991 .

13. Evelyn Hatch. Discourse and Language Education. Cambridge University Press, 1992 .

14. Gerald Levin. Prose Models. University of Akron. Harcourt Brace Jovanovich College Publishers, 1993 .

15. The Power of Words. Emotional Appeals, Fallacies, Manipulations, Disinformation, Misdirection and Political Correctness. //http:// www.aniota.com/ ~jwhite/words.htm .

–  –  –

Л ингвистика текста — сравнительно молодая научная дисциплина, тесная связь которой с поэтикой и стилистикой, с одной стороны, и с грамматикой — с другой, приводит к разногласиям среди ученых в определении статуса этой науки и объектов ее изучения. Данная статья представляет собой опыт синтеза существующих подходов к понятию «текст» в современном языкознании .

Центральным понятием данной дисциплины является понятие «текст», ставшее собственно лингвистическим понятием с того момента, когда оно в том или ином словесном выражении («сверхфразовое единство», «сложное синтаксическое целое», «дискурс», англ. «text», «discourse», фр. «discours») было включено в номенклатуру единиц языка и речи, получило необходимое для такой единицы структурное описание и стало одним из объектов лингвистических исследований [4, с. 4—5] .

Исследователями были указаны следующие положения, укрепившие позиции лингвистики текста как самостоятельной науки:

1. Основной единицей речи, выражающей законченное высказывание, является не предложение, а текст; предложение-высказывание есть лишь частный случай, особая разновидность текста. Текст является высшей единицей синтаксического уровня .

2. Текст нужно считать не только единицей речи, но и единицей языковой системы, так как в основе конкретных речевых произведений текстов лежат общие принципы построения текстов, которые относятся не к области речи, а к системе языка или языковой компетенции .

3. Подобно другим единицам языка, текст является частью знаковой системы языка .

4. Всестороннее изучение текста как языковой и речевой единицы особого уровня требует создания особой лингвистической дисциплины — лингвистики текста [4, с. 9] .

Создание лингвистики текста как новой отрасли языкознания потребовало определения статуса той единицы, которая становится объектом ее изучения, поэтому совершенно естественно возникает вопрос о статусе текста, об отношении его к языку и речи, о включении его в круг единиц языка и признании за ним функции языкового знака. Постановка вопроса о тексте как об основной особой единице речи потребовала прежде всего научного определения понятия «текст». Это вызвало достаточно серьезные разногласия среди лингвистов и до сих пор не привело к выработке единого четкого определения .

Л. Ельмслев определяет лингвистическое понятие текста следующим образом: «Язык может быть представлен как парадигматика, чьи парадигмы манифестируются любым материалом, а текст, соответственно, как синтагматика, цепи которой, если они распространены бесконечно, манифестируются любым материалом»

[5, с. 364). A.M. Пятигорский дает иное определение текста. Делая упор на зафиксированность текста, он формулирует это понятие, оговаривая его «рабочий» характер:

«Во-первых, текстом будет считаться только сообщение, которое пространственно (то есть оптически, акустически или каким-либо иным образом) зафиксировано. Вовторых, текстом будет считаться только такое сообщение, пространственная фиксация которого была бы не случайным явлением, а необходимым средством сознательной передачи этого сообщения его автором или другими лицами. В-третьих, предполагается, что текст понятен, то есть не нуждается в дешифровке, не содержит мешающих его пониманию лингвистических трудностей» [6, с. 145] .

Легко увидеть, что понятие «текст» употребляется здесь в различных смыслах. Л. Ельмслев видит в тексте реализацию бесконечной в своей возможности речевой деятельности, которая манифестирует законы языка и из анализа которой эти законы могут быть извлечены. Таким образом, каждый конкретный текст — лишь частица некоего абстрактного текста, реализация синтагматики. Текст интересует его как источник сведений о структуре языка, а не о содержащейся в данном сообщении информации. М. Пятигорский подходит к тексту в ином ракурсе — текст представляется ему средством передачи информации. С этой точки зрения он выделяет прерывность, пространственную ограниченность текста, фактически отказывается считать устную речь текстом, подчеркивая его статичность. Однако изучение истории текста привело к объемному и подвижному наполнению этого понятия [2, с .

202—203]. «Текст... есть явление изменчивое, текучее», — писал Б.В. Томашевский [8, с. 87] .

Сложность понятия «текст» усугубляется тем, что термин «текст», и без того крайне многозначный, получил два различных значения в рамках самой лингвистики текста. С одной стороны, под «текстом» понимается любое высказывание, состоящее из одного или нескольких предложений, несущее в себе по замыслу говорящего законченный смысл; с другой стороны, «текст» — это в том числе такое законченное речевое произведение, как повесть, роман, газетная или журнальная статья, а также документы различного рода. З. Харрис пишет: «Язык выступает не в виде несвязных слов или предложений, а в виде связного текста, от высказываний, состоящих из одного слова, до десятитомного труда…» [11]. В качестве текстов рассматривали также части целого речевого произведения — главу, абзац .

Первоначально под текстом понималась прежде всего синтаксическая единица, состоящая из ряда структурно и семантически объединенных предложений (то есть сверхфразовое единство). В последующее время рос интерес к тексту в широком смысле — к целому произведению того или иного жанра или функционального стиля. Это связано с изменением «ориентации» языкознания: с возрастающим интересом к проблемам функциональной лингвистики, к социолингвистике, к функциональной стилистике, прагмалингвистике. В своей работе «Cohesion in English» М .

Халлидей выделяет следующие характеристики текста:

1. Текст существует как в устной, так и в письменной форме. Текст может состоять «из одного предложения-поговорки до целой пьесы» .

2. Текст — единица языка. «Он не является грамматической единицей, подобно предложению, и не определен в своем размере» .

3. Текст является семантической единицей («единицей не формы, но значения»). «Текст не состоит из предложений, но осмысливается посредством предложений. То есть структурная интеграция частей текста отлична от структурной интеграции частей предложения» [11, с. 98] .

Данные характеристики присущи «тексту» в любом понимании .

В 70—80-х годах внимание исследователей все больше занимает целое речевое произведение. Появляются понятия «микротекста» (то есть текста в узком смысле слова, как сверхфразового единства или сложного синтаксического целого), исследованием которого занимается прежде всего теория синтаксиса, и «макротекста»

(текста в широком смысле слова как речевого произведения-текста), который представляет интерес для функциональной лингвистики, теории коммуникации, социолингвистики, функциональной стилистики [4, с. 13—14]. Важно отметить тот факт, что возможно совпадение границ сверхфразового единства и целого речевого произведения. Целое речевое произведение небольшого объема (газетная статья, короткий рассказ, объявление) может состоять из одного сверхфразового единства. Именно поэтому многие лингвисты не разводят два эти понятия, хотя сверхфразовое единство и целое речевое произведение являются единицами различного порядка. Сверхфразовое единство — понятие синтаксическое. Это единица синтаксиса. Многими лингвистами вводится понятие «грамматика текста», объектом изучения которой становится сверхфразовое единство. Задача данного направления состоит в изучении грамматического аспекта сложного синтаксического целого, в установлении грамматических признаков подобных образований, позволяющих рассматривать их как грамматические, синтаксические единицы и характеристики этих единиц. Целое же речевое произведение по своей природе не поддается определению в понятиях грамматики, хотя грамматические признаки входят в структурирование его именно как целого. Целое речевое произведение — явление прежде всего социально-речевое .

Оно представляет собой высшую коммуникативную единицу, являющуюся преимущественным объектом стилистики текста .

Данной точки зрения придерживается О.И. Москальская, для которой сверхфразовое единство и целое речевое произведение являются единицами «принципиально различного порядка», несмотря на возможное совпадение их границ: «Если речь идет о художественном произведении, то такое речевое произведение является, прежде всего, эстетической категорией, и его коммуникативное задание реализуется через эстетическую функцию» [4, с. 12—14] .

Ван Дейк, напротив, относит текст как макроструктуру именно к сфере исследования лингвистики текста, определяя текст как некое глобальное единство, не являющееся результатом сложения составляющих его микроструктур, а опирающееся на единство содержания [12] .

Еще одно понимание «текста» как «абстрактной единицы языка наивысшего уровня» находим у И.Р. Гальперина. Он также понимает текст в более узком смысле (однако иначе, чем О.И. Москальская). Он исключает из рассмотрения устную речь и, подобно A.M. Пятигорскому, подчеркивает необходимость фиксации текста. Согласно его определению, текст является «произведением речетворческого процесса, обладающим завершенностью, объективированным в виде письменного документа.. .

состоящим из названия (заголовка) и ряда особых единиц — сверхфразовых единств... это произведение, имеющее определенную целенаправленность и прагматическую установку» [1, с. 18]. При этом правила текстообразования трактуются как синтаксические закономерности построения текста и составляют, по его мнению, «высший синтаксис, который следует за учением о простом и сложном предложении» [1] .

И.Р. Гальперин высказывает идею о целостном подходе к изучению текста, то есть необходимо рассматривать не только связи внутри сверхфразового единства между отдельными предложениями, но и связь самих этих единств в рамках текста. Автор подчеркивает, что «в результате связи частей текста между собой создается его целостность, являющаяся одной из основных его характеристик» [1, с. 16] .

Как мы видим, Гальперин признает сверхфразовое единство единицей текста, а не самим текстом (пусть и в узком смысле), как О.М. Москальская. В отличие от Гальперина, З.Я. Тураева рассматривает текст в широком смысле — как «продукт речи, устной и письменной» [9, с. 11]. Е.А. Реферовская также не ограничивает понятие «текст» рамками только письменной речи: «Процесс речи (устной или письменной) приводит к порождению текста речевого произведения, сообщения» [7, с. 38]. Итак, в широком смысле текст предстает как продукт речевой деятельности, как устной, так и письменной, и исключение устной речи из рассмотрения неоправданно сужает понимание текста как объекта лингвистического исследования .

Лингвисты уделяют все больше внимания коммуникативному и когнитивному аспектам изучения текста, неизбежности включения его в какой-либо (исторически реальный или условный) контекст. Так, З.Я. Тураева отмечает, что «текст не только отражает действительность, но и сообщает о ней... в тексте пересекаются коммуникативная, когнитивная (познавательная) и эмотивная функции» [9, с. 12] .

В когнитивном аспекте текст предстает как «опредмеченное знание» или как «вербально кодированный фрагмент знаний, являющийся органической частью целостной системы знаний о мире», как «особым лингвистическим образом представленное знание» [10, c. 141]. В качестве объекта научного анализа текст может параллельно рассматриваться с коммуникативных и с когнитивных (как трансформированное знание) позиций. Невозможно, на наш взгляд, рассматривать когнитивный и коммуникативный аспекты текста изолированно, так как это приведет к однобокому, неполному восприятию текста. Спорным представляется утверждение Л.Г. Лузиной о том, что коммуникативные и когнитивные аспекты текста позволяют рассматривать его либо преимущественно как инструмент коммуникации, либо как способ фиксации и выражения результатов когнитивных процессов [3, с. 20—21] .

Итак, все изложенное в настоящей статье позволяет сделать вывод о том, что, несмотря на различия в подходах к понятию «текст», существующие в современном языкознании, большинство лингвистов считает возможным выделить следующие объекты изучения лингвистики текста:

— сверхфразовое единство (микротекст);

— целое речевое произведение (макротекст) .

Соответственно, выделяются два основных раздела лингвистики текста:

— учение о сверхфразовом единстве;

— учение о тексте в широком смысле слова — целом речевом произведении .

С каждой из названных единиц связан определенный круг проблем и понятийный аппарат. Однако представляется, что на настоящем этапе развития лингвистика текста еще должна выработать единый «синтетический» подход к тексту, охватывающий как его коммуникативный, так и когнитивный аспекты, так как целостность системы знаний обеспечивает единство коммуникативного и когнитивного компонентов речемышления .

Список использованной литературы

1. Гальперин, И.Р. Текст как объект лингвистического исследования / И.Р. Гальперин. — М., 1981 .

2. Ю.М. Лотман и тартуско-московская семиотическая школа. — М. : Гнозис, 1994 .

3. Лузина, Л.Г. Распределение информации в тексте : когнитивный и прагматический аспект / Л.Г. Лузина. — М., 1996 .

4. Москальская, О.И. Грамматика текста / О.И. Москальская. — М. : Высшая школа, 1981 .

5. Новое в лингвистике. Вып. 1. — М. : Иностранная литература, 1960. — С. 364 .

6. Пятигорский, A.M. Некоторые общие замечания относительно рассмотрения текста как разновидности сигнала / А.М. Пятигорский // Структурно-типологические исследования. — М. : АН СССР, 1962 .

7. Реферовская, Е.А. Коммуникативная структура текста в лексико-грамматическом аспекте / Е.А. Реферовская. — Л. : Наука, 1989 .

8. Томашевский, Б.В. Писатель и книга (очерк текстологии) / Б.В. Томашевский. — 2-е изд. — М. : Искусство, 1959 .

9. Тураева, З.Я. Лингвистика текста // Текст: структура и семантика : учебное пособие / З.Я. Тураева. — М. : Просвещение, 1986 .

10. Шабес, В.Я. Событие и текст : монография / В.Я. Шабес. — М. : Высшая школа, 1989 .

11. Хрестоматия по английской филологии / Под ред. О.В. Александровой. — М. :

Просвещение, 1986 .

12. Dijk T.A. van. Text and Context: Exploration in the Semantics and Pragmatics of Discourse. Amsterdam, 1976 .

–  –  –

I t is a well-known fact that the linguistic situation on the territory of the USA is rather specific and, therefore, extremely complex. The existence of several pronunciation types and the absence of an official pronunciation standard aggravates it even more. Nevertheless, the Americans do have a notion of a pronunciation norm. It is associated with the Northern type of pronunciation, mainly due to the influence of mass media on the common mind. In the majority of phonetic and sociolinguistic works American English as it’s used by professional radio and TV announcers is stated to perform the function of the standard. And the prosodic aspect of this standard is still to be researched. Our research deals with the specific features of the temporal component being manifested in authentic news programs and weather forecasts transmitted by US radio and TV .

Listening to radio and TV broadcasts one has a feeling that the tempo of speech accelerates all the time. It may seem that the media have already exceeded all the limits in human speech delivery and perception. The matter is that the speech is too fast to give us a chance to digest what we hear. In TV news and weather programs the ratio of an uninterrupted speech interval to a pause is 14 to 1, according to the results of our analysis, as compared with the normal talk ratio of around 3 to 1 .

The sources of research The videotaped corpus was collected in Boston (NBC), New York (NBC Nightly news with Tom Brokaw), Philadelphia (Good Day, Philadelphia!) and Dallas (Texas News Channel 5) in 1997 — 2001 .

We have chosen nine samples of text all in all, spoken by nine newscasters, 5 men and 4 women. Each sample is of approximately one-minute duration and about 200 words long. Our aim was to measure durational patterns and pauses between them as well as the correlation between the two. The data showed that an average durational pattern lasts 2655 ms, while an average pause duration is 193 ms. Thus, pausing doesn’t take a major amount of time, while phonation is fourteen times as long. Furthermore, the analysis has revealed an abundance of short and extra short pauses. This and an average number of stressed syllables in a syntagm, which equals 5.4, testify to a very rapid tempo. When processed and tabulated, the acoustic data, in particular speech-to-pause ratios, were correlated with the geographical origin, type of program and gender of the speakers .

Is there a Southern drawl?

Geographically, the North — Midland — South affiliation of newsreaders can be correlated with their rate of speech. Averaged over the regional groups, the ratio of the time spent in talking, as set against the time spent in silence, suggests that the most salient common feature is the dominance of talking: 11.4:1, 16.6:1, 15.3:1 (see Table 1) .

–  –  –

Looking at the average uninterrupted interval of talking we find that there is a gradient in slowing down tempo towards the south: 2.22 sec, 2.66 sec, 3.07 sec. However, individual values may vary a great deal (see Table 2) .

–  –  –

Thus, the anchors from all the regions can be stated to have a standard manner of delivering information .

News vs. Weather: Which is faster?

The analysis of two types of programs, news and weather forecast, shows a greater tempo of the weathermen’s speech. Thus, the duration of the uninterrupted talk interval in news items is 3.07 sec and in weather talks — 1.85 sec. The ratio of talk/pause is 15:1 in news and 13:1 in weather. The number of accented syllables per minute is 117.5 in news versus 130.7 in weather. The validity of information in news is certainly greater than that in weather forecasts .

The TV speech rate appears even more striking when we take a look at the data obtained in the previous research based on other styles: reading, public speaking, spontaneous monologue and mass media interview (Leontyeva N.A., Babushkina E.A., Yakutina M.V., Postnikova L.V.). In reading a text or a political speech, as well as in spontaneous monologue, the ratio is around 3.5 to 1. In mass media interview it is 4 to 1. (Fig. 1)

–  –  –

Figure 1. Talk/pause ratio in six styles Women are just as good The proverbial women’s talk fluency didn’t show up .

The only specific feature of women newsreaders is lack of pauses of middle duration: they utilize exclusively short and extra short pauses. Women do spend a little less time in thinking things over, but reading the news puts all the anchors under equal circumstances of time constraints .

How are we coping?

Information programs are aimed at well-thought of, hand-picked news. Highlighting the major items is achieved through accent location and pitch change as the acoustic cues which help us pick them out. The number of accents within the uninterrupted chunks of speech is 6 points in newscasting as against 2-3 in other styles, reading and spontaneous talk .

Summing up Thus, we can re-state the basic results of the research: the delivery is based on squeezing much information (up to 6 accented items on the average) within 2—3 sec time interval which is followed by a short or an extra short pause .

Given the time constraints and the running text to speed them up the newscasters still give us a chance to pick out the main information points by accenting them, without slowing down a bit .

We have to rely on the visual input and our background knowledge to construe the rest. Or probably it is just redundant and we are not supposed even to make an effort?

Список использованной литературы

1. Бабушкина, Е.А. Территориальная вариативность просодии английской речи в США (экспериментально-фонетическое исследование речевого континуума по оси север — юг) : дис. канд. филол. наук / Е.А. Бабушкина. — М., 2000 .

2. Леонтьева, Н.А. Роль просодии в организации радиоинтервью (экспериментальнофонетическое исследование на материале американского варианта английского языка) : дис. канд. филол. наук / Н.А. Леонтьева. — М., 1983 .

3. Постникова, Л.В. Просодия и политический имидж оратора (на материале речей американских президентов) : автореф. канд. филол. наук / Л.В. Постникова. — М., 2003 .

4. Якутина, М.В. Просодические формы речевого поведения участников судебного процесса (экспериментально-фонетическое исследование на материале аудиозаписей Верховного суда США) : автореф. канд. филол. наук / М.В. Якутина. — М., 2002 .

–  –  –

Семантические группы глаголов конструкции «sein + zu + Infinitiv»

и их употребление в разных функциональных стилях Д ля конструкции «sein + zu + Infinitiv» характерно употребление глаголов, обозначающих действия, выполнить которые предстоит одушевленному субъекту — человеку [2, c. 363]. При этом в конструкции реализуются значения возможности или необходимости, которые не всегда четко различаются. На проявление модального значения оказывают влияние как языковые средства контекста, так и семантика глагола в инфинитиве. Цель данной статьи — описать семантические группы глаголов, используемых в инфинитиве, а также охарактеризовать особенности их употребления в функциональных стилях художественной и научной литературы .

На основании проведенного исследования можно выделить следующие семантические группы входящих в состав конструкции глаголов:

1. Глаголы воздействия: tun, machen, schaffen, verwenden, anwenden, bearbeiten, bekmpfen, beseitigen, ffnen, stellen, entfernen, ndern, realisieren и др .

2. Глаголы мышления: denken, bedenken, begreifen, bercksichtigen, auffassen, erschlieen, achten, beachten, verstehen, vergessen, glauben и др .

3. Глаголы речи: antworten, beantworten, erzhlen, sagen, sprechen, besprechen, nennen, empfehlen и др .

4. Глаголы чувственного восприятия: sehen, ansehen, hren, fhlen, spren, wahrnehmen и др .

5. Прочие: haben, hoffen, erwarten и др .

Глаголы данных семантических групп в количественном отношении поразному представлены в текстах художественной и научной литературы (см. табл. на с. 118) .

Количественная характеристика употребления отдельных семантических групп глаголов конструкции «sein + zu + Infinitiv» в разных функциональных стилях

–  –  –

Как видно из таблицы, наиболее многочисленная группа глаголов воздействия встречается часто как в художественных, так и в научных текстах. Глаголы чувственного восприятия преобладают в художественной литературе и редко встречаются в научной. Глаголы же мышления и речи чаще используются в научных текстах, чем в художественных .

Следует отметить, что по сравнению с пассивом в предложениях с конструкцией «sein + zu + Infinitiv» гораздо чаще употребляются глаголы чувственного восприятия, мышления и речи, в то время как глаголы воздействия используются в этой конструкции почти в два раза реже: в пассиве глаголы воздействия встречаются в 65 % случаев [1, с. 103] .

В каждой из семантических групп преобладает употребление отдельных глаголов. Так, в группе глаголов чувственного восприятия наиболее часто встречается глагол sehen; в группе глаголов мышления — глаголы beachten, achten, verstehen;

в группе глаголов речи — empfehlen, sagen, nennen; в группе глаголов воздействия — machen, ersetzen, verwenden. Среди прочих глаголов самыми частотными являются finden и erwarten. При этом частотность глаголов неодинакова и в разных функциональных стилях. Так, в художественной литературе наиболее часто употребляются глаголы sehen, finden, hren, erkennen, machen (частотность глагола sehen в несколько раз превосходит все другие глаголы) .

Nur Kinderweinen war zu hren (D. Noll, 309) .

В научной литературе самыми употребительными являются глаголы beachten, empfehlen, achten, ersetzen .

Es ist zu beachten, dass die Normale in die Richtung des Wegelements zeigt (Physik, 209) .

В результате подсчета примеров с глаголами, использованными в конструкции «sein + zu + Infinitiv» в разных функциональных стилях, можно сравнить их употребление в текстах художественной и научной литературы. Так, самый частотный в художественной литературе глагол sehen встречается в обследованной научной литературе в шесть раз реже, при этом примерно в половине примеров по значению он приближается к глаголам мышления: Der einzige Wandel ist also in der Mglichkeit der Voranstellung des finiten Verbs zu sehen (Lenerz, 168) .

Другой глагол чувственного восприятия hren (третий по частотности в художественной литературе) в научных текстах используется в единичных случаях .

Если сопоставить употребление отдельных глаголов мышления, то можно заметить, что самые частотные в научной литературе глаголы achten и beachten в художественной литературе встречаются в три раза реже. Такие глаголы, как denken и verstehen, вдвое реже встречаются в научных текстах, чем в художественных .

Среди глаголов речи такие частые в художественной литературе глаголы, как sagen и sprechen, используются в обследованных научных текстах втрое реже. Вместе с тем употребление глагола empfehlen гораздо реже встречается в художественной литературе. В художественных текстах редко употребляются и такие глаголы речи, как betonen, bemerken, ergnzen, которые часто встречаются в научной литературе.

При этом глагол bemerken в большинстве примеров, взятых из художественной литературы, имеет значение чувственного восприятия:

Jeder Nherkommende war frh genug zu bemerken (Greulich, 276) .

При сравнении употребления глаголов воздействия следует отметить высокую частотность в художественной литературе глаголов machen, tun и schaffen, которые, напротив, редко встречаются в научных текстах .

Mit dem Ohr ist gar nichts zu machen (H. Kant, 414) .

В научной литературе нами зарегистрированы как самые частотные глаголы

ersetzen, verwenden, anwenden, entfernen и др.:

Bei allen flssigen Fleckentfernern ist eine saubere Unterlage zu verwenden (Haushaltbuch, 65) .

При этом следует отметить, что если названные выше глаголы воздействия machen и tun встречаются приблизительно одинаково часто в разных текстах художественной литературы, то употребление глаголов воздействия в научной литературе нередко обусловлено характером описываемого объекта. Так, в одних текстах доминирует глагол ersetzen, в других — reinigen, в третьих — entfernen, причем во многих текстах эти лексемы могут вообще не встретиться. Среди глаголов этой семантической группы трудно выделить стабильно повторяющиеся в разных текстах глаголы. В какой-то мере относительно «стабильными» можно считать глаголы verwenden и anwenden, которые встречаются в разных описаниях. Стабильно повторяющимися в научной литературе являются только глаголы мышления и речи, частотность которых примерно одинакова в текстах, отражающих разные сферы коммуникативной деятельности .

Необходимо также отметить, что наряду с разной частотностью многих глаголов в художественной и научной литературе наблюдаются и различия в использовании отдельных глаголов разными авторами. Например, в текстах по лингвистике употребление таких глаголов, как ansehen, betrachten, колеблется у разных авторов от 0—1 примера до 13 примеров на 100 страниц. Приведенное сопоставление глаголов было сделано на основе приблизительно одинакового количества исследованных примеров, взятых из каждого функционального стиля. Учитывая то обстоятельство, что в художественной литературе предложения с рассматриваемой конструкцией встречаются почти в шесть раз реже, чем в научной, следует заметить, что при сопоставлении примеров по их употребительности на одинаковое количество страниц текста каждого из функциональных стилей количество примеров с глаголами из художественной литературы будет, соответственно, в шесть раз меньше. В этом случае частотность самых употребительных в научной литературе глаголов beachten, empfehlen, achten будет превосходить самые частотные глаголы художественной литературы sehen, finden и др .

Таким образом, рассматриваемая конструкция образуется от большинства глаголов антропосферы — воздействия, мышления, речи, чувственного восприятия и др. При этом в художественной литературе преобладают глаголы воздействия и чувственного восприятия, а в научной — воздействия, мышления и речи. В рассматриваемых функциональных стилях наблюдается и различная употребительность отдельных глагольных лексем .

Список использованной литературы

1. Гречко, В.К. Синтаксис немецкой научной речи / В.К. Гречко. — Л. : ЛГУ, 1985 .

2. Brinkmann, H. Die deutsche Sprache. Gestalt und Leistung. — Dsseldorf, 1971 .

Условные сокращения:

D. Noll — Noll, D. Die Abenteuer des Werner Holt. — Berlin und Weimar, 1975 .

Greulich — Greulich, E.R. Keiner wird als Held geboren. — Berlin, 1969 .

Haushaltbuch — Das kleine Haushaltbuch. — Leipzig, 1978 .

H. Kant — Kant, H. Die Aula. — Berlin, 1976 .

Lenerz — Lenerz, J. Syntaktischer Wandel und Grammatiktheorie. — Tbingen, 1984 .

Physik — Recknagel, A. Physik. — Berlin, 1979 .

–  –  –

Обособленные определительные компоненты в тексте К ак известно, при помощи обособления выражаются зависимые отношения между двумя членами предложения. Это либо определение существительного, либо обстоятельство при глаголе, так как обособленный оборот может соотноситься как с предметным понятием, так и с глагольным действием. Нередки случаи, когда обособленный оборот соотнесен одновременно и с предметным понятием, и с глагольным действием, и имеет, таким образом, двустороннюю синтаксическую зависимость. Если обособленный оборот соотнесен только с предметным понятием, то есть имеет одностороннюю синтаксическую зависимость, он является определителем существительного и может быть сравниваем с другими конструкциями, выражающими отношения между определяемым и определяющим словом .

Когда речь идет о сравнении обособленных оборотов с другими конструкциями, встает вопрос о том, являются обособленные члены предложения сокращенными предложениями или нет. Многих исследователей интересует также вопрос о том, что обусловливает появление в одних случаях обособления, а в других — соответствующего придаточного предложения .

Целью данной статьи является рассмотрение отношений между предложением с обособленными членами и соответствующим сложноподчиненным предложением, придаточное которого вмещает в себя содержание обособленного компонента. В качестве обособленных определительных компонентов будут рассматриваться только основные случаи постпозиции причастного и адъективного определения [1, c. 82]:

— обособленные определения, выраженные группой прилагательных в краткой форме, например: der Himmel, hoch und blau;

— обособленные распространенные определения, например: Der Junge, siebzehn Jahre alt, kam in die Lehre;

— пары относительных прилагательных в полной форме, соединенных союзом und, например: viele Menschen, hiesige und fremde .

Предложение, осложненное этими определителями, будет сравниваться со сложноподчиненным с придаточным определительным .

К. С. Брыковский [3] указывает два вида условий, определяющих употребление обособленного оборота или придаточного предложения:

а) условия, при которых возможен выбор между придаточным предложением и обособленным оборотом;

б) условия, которые определяют употребление именно придаточного предложения или обособленного оборота .

Среди факторов, обусловливающих появление придаточного предложения, исследователь называет такие, как несовпадение субъектов в обеих частях предложения, необходимость подчеркивания ирреальности действия и т.д .

Два вида условий, указанных К.С. Брыковским, связаны исключительно с особенностями структуры предложения. Вместе с тем можно выделить третий вид условий, а именно: текстовые условия, влияющие на выбор обособленного оборота или соответствующего придаточного предложения. Иными словами, употребление одной из двух рассматриваемых конструкций зависит как от особенностей структуры предложения, так и от построения текста .

Если существуют условия, определяющие выбор одной из двух конструкций, значит есть между обособленным оборотом и придаточным предложением нечто общее, что позволяет усматривать параллелизм между ними. По всей видимости, это — атрибутивная соотнесенность с существительным, эксплицитно выраженная в придаточном предложении и имплицитно представленная в обособлении. Эта атрибутивная соотнесенность с существительным прогнозируется в обособлении через потенциальную возможность восстановления связки к кратким качественным словам или к кратким причастиям, то есть через потенциальную возможность развертывания обособления .

Атрибутивная соотнесенность с существительным дает основание для рассмотрения параллелизма между обособленным оборотом и соответствующим придаточным предложением и позволяет говорить об их синонимичности в рамках текста .

Как отмечалось, выбор обособленного оборота или придаточного определительного предложения зависит не только от особенностей построения предложения, но и от текстового построения.

Бльшая вероятность появления обособленного оборота наблюдается в следующих случаях:

— при «разгрузке», по словам Г.Н. Эйхбаум [2], основного состава предложения с целью сделать более рельефным в контексте его содержание;

— при необходимости акцентировать однородные члены предложения;

— обособленный оборот может быть вызван стилистическими причинами: он способствует созданию определенного ритмико-мелодического рисунка, интонации прозаического текста .

Итак, обособленный оборот и соответствующее определительное предложение являются контекстуально обусловленными конструкциями. Если в изолированных предложениях при наличии структурных условий всегда возможна замена обособленного причастного оборота определительным предложением, то текст в зависимости от своего построения либо допускает такую замену (благоприятный текст), либо выбирает только одну конструкцию (неблагоприятный текст) .

Структурная выделенность обособленного оборота в составе предложения не всегда означает его акцентирование в высказывании. Справедливо пишет Г.Н. Эйхбаум: «Исследование осложненных обособлением предложений в логико-коммуникативном аспекте требует учета двух сторон явления: коммуникативной значимости самого обособленного компонента и влияния его обособления на коммуникативную значимость остальной части предложения» [2, с. 119]. Очень важным является влияние обособленного компонента не только на коммуникативную значимость остальной части предложения, но и на коммуникативное развертывание текста .

Рассмотрим следующий текстовый фрагмент, открывающий рассказ Э.

Нойча «Akte Nora S.»:

Nora S. hat Einspruch erhoben. Sie fordert ihr Recht, und nun geht das Bndel Papier, (1) Kaderakte genannt, (2) in den Monaten Januar bis April auf das Doppelte oder gar Dreifache ihres bisherigen Umfanges angewachsen, von Hand zu Hand. Die Mitglieder der Konfliktkommission werden ihre Mhe damit haben .

Обособление 1 обращено только влево, так как определяет (конкретизирует) подлежащее «das Bndel Papier». Оно не несет в себе новой информации, так как об этом читатель узнает уже из заглавия. В предложении обособление 1, таким образом, коммуникативно не акцентировано, хотя структурно выделено .

Иную значимость имеет в том же предложении обособление 2. Оно выявляет двустороннюю коммуникативную направленность. Так же как и обособление 1, обособление 2 определяет подлежащее «das Bndel Papier», то есть обращено влево, но одновременно содержит в себе и новую информацию как для всего предложения, так и для дальнейшего текстового развертывания, оно обращено вправо .

В отличие от первого, обособление 2 акцентировано в тексте. Содержание, заключенное в нем, непосредственно готовит читателя к восприятию последующего предложения: «Die Mitglieder der Konfliktkommission…»: так как личное дело Норы C. в своем объеме увеличилось в два или даже в три раза, то члены конфликтной комиссии будут долго разбираться с ним .

Замена обособленных определительных компонентов соответствующими придаточными определительными предложениями усложнила бы и без того объемное предложение и создала бы другой ритмико–мелодический рисунок текста .

Возможности акцентирования определенной информации у обособленного оборота и у придаточного определительного разные. Употребление одной из двух конструкций будет регулироваться коммуникативным развертыванием текста. Определенную роль сыграют и стилистические факторы .

Список использованной литературы

1. Зеленецкий, А.Л. Теория немецкого языкознания / А.Л. Зеленецкий, О.В. Новожилова. — М. : Академия, 2003 .

2. Эйхбаум, Г.Н. Обособленные члены предложения в немецком языке / Г.Н. Эйхбаум. — Л. : ЛГУ, 1974 .

3. Brykowski, K.S. ber den Gebrauch von Nebenstzen und abgesonderten Wortgruppen in der deutschen Gegenwartssprache // Deutsch als Fremdsprache, 1970. — № 4. — S. 260— 270 .

–  –  –

Экспрессивная стилистическая функция терминологической лексики в художественном тексте В опросы декодирования значения тесно связаны с вопросами репрезентации лингвистических единиц в сознании человека, обработки, хранения информации, а также ее использования, то есть с вопросами когнитивной и прагматической лингвистики. Для филологии в целом представляется актуальным использование междисциплинарных знаний с целью решения новых научных проблем. Поэтому стилистическое функционирование термина в этой статье рассматривается с привлечением некоторых инструментов когнитивной лингвистики, а именно теории фреймов М. Мински [6]. На основных положениях теории Мински, релевантных задачам данной статьи, базируется классификация концептуального функционирования научного термина в не-специальных функциональных стилях [5] .

Явление стилистического употребления научной терминологии в художественном тексте интересно и актуально как объект научного исследования: техногенный характер развития общества обусловливает интенсивное проникновение языка науки во все сферы человеческой деятельности .

До сих пор не существует единой классификации стилистических функций, хотя большинство исследователей различают характерологическую, дескриптивную, оценочную, эмотивную и экспрессивную функции. В широком смысле любое проявление стилистической функции экспрессивно, поэтому в статье речь пойдет об экспрессивной составляющей стилистической функции терминологической лексики (ТЛ) в художественном тексте .

Экспрессивная стилистическая функция состоит в усилении акцентирования внимания адресата на содержательно-концептуальной и содержательно-подтекстовой информации [3, c. 27] с помощью языковых средств. Экспрессивность «отражает специальную выделенность, ударение» [2]. Это усиление выразительности, изобразительности, увеличение воздействующей силы [7, с. 22]. Экспрессивность — свойство увеличения интенсивности передаваемой информации: «It would seem that Cupid would find these ocular vampires too cold game for his calorific shafts, but have we not yet to discover an immune even among the Protozoa» [19, с. 611]. Фрейм биологического термина Protozoa («[invertebrate zoology] — a diverse phylum of eukariotic microorganisms; a simple uninucleate protoplast…» [22, с. 1283] замещает фрейм «people» своими верхними терминалами. Во фрейме выделяются характеристики, связанные именно с примитивным биологическим и физиологическим функционированием «protozoa» .

Однако термин «Protozoa» не прототипичен в категории «animal». В терминалах фрейма хранится информация о приписании его к одноклеточным организмам, занимающим низшую, начальную ступень развития, то есть терминалы более низкого уровня создают новый, «вирусный» фрейм [6], производящий впечатление члена категории «people». Представители этой категории, по мнению автора, подразделяются на способных к сильным психическим переживаниям и неспособных к таковым в силу своей примитивности .

Следствием употребления ТЛ в экспрессивной функции является как логическое усиление, которое может быть или не быть образным, так и эмоциональное усиление [1, с. 62]. Понятие экспрессивности в языке часто смешивается с понятием эмотивности. Экспрессивность присуща художественной литературе вообще и обусловлена ее основным назначением в обществе — воздействовать на мысли и чувства читающего, вызывая у него ответную эмоциональную реакцию [4, с. 10—11]. Вопросам дифференциации «экспрессивности» и «эмоциональности» / «эмотивности»

уделено достаточно внимания в специальной литературе (Ш. Балли, В.В. Виноградов, В.А. Звегинцев, Н.М. Разинкина, А.А. Реформатский). Это хотя и различные, но взаимосвязанные понятия. Выражение какой-либо эмоции почти всегда связано с эмфазой, увеличением экспрессивности. Экспрессивность же может пронизывать как эмоциональное, так и интеллектуальное и волевое [8, с. 31]. Наличие же экспрессивного значения не подразумевает автоматического проявления эмоции: «Cousin Tom, going back to his office after a lunch of oatmeal crackers on his twenty-eighth birthday, was killed by a brick which fell from a chimney of a chop house in which I sat eating a steak en casserole and thinking sentimentally of Dorcas. He died without issue and carried his gastric juices unimpared to the grave» [20, с. 73]. Медицинский термин gastric juices употреблен в данном случае образно. Метафорический образ создает эвфемизм «carry one's gastric juices to the grave», повторяющий и усиливающий значение первой части фразы, а именно «he died». Никакого выражения эмоции, чувства или переживания в контексте не наблюдается .

Экспрессивность часто выражается синтаксически, например, вследствие рекурренции определенных лексических единиц или концептуальных понятий. В следующем примере рекуррентен терминал «симптом»: «Each session would begin a resume of symptoms — the dizziness in the streets, the constricting pain in the back of the neck, the apprehension. Dullest set of neurotic symptoms in the world, Trexler would think.» [20, c. 247]. Перечисляемые в первом предложении симптомы не являются в полной мере научными терминами, хотя и относятся к специальной медицинской лексике. Они терминологизированы определенным артиклем, употребляемым обычно перед видом заболевания или симптомом. Во второй части использован фрейм «neurotic symptoms», обобщающий терминалы «symptoms» из первой части. Медицинский термин повторяет и усиливает, сообщает и подчеркивает симптоматику .

Привлекает внимание тот факт, что во втором предложении термин «neurotic symptoms» детерминологизируется за счет оценочного фрейма «dullest in the world» .

Экспрессивность в данном случае увеличительная, а не образная [1, c. 110]. Интенсификатор «dullest … in the world» фрейма термина осуществляет экспрессивную функцию по отношению к перечисленным симптомам. Механизм работы — некомбинируемость терминалов верхнего уровня интенсификатора «dullest» и «symptoms», так как «symptoms» не могут быть «bright» или «dull», но могут только проявляться или не проявляться, быть верно или неверно истолкованы в плане диагноза. Стилистический же эффект экспрессивной функции в данном примере — неожиданный вывод, оригинальное обобщение .

ТЛ может функционировать экспрессивно не только за счет нетерминологических интенсификаторов. Наиболее выразительно экспрессивная функция проявляется при такой трансформации термина контекстом, когда фрейм взаимодействует с другими не посредством терминалов верхнего уровня, а менее значимыми терминалами нижних порядков: «I'm dying. Yes, yes. It's been terrible.» — «Yes, I'm sure it has. Double pneumonia is no joke.» — «What do you mean double pneumonia? It was cancer. It is cancer. How dare she minimize?» [17, с. 27]. Персонажу необходимо разжалобить, убедить своего собеседника. Подбираемый им термин, обозначающий заболевание, должен максимально соответствовать степени мнимой угрозы его жизни от заболевания, которого у него на самом деле нет. Во фрейме «cancer» более выражены терминалы «злокачественность», «летальность», чем у «double pneumonia». Именно наличием терминала ««lethal», «causing death» и обусловлен выбор «cancer». Цель употребления ТЛ в данном случае — многоуровневая, включает несколько последовательных задач. Во-первых, адресант оспаривает свой диагноз, при этом непосредственно реализуется экспозитивный иллокутивный акт, выраженный протестом: «How dare she minimize?». Во-вторых, при помощи «How dare …?» осуществляется вердиктивная негативная иллокутивная функция «It's cancer» совместно с фреймами «What do you mean … ?», «How dare she …». И третья задача, подчиненная стратегической цели, — уговорить адресата выполнить то, что нужно адресанту — представлена директивным речевым актом .

Итак, стилистическая экспрессивная функция реализует эффект градации, усиления значения ТЛ. Стилистическое использование ТЛ инициирует выполнение сразу нескольких речевых актов в контексте. Механизм образования совместного эмотивно-экспрессивного стилистического эффекта лежит в области взаимодействия информации фрейма («cancer», «double pneumonia») и содержательно-концептуальной информации текста. Отношение субъекта речи к ситуации, неожиданная переоценка ситуации трансформируют определенный иллокутивный акт (в данном случае экспозитивный). По-видимому, трансформация в вердиктивный иллокутивный акт сопровождается приобретением эмотивного стилистического эффекта в контексте. Это предположение подтверждается следующим примером: «So you are out of a job?' he asked, suddenly. 'What is it … booze or women?' — 'Both,' I said. I'm also a morphine addict» [10, с. 180]. С помощью «morphine» происходит усиление, акцентирование внимания на уровне содержательно-концептуальной информации, так как «morphine» увеличивает количество информации, передаваемой во фрейме «booze or women». Вне контекста «morphine addict» имеет сильный оценочный негативный заряд: «асоциальный элемент», отрицательная оценка. Вердиктивная негативная иллокуция осуществляется субъектом речи относительно себя. На самом деле субъект речи не является «morphine addict» и, осознавая это, вкладывает в термин эмотивное значение: раздражение, вызванное несогласием с оценкой, данной герою собеседником. Наличие же экспрессивности у «morphine addict» выявляется трансформацией текста путем субституции .

Методика состоит в исключении диагностируемого фрейма из контекста и постановки на его место диагностирующего заменителя с бесспорным интенсификатором типа «very». Диагностирующую функцию здесь может выполнить вердиктив «асоциальный элемент», «общественно опасная личность», уже установленный по прагматической функции употребления фрейма «morphine addict». Поскольку этот фрейм выполняет функцию добавочную по отношению к «booze or women», то акцент приходится на интенсификатор, и функция его употребления — усиление, то есть экспрессивная. Послание фрейма термина «morphine (addict)» можно прочесть как «I'm also very dangerous / very bad» .

Одно из важнейших средств создания стилистических эффектов в художественной литературе — перифраз с целью повышения эстетической значимости художественной формы. Усиление значения зачастую реализуется за счет повтора, перифраза: «An Average Man may eat the Dorcas Cooking from infancy on to the age of forty years before he becomes an incurable dyspeptic. Suppose, then, he must retire to poached eggs and malted milk — what memories he has to look back upon!» [20, c. 73]. Субституция фрейма «incurable dyspeptic» подтверждает наличие экспрессивного терминала, представленного интенсификатором «very», так как диагностируемый фрейм может быть заменен диагностирующим «very ill». Фрейм «incurable dispeptic» — один из перифрастических элементов в достаточно длинной цепи в контексте: «Dorcas was not a Plain Cook. She was a mistress of seven hundred complications…», «…the art of Dorcas … subdued many ingredients to a delicious unison», «she was an artist», «Dorcas cooked for the sight and smell and soul and palate of man…». Подтекст поясняет, каким образом фрейм «incurable dyspeptic», несущий явно выраженную отрицательную информацию, приобретает терминалы положительного значения. Основная идея рассказа — в доказательстве превосходства пищи вкусной, но вредной для пищеварения над полезной, но безвкусной. Стилистический эффект, таким образом, состоит в комическом утверждении о превосходстве нездорового образа жизни; достигается этот эффект за счет экспрессивно-образного использования термина. Яркая комическая образность, созданная фреймом с использованием термина, является промежуточным выводом к общему заключению: «It's better to … embrac[e] … pleasures and suffer … pains, than to [be] slain by chance and eaten by worms [20, с. 74].» Комизм создается дополнительным эффектом от употребления «incurable dyspeptic» в качестве гиперболы .

За счет того, что термин обозначает точное понятие, определенную степень, конкретный уровень, фрейм ТЛ привносит в художественный текст терминалы, указывающие на предельные уровни достижения качества, реализации действия. Употребляясь образно, такая ТЛ вносит в текст, тем не менее, увеличительную экспрессию: «With that she fell to the floor in a faint of the third intensity» [9, c. 188]. Особенность употребления «faint of the third intensity» — в его несоответствии бытовой ситуации, составляющей тему произведения, в его функционально-стилевой отнесенности к научному тексту. Контраст специального слова, обозначающего определенную степень точного понятия, терминируемого научным языком, и контекста создает комический эффект. Термин способствует изображению предельной (the third intensity) степени переживаний героини .

Метафорическое употребление ТЛ в художественном тексте — один из способов создания стилистического эффекта: «Affectionate, ingratiating, gurgling babies:

the larvoe of life insurance solicitors, fashionable doctors, Episcopal rectors, dealers in Mexican mine stock, hand-shakers, Sunday-school superintendents» [20, с. 99]. Биологический термин «larvoe» замещает в тексте слово «дети». Употребленный параллельно с фреймом «babies» «larvоe», создает экспрессивный образ. Декодирование структуры фрейма «larvoe» в художественном тексте раскрывает некоторые особенности сочетаемости этого термина с текстом. Во-первых, в научном тексте фрейм «larvоe of...» подразумевает активацию терминала «species», то есть фрейм, непосредственно примыкающий к «larvoe of...», должен соответствовать фрейму биологического вида, в который превращается личинка после мутаций. В художественном тексте роль «species» выполняют фреймы «insurance solicitors, fashionable doctors...», которые при нормативном функционировании не сочетаемы со «species», тo есть образуется «вирусный фрейм». Эффект нестандартной сочетаемости терминалов в нем получен при осуществлении эффекта обманутого ожидания. Во-вторых, присутствующие в тексте слова «babies», «larvoe», «solicitors» пресуппозитивно генерируют пропорцию «babies / solicitors» = «larvoe / X», которая заведомо неразрешима, если пользоваться стандартной логикой: в то время как «larvoe» обязательно развивается в некий «X», «babies» совсем не обязательно становятся «solicitors». Концептуальная идея субъекта речи в том, что миру людей присуще социальное развитие, столь же неотвратимое, как биологическая мутация личинки .

При реализации термином экспрессивной функции в тексте без употребления заменяемого термином слова адресату приходится декодировать содержательноподтекстовую и содержательно-концептуальную информацию текста, что сопровождается замедлением восприятия и, следовательно, появлением стилистического эффекта «Do you mean you have difficult cases? — It isn't that.» He hesitated, went on .

«1 came down here full of formulae, the things that everybody believes or pretends to believe» [11, c. 54]. Междисциплинарный термин «formulae», имеющий медицинскую референцию в дискурсе, метонимически создает образ человека, имеющего ненужный багаж знаний и экспрессивно выражающего сожаление об этом .

Реализация экспрессивной функции ТЛ зависит от области знаний, науки, из которой заимствуется термин. Так, терминология астрономии, использованная с целью создания экспрессивного образа, гиперболизирует образ в силу «астрономических» масштабов объекта создания экспрессивного образа: «Death had probably not been instantaneous, the assistant medical examiner told me but it had still come swiftly enough … and she wouldn't have suffered. Just one big black nova, all sensation and thought gone even before she hit the pavement» [13, с. 6]. Экспрессивный образ генерируется описательной функцией «nova»; термин перефразирует и образно усиливает «wouldn't have suffered», «all sensation and thought gone» — описание ощущений перед смертью в результате геморрагического инсульта .

Передача стилистического эффекта масштабности также регистрируется при употреблении терминологической лексики истории и геологии в художественном тексте. Этот эффект вызван относительной продолжительностью периодов, описываемых этими науками: «Promiscuity was in the air; a fidelity of the spirit so logical that it extended to the motions of the body, was paleolithic, or at least Victorian and 'middleclass'« [12, с. 143]; «Daylight faded. Two geological ages later we heard the soles of Atticus's shoes scrape the front steps» [18, c. 131] («geological age» — «an age earlier than the postglacial and hence datable only by geology» — [23, с. 949]). Фрейм термина может содержать терминалы, указывающие на увеличительную или уменьшительную функцию термина: «Their hands clasped in the brief, tight greeting of the West that is death to the handshake microbe» [19, с. 439] .

Использование термина в художественном тексте для создания образной экспрессивности помогает дополнить увеличительную экспрессивность: «But to tell me that Karel Weissman had committed suicide was like telling me that one and one made three. He had not an atom of self-destruction in his composition» [21, c. 13]. Интенсификатором увеличительной экспрессивности служит артикль с отрицательной частицей «not an...», а термин «atom» создает образ .

Усилительный эффект экспрессивного использования терминов выражается и в их отнесенности к сферам знания, изучающим «предельные» величины, в силу чего обладающим выразительным потенциалом вне НТ. Роль таких предельных величин могут играть и научные понятия, связанные с крайней, с точки зрения неподготовленного читателя, сложностью понимания: «They know it is capable of creating the Jupiter symphony and Faust and The Critique of Pure Reason and multidimentional geometry» [21, c. 96]. Терминал «предельности» позволяет успешно реализовать стилистический эффект: «Well, if we had a similar «map» of the human mind, a man could explore all the territory that lies between death and mystical vision, between catatonia and genius» [21, с. 95]. Термин описания патологического, крайнего состояния, при котором человек не способен к сознательному мышлению, усиливает значение имплицированного и противопоставленного «genius» фрейма .

Образное усиление с помощью ТЛ не всегда делает ситуацию более понятной адресату с точки зрения сходства жизненного опыта, так как такое усиление связано с необходимостью знания адресатом специальной лексики. По-видимому, создание экспрессивного художественного образа не призвано делать ситуацию только более наглядной, понятной. Создание образа связано с установкой субъекта речи на создание эффекта замедления восприятия: «I can't write two paragraphs without going into total mental and physical doglock — my heartbeat doubles, then triples, I get short of breath and then start to pant, my eyes feel like they are going to pop out of my head and hang there on my cheeks. I'm like a clauslrophobe in a sinking submarine» [13, с. 26— 27]. Создание экспрессивного выражения ощущений («mental and physical doglock», «get short of breath») с помощью образа преследует цель выразить индивидуальность переживаний, неповторимость ощущений, так как образ «claustrophobe in a sinking submarine» индивидуален. Экспрессивная функция не обязательно связана с созданием образа: «I didn't want Harold to know how deep this went, or how shaky the ground under me was. I didn't want him to know that I was now having heart palpitations — yes, I mean this literally — almost every time I opened Word Six program on my computer and looked at the blank screen and flashing cursor» [13, с. 30]. Фрейм термина «heart palpitations» («palpitation» — abnormally rapid beating of the heart when excited by... violent exertion... or disease [23, с. 1627]) содержит терминал «caused by», «excited by», относящийся к большим усилиям, которые человек на что-либо затрачивает. Экспрессивное акцентирование внимания адресата на этих усилиях — цель употребления «heart palpitations» в тексте .

Употребление ТЛ в создании образа в экспрессивной функции может быть связано не только с логической отнесенностью термина, но и с реализацией им поэтической языковой функции «The room had been but carelessly set in order. Scattered upon the flimsy dresser scarf were half a dozen hairpins — those discreet, indistinguishable friends of womankind, feminine оf gender, infinite of mood and uncommunicative of tense» [19, с. 78]. Фреймы грамматических терминов «gender», «mood» и «tense»

взаимодействуют с фреймами других слов («feminine», «infinite», «uncommunicative»), которые имеют как терминалы связи со специальной научной сферой, так и с общелитературным языком. Механизм стилистического использования — каламбур, игра слов. Содержательно-подтекстовая информация, декодируемая из этой лингвистической ТЛ, относится к фрейму слова «hairpins». В тексте «hairpins» являются деталями, которые несут дополнительную информацию о «womankind», как и языковая единица, которая обладает «gender», «mood», «tense». Существование такого сложного образа подтверждается развитием мысли об информативности аксессуаров дамского гардероба дистантными элементами текста: «But the black satin hair-bow also is femininity's demure, impersonal, common ornament and tells no tales» (ibid.) .

Поскольку употребляемые в экспрессивной функции слова усиливают значение каких-либо других элементов контекста, логично ожидать употребление ТЛ в экспрессивной функции в качестве гиперболы: «Not much farther now... you bearing up, Louis? — I'm fine, he called back a little aggressively. Pride, probably, would have led him to say the same thing even if he had felt the onset of a coronary» [16, с. 41]. Фрейм термина «the onset of a coronary» содержит терминалы предписания покоя, но не утомительного пути, который преодолевали персонажи. Фрейм термина в данном случае замещает фрейм «very tired», что можно проверить методом субституции .

Метод подстановки общелитературного слова вместо ТЛ выявляет как экспрессивную функцию специального слова, так и возможное его участие в какомлибо СП: «’I can't get my seatbelt unhooked,’ Tad said, scratching futilely at the buckle release — ‘Okay, don't have a hemorrhage, Tad. I'll come around and let you out’» [15, с. 147]. Фрейм с участием термина «hemorrhage» употреблен в переносном значении и заменяем диагностирующим фреймом «calm down» или «don't put too much effort to...» и, как и в предыдущем примере, структурно основан на СП-гиперболе;

экспрессивная функция его заключается в усилении значения диагностирующего фрейма .

Основные модели употребления ТЛ в экспрессивной функции включают, вопервых, усиление значения эксплицитно указанного фрейма (пример с «babies / larvоe»), во-вторых, стилистическую замену имплицированного фрейма («hemorrhage»

вместо «get upset») и, в-третьих, усиление значения фрейма, пресуппозитивно генерируемого другим фреймом с терминалами, содержащими противоположную информацию: «The agent laughed comfortingly. Sarah's accompanying laugh held a trace of shrill hysteria» [9, с. 232]. Фреймы термина «hysteria» и слова «comfortingly» противопоставлены как содержащие противоположную информацию: «free from anxiety»

(comfort) и «disturbance of the nervous system» (hysteria). Для реализации логического противопоставления достаточным является использование фрейма «discomfort»

(«laughed uncomfortably»). Но термин психофизиологии «hysteria» привносит в текст дополнительную информацию о формах проявления такого состояния («emotional excitability involving disturbances of the psychic, sensory, vasimotor and visceral functions» [23, с. 1118]). Контраст бытовой ситуации, требующей общеупотребительной лексики, и научных терминалов фрейма («vasimotor», «visceral») добавляет комичности ситуации. «Hysteria» усиливает значение фрейма «discomfort», пресуппозитивно имплицируемого фреймом «comfort» с терминалами противоположного значения .

По такой же модели реализуется изобразительный эффект экспрессивной стилистической функции в следующем примере: «And no one has seen him doing any bodywork either, although the Fury's bod, which had an advanced case of cancer when the kid brought it in, now looks cherry» [14, с. 300]. Термин «cancer» усиливает значение термина, имплицируемого по противопоставлению с «cherry» («virginal» — slang [23, с. 385]) .

Всякое проявление стилистической функции экспрессивно (в широком значении этого слова), поэтому под экспрессивной функцией понимается усиление какойлибо эксплицированной или имплицированной информации языковыми средствами, в частности с помощью ТЛ. Экспрессивное употребление ТЛ в художественном тексте — самостоятельная стилистическая функция, хотя в некоторых случаях наблюдается взаимодействие экспрессивной и эмотивной функции при реализации какоголибо стилистического эффекта. Экспрессивная функция при употреблении ТЛ в художественном тексте состоит как в создании образа, так и в усилении стилистического эффекта. При этом реализуются экспрессивно-образная и усилительная экспрессивная стилистические функции. Экспрессивная функция проявляется при реализации различных эффектов стилистической синонимии, замедления восприятия, стилистического «масштабирования», то есть использования фреймов терминов с переадресованными на верхний уровень терминалами, специфицирующими единицы измерения (времени, метрические). Вследствие переадресации специфических терминалов фрейма термина также реализуется эффект превосходной степени, «предельной» величины, размерности, сложности или, напротив, примитивизма. ТЛ в экспрессивной функции продуктивна при создании индивидуальных, авторских образов. Модели экспрессивного функционирования ТЛ включают: усиление эксплицированного фрейма, импликацию фрейма, усиление пресуппозитивно генерируемого фрейма .

Список использованной литературы

1. Арнольд, И.В. Стилистика современного английского языка / И.В. Арнольд. 2-е изд., перераб. — Л. : Просвещение, 1981. — 295 с .

2. Беляевская, Е.Г. Текст лекций по семантике английского языка (на англ. яз.) / Е.Г. Беляевская. — М. : МГПИИЯ им. Тореза, 1985 .

3. Гальперин, И.Р. Текст как объект лингвистического исследования / И.Р. Гальперин. — М. : Наука, 1981. — 139 с .

4. Ладисова, Н.Н. Экспрессивность как элемент системы стиля английской литературной сказки : автореф. дис. канд. филол. наук / Н.Н. Ладисова. — Минск, 1981 .

5. Лобанов, С.В. Моделирование функционирования фрейма научного термина в художественном тексте / С.В. Лобанов. — Рязань : РГПУ, 2005. — С. 106—113 .

6. Мински, М. Фреймы для представления знаний / М. Мински. — М. : Энергия, 1979. — 152 с .

7. Разинкина, Н.М. Стилистика английской научной речи (Элементы эмоциональносубъективной оценки) / Н.М. Разинкина. — М. : Наука, 1972. — 168 с .

8. Разинкина, Н.М. Элементы эмоционально-субъективной оценки в стиле английской научной прозы : дис. канд. филол. наук / Н.М. Разинкина. — М., 1964. — 216 с .

9. American Satire / Под ред. М.В. Лагунова. — М. : Высшая школа, 1965 .

10. Cronin A. Shannon’s Way. — London, Victor Gollancz Ltd., The Camelot Press Ltd .

1963. — 304 p .

11. Cronin A. The Citadel. — Foreign Languages Publishing House, 1957. — 450 p .

12. Galsworthy J. A Modern Comedy. — Foreign Languages Publishing House, 1956. — 342 p .

13. King S. Bag of Bones — Scribner 1998. — 529 p .

14. King S. Christine. — Signet 1983. — 503 p .

15. King S. Cujo. — Signet 1982. — 304 p .

16. King S. Pet Sematary. — Signet 1983. — 411 p .

17. Kops B. Settle Down, Simon Katz. — New English Library, 1977. — 160 p .

18. Lee H. To Kill a Mocking Bird. — Kiev, Dnipro Publishers. — 340 р .

19. O'Henry. 100 Selected Short Stories. — Wordsworth Classics, 1995. — 735 p .

20. The Book of American Humour. — М. : Радуга, 1984. — 528 c .

21. Wilson C. The Mind Parasites. — М. : Радуга, 1986. — 331 p .

22. McGraw-Hill Dictionary of scientific and technical terms. — McGraw — Hill Inc. — 1978 .

23. Webster’s third international dictionary — Encyclopaedia Britannica, Inc., 1993 .

–  –  –

О сновной задачей при обучении иностранному языку в вузах гуманитарного профиля является формирование межкультурной языковой личности, на должном уровне владеющей иностранным языком и навыками адекватного межкультурного общения, а также ориентирующейся в национальных особенностях менталитета и культуры носителей изучаемого языка .

Ономастическая лексика обладает ярко выраженным междисциплинарным характером. Это позволяет ей связать воедино изучение английского языка с историей англоязычных стран, их культурой. Работая при обучении языку с текстами различного плана (информационные сообщения, аналитические статьи из прессы, художественная литература), мы постоянно встречаем различные антропонимы и их дериваты, которые играют важную роль в лингвострановедении. В связи с этим, как нам кажется, они заслуживают самого пристального внимания .

Как известно, к антропонимам относится любое имя собственное, которое может иметь человек, в том числе личное имя, отчество, фамилию, прозвище, псевдоним и т.д. [1, c. 473] .

В данной статье мы остановимся на двух аспектах, в которых антропонимы представляют интерес при обучении языку: во-первых, познавательном, так как они знакомят с культурой стран изучаемого языка, и, во-вторых, лингвистическом, поскольку они показывают, как реализуются продуктивные модели словообразования .

Языковой материал исследования составили около 800 антропонимов и образованных от них дериватов, извлеченных из разного рода англоязычных текстов и лексикографических источников .

Включенные в словари, а также постоянно появляющиеся дериваты от антропонимов свидетельствуют о высоком словообразовательном потенциале этой специфической части языка, которая относится к классу имен собственных и имеет свой статус, отличающий ее от всех прочих имен [2, с. 56] .

Можно утверждать, что значимость антропонимов для целей преподавания и их роль в системе языка в значительной степени определяются характеристиками, которые мы называем относительной и абсолютной единичностью. Для большей части антропонимов (таких, как Robert, Mary) характерна относительная единичность, поскольку такие имена широкоупотребительны и принадлежат многим людям .

Однако существует большое количество имен с абсолютной единичностью, когда в семантической структуре антропонима присутствует энциклопедическая, или экстралингвистическая информация. Такие имена характеризуют называемый ими объект или явление с точки зрения присущих только им качеств и свойств. Как правило, это имена знаменитых людей. Значение таких имен, как Peter the Great и просто Peter, находятся в разных измерениях точно так же, как и фамилия американского президента Bush и другого человека по фамилии Bush .

Антропонимы с абсолютной единичностью, реально существующие в языке, характеризуются закрепленным за ними устойчивым ассоциативным содержанием .

Именно наличие таких антропонимов с абсолютной единичностью дает основание полагать, что антропоним обладает значением, которое определяется как экстралингвистическое, ассоциативное .

Такие антропонимы с экстралингвистическим значением характеризуются широким историческим, социально-культурным контекстом. При интерпретации антропонимов и их производных требуется выход за рамки чисто языковой компетенции в область предметных знаний. При этом важно не только понимать собственно лингвистический аспект семантики антропонима, но и быть осведомленным относительно его экстралингвистического аспекта — характерных качеств, свойств, основных событий, связанных с ним [3, с. 40] .

Подчеркнем, что именно антропонимы с абсолютной единичностью обладают большим ассоциативным потенциалом, на базе которого развивается экстралингвистическое, ассоциативное значение имени, проявляемое затем в значении производного от него. Так от антропонима Gandhi образовался суффиксальный дериват Gandhism – гандизм, означающий не только политику правительства, возглавляемого представителями семейства Ганди, но и идеологию ненасилия и религиозной терпимости .

К антропонимам с абсолютной единичностью, способным вызывать определенные ассоциации, относятся: 1) реальные имена (имена всемирно известных ученых (Dalton), основателей теорий (Aristotle), политиков (Gaulle), поэтов, писателей (Shakespeare), художников, композиторов, архитекторов, религиозных и исторических деятелей (Hubbard, писатель-фантаст, основатель Церкви сайентологии) и 2) вымышленные (имена мифологических персонажей — Prometheus, Narcissus и литературных героев — Pickwick, Quixote) .

Для правильного понимания антропонимов с абсолютной единичностью необходимо знать, кого и что они обозначают, то есть требуется энциклопедическое знание.

Отсюда широкий круг различных коннотаций, связанных с антропонимом:

антропоним Winchester — имя человека, Оливера Винчестера, которое связано непосредственно с названием оружия, производителем которого он был, а в настоящее время и с компьютерным производством .

За антропонимом с абсолютной единичностью закреплен определенный, фиксированный набор признаков, который остается постоянным при различных использованиях этих имен. Имена исторических личностей, политиков, ученых и писателей, имена литературных героев фиксируют в своей семантике достаточно устойчивый круг ассоциаций, связанных с реальной или мифической деятельностью носителей данного имени. Многие имена в силу разных причин воспринимаются в сознании только через одну из таких ассоциаций .

Так, например, в процессе формирования нового значения антропонима с абсолютной единичностью Argus — бдительный, неусыпный страж — избирательность играет ведущую роль. Выбор конкретного факта, вызывающего ассоциацию — существование многоглазого великана-сторожа, — был сделан предшествующими поколениями носителей языка. Такой факт прочно утверждается в национальном сознании, но античный миф неизменно будет возникать как своеобразный фон, на основе соотнесения с которым только и может быть воспринято, осмыслено и правильно истолковано современное значение слова .

Таким образом, ассоциативность антропонима связана с тем, что имя отождествляется с особенностями его носителя или определенной ситуацией .

Семантическое наполнение антропонима во многих случаях происходит постепенно в результате его длительного употребления, и это делает возможным не только обозначение индивидуального денотата, но и широкое использование личного имени в целях деривации. Так, антропоним Caesar восходит к великому римскому диктатору и полководцу Гаю Юлию Цезарю, жившему в I веке до н.э. Затем так стали называть человека, обладающего верховной властью, чье правление сопровождалось элементами театрального великолепия. Наличие дополнительных характеристик в семантике антропонима способствовало образованию аффиксальных производных Caesarism (политический абсолютизм), Caesarian (кесарев), de-Caesarize (лишать верховную власть элементов театрального великолепия) .

Аналогичный процесс может происходить и за короткий промежуток времени, если речь идет об известном в данный период человеке, о котором говорят, пишут в газетах, показывают по телевидению (например, имена глав государств Bush, Qaddafi, Blair, известных телеведущих Phil Donahue, Oprah Winfrey и т.д.) .

Проведенное исследование показывает, что словообразовательная активность особенно характерна для антропонимов, обладающих абсолютной единичностью .

Внеязыковые ассоциации слова, не входя непосредственно в его семантику, представляют первостепенный интерес, так как именно на их основе происходит дальнейшее словообразование [4, с. 54]. Такие антропонимы с абсолютной единичностью являются базой построения производных по продуктивным моделям. Следовательно, эта тема заслуживает внимания при обучении языку .

Такие антропонимы способны образовывать производные четырех частей речи: преимущественно прилагательные (Napoleonic) и существительные (Daltonism), в значительно меньшей степени глаголы (pasteurize) и наречия (Copernically) .

Продуктивность антропонимов напрямую связана с их информативностью .

Показательными в этом отношении являются антропонимы, обладающие наивысшей степенью информативности, которые обозначают исторических лиц, основателей теорий и учений, деятелей искусств (в силу их роли в истории духовной культуры и уникальности и неповторимости качеств и свойств), и мифические антропонимы (в силу того, что мифологические мотивы широко распространены в культуре народов разных стран) .

Проведенное исследование показало, что наиболее продуктивным способом деривации на базе антропонимов является суффиксальный способ. Из исследованных 800 дериватов от антропонимов таким способом образовано 83 % производных, префиксальным — только 3 %, а словосложением, равно как и конверсией, — всего по 1 % .

В результате анализа было выявлено 30 суффиксов, участвующих в словообразовании от антропонимов. Наиболее продуктивными оказались -an(-ean, -ian),

-ism, -ic .

Различные антропонимы обладают разной степенью продуктивности. Так, например, от антропонима Bacchus (Бахус — бог вина) в результате многошаговой деривации образовались: Bacchanal (оргия) — Bacchanalian (последователь Бахуса или разнузданный, в духе вакханалии) — Bacchanalianism (приверженность Бахусу) .

Следует отметить, что иногда в рамках одной структурной модели выделяются различные структурно-семантические модели. Так, по структурной модели n(антропосонова) + -ism --- N(существительное) образуются: 1) названия учений, доктрин, теорий от фамилий их авторов (Darwinism, Calvinism); 2) названия определенного вида политики, по фамилии политического деятеля, с которым она связана (Thatcherism — политика железной леди); 3) вид поведения, каким-то образом связанный с конкретным человеком или персонажем (narcissism — самолюбование); 4) название поведения, описанного данным писателем (Sadism — садизм был описан маркизом де Сад, сам он им не страдал); 5) характерная особенность речи лица (Bushism — «изречение Буша», характеризующееся отсутствием эрудиции) .

Идея рассмотрения дериватов как результатов процессов композиции, то есть составления целого из частей, имеет давние традиции. Словообразовательное моделирование традиционно основывалось на композиционности [5, с. 112] .

Дериваты от антропонимов в английском языке могут выражать такой комплекс смыслов, который нельзя назвать простым сложением семантики антропонима как производящей основы и семантики словообразующего суффикса. В результате интеграции их значений возникает новое (значение). Среди дериватов на базе антропонимов, образованных по одной продуктивной модели, всегда найдутся идиоматизированные, то есть такие, у которых развилось новое значение, например: Byronic (помимо основного значения «принадлежащий или характерный для Байрона», новое значение «высокопарный»); Platonic (помимо основного значения «характерный, свойственный Платону», новое значение «возвышенный»); Augustan (помимо первоначального значения «Августовский, относящийся к периоду правления императора Августа, приемного сына Цезаря», новое значение «золотой, то есть относящийся к периоду расцвета литературы разных исторических периодов») .

Итак, поскольку овладение иностранным языком можно считать успешным лишь тогда, когда оно сочетается со знанием элементов культуры, которая обслуживается данным языком, иноязычного менталитета, особенностей картины мира соответствующего народа, а также национально-культурных особенностей речевого поведения, то совершенно необходимым кажется использование в учебном процессе познавательного потенциала антропонимов и их дериватов, так как они приобщают к культуре стран изучаемого языка и мировой культуре, а также представляют собой весьма показательный материал при рассмотрении продуктивных моделей словообразования .

Список использованной литературы

1. Лингвистический энциклопедический словарь / Под ред. В.И. Ярцевой. — М. :

Советская энциклопедия, 1990. — 685 с .

2. Пономаренко, А.В. Дискурсивные характеристики топонимов в публицистическом тексте : дис. канд. филол. наук / А.В. Пономаренко. — М. : МГЛУ, 2003. — 164 с .

3. Смыслова, А.А. Компонент единичности и энциклопедическая информация в семантике английского мотивирующего антропонима // Когнитивные и коммуникативные аспекты английской лексики : сборник научных трудов / А.А. Смыслова. — Вып. 357. — М., 1990. — С. 38—45 .

4. Мурнаева, Е.Н. Имена собственные и их производные в современных англоязычных словарях : дис. канд. филол. наук / Е.Н. Мурнаева. — СПб., 1993. — 218 с .

5. Позднякова, Е.М. Композиционная семантика производного слова : от сложения смыслов к идиоматичности // Композиционная семантика : материалы III Международной школы-семинара по когнитивной лингвистике / Е.М. Позднякова. — Тамбов, 2002. — Ч. 1. — С. 112—113 .

6. Новый большой англо-русский словарь : в 3 т. / Под ред. Ю.Д. Апресяна. — М. :

Русский язык, 1993. — Т. 1. — 832 c.; Т. 2. — 828 с.; Т. 3. — 824 с .

7. Ермолович, Д.И. Англо-русский словарь персоналий / Д.И. Ермолович. — М. :

Русский язык, 1999. — С. 334 .

8. Webster’s Encyclopedic Unabridged Dictionary of the English Language. — N.Y. : Gramercy Books, 1996 .

В заимосвязь и взаимозависимость языка народа и его национального сознания волнуют лингвистов на протяжении последних двух столетий .

Об этом размышляли в XIX веке Ф.Ф. Фортунатов, Г. Шухардт, позднее А.А. Шахматов, К. Фосслер, А. Мартине, У. Вайнрайх, Ш. Балли, В. Матезиус, В.И. Абаев, Б.А. Серебренников и многие другие. В трудах этих ученых убедительно показано, что разные явления из истории народа запечатлеваются в его памяти и находят свое языковое закрепление .

Обсуждению проблемы «язык и народ» способствовала гипотеза Э. Сепира — Б. Уорфа о подверженности человека влиянию своего языка. Чем больше появлялось исследований в этой области, тем яснее становилось, что воздействие языка на человека имеет вторичный и частный характер, а первичный характер имеет воздействие национального сознания, национальной картины мира на язык народа. Однако механизм этого воздействия не сразу стал понятен ученым. В. Гумбольдт интуитивно уловил существование «внутренней формы» языка, «народного духа». Туманность этих категорий не давала сколько-нибудь прочной теоретической базы для лингвистических исследований. А.А. Потебня перевел обсуждение этой проблемы в рамки изучения связи между языком и мыслью. Рассматривая значение как способ представления внеязычного содержания, он говорил о необходимости разграничении языкового и экстралингвистического содержания [9] .

Понимание того, что связь между мировосприятием народа и его языком устанавливается в мышлении народа, пришло только после появления когнитивной лингвистики в последние десятилетия XX века. Этому в значительной мере способствовали активизация интереса к проблемам «язык и культура», «язык и мышление», развитие контрастивных исследований в лингвистике, а также исследования в области лингвокультурологии, межкультурной коммуникации и психолингвистики. В научный обиход вошли такие понятия, как менталитет, языковое сознание, языковая картина мира, образ мира, концептосфера языка, семантическое пространство языка, коммуникативное поведение народа, когнитивные стереотипы, с помощью которых стало возможным говорить о процессе усвоения и обработки информации с помощью языковых знаков. Ведь особенности мировосприятия прежде всего проходят осмысление, входят в мир мысли народа, становятся составной частью его концептосферы, а затем уже, получая языковое выражение, включаются в семантическое пространство языка данного языкового коллектива .

В связи с этим особо следует отметить активно разрабатываемую в настоящее время многоуровневую теорию значения, которая представляет собой выход за рамки собственно языковых знаний и обращение к знаниям неязыковым. Как отмечает Н.Н. Болдырев, отличительной чертой этой теории по сравнению с традиционными семантическими концепциями, которые ограничиваются анализом структуры значения единиц в системе и четко разграничивают языковую и неязыковую информацию, является то, что многоуровневая семантическая теория постулирует отсутствие этой грани и ставит своей задачей определение роли неязыковой информации в процессе формирования языковых значений [1, с. 61] .

В исследованиях за рубежом данная тенденция также прослеживается достаточно отчетливо [3] .

Для настоящего исследования положение о важности ментальных представлений в процессе формирования языковых значений является актуальным, поскольку цель данной работы — выявление особенностей осмысления некоторых пространственных и временных ситуаций в английском языке по сравнению с русским языком. Объектом изучения стали базовые предлоги, выражающие как пространственную, так и временную локализацию: in, on, at, after .

Как показало проведенное исследование, влияние языка на характер осмысления и описания окружающей действительности не ограничивается тем, что вербализация когнитивного опыта проходит через определенную концептуальную систему. Язык является хранилищем традиционных типизированных трактовок различных денотативных ситуаций, на что также обращает внимание Т.Н. Маляр [5]. Автор отмечает, что в каждом языке закреплены определенные представления о пространственных характеристиках различных объектов, а также о пространственных и временных параметрах типичных сцен и событий. Эти представления могут иметь национально-специфические черты. Отсюда следует, что, воплощаясь в языке, мыслительные категории проходят через призму практического опыта и культурных особенностей народа, поэтому однотипные с точки зрения логики понятия могут занимать разное место в языковой картине мира и по-разному интерпретироваться языком .

Так, например, каждый из рассмотренных нами в работе предлогов обладает определенным, свойственным именно ему концептуальным содержанием. С другой стороны, денотат одного и того же языкового знака может допускать по своим свойствам разное осмысление в разных языках и одна и та же ситуация может рассматриваться с разных точек зрения. Исходя из этого в статье нами выделено два аспекта, которые разграничивают собственно семантику предлога и его функционирование в речи и которые необходимо различать при описании семантической структуры языковой единицы. Это аспект концептуального содержания языковой единицы и аспект концептуального представления объекта или ситуации. Отметим, что введенное нами понятие аспекта концептуального представления объекта или ситуации перекликается с понятием узусного употребления, которое используется для обозначения особенностей функционирования языковых единиц, не выводимых прямо из значения. В Лингвистическом энциклопедическом словаре дается следующее определение этому понятию: «общепринятое употребление языковой единицы (слова, фразеологизма) в отличие от его окказионального (временного и индивидуального) употребления» [4] .

Данный аспект в некоторой степени соответствует также второму уровню семантических описаний у О.Н. Селиверстовой. Автор указывает на необходимость «ввести особый уровень описания, отражающий когнитивное представление денотативной ситуации, предшествующее выбору языковых единиц» [6, с. 225]. Так, О.Н. Селиверстова указывает, что если место нахождения (У) некоторого объекта (Х) характеризуется наличием впадин и выпуклостей (горы, холмы и т.п.), то появляется возможность «увидеть» ситуацию, с одной стороны, как нахождение Х-а на поверхности У-а и, следовательно, описать ее через предлоги на, on, sur; с другой стороны — как нахождение внутри объемного слоя, создаваемого чередованием впадин и выпуклостей и, следовательно, описывать ситуацию через предлоги в, in, dans [7, с. 25]. При возникновении подобных ситуаций, допускающих по своим объективным свойствам иное осмысление, могут иногда иметь разные способы их представления в языке, но в большинстве случаев устанавливается единое для носителей данного языка «конвенциональное представление ситуации». Ср.: русск. в горах, но на холмах, на Урале, на Кавказе; англ. in the mountains, in the hills [7] .

О конвенциональности как важном аспекте семантического значения указывает в своей когнитивной грамматике Р. Лангакер: «лингвистические выражения и грамматические конструкции воплощают конвенциональную образность, которая составляет важный аспект их семантического значения» [3]. Под данным термином он понимает некую договоренность, существующую в языке относительно употребления тех или иных средств, как грамматических, так и лексических .

Сходное понятие есть и в работах Л. Талми. Он употребляет термин «лингвокультурный предвыбор» [11]. Собственно, Л. Талми говорит о тех процессах, когда при осмыслении определенной ситуации говорящий абстрагируется от некоторых ее характеристик и выделяет другие, с его точки зрения, более существенные, актуальные. При этом, выбирая один вариант восприятия ситуации из нескольких потенциально возможных, говорящий руководствуется не собственной точкой зрения, а пользуется единственной возможностью, которую ему оставляет язык. Это и есть «лингво-культурный предвыбор», сделанный без участия говорящего и до него. Так, автор обращает внимание на то, что в английском языке автомобиль осмысляется как вместилище (to get into the car), а автобус — как плоскость (to get on the bus) .

В русском языке оба эти объекта могут мыслиться и как плоскость, и как вместилище. Ср.: сесть в машину / автобус; ехать на машине / автобусе .

Интересен в этом плане следующий пример, который рассматривает Е.С. Кубрякова. Автор указывает на то, что крону дерева можно увидеть как некоторое трехмерное пространство и поэтому описать положение какого-либо объекта на ветке дерева как нахождение внутри этого пространства. Этот путь выбирает английский язык и использует здесь предлог in: there is a bird in the tree (букв. ‘в дереве птица’) .

Можно же обратить внимание на то, что поверхность ветки — это часть общей поверхности дерева, и вследствие этого употребить здесь предлог, соответствующий английскому on ‘на’. Такое «видение» закреплено в русском языке. Ср.: птица сидит на дереве [2, с. 488] .

Таким образом, одни и те же ситуации и объекты могут концептуализироваться по-разному в разных языках. Приведенные нами языковые данные убедительно демонстрируют, что внеязыковые представления и категории, а в более широком плане — общечеловеческие закономерности познания и мышления преломляются в семантике языковых единиц. В подобных случаях происходят не сдвиги в семантике предлога, а такое особое концептуальное осмысление денотативной ситуации, которое позволяет подвести ее под описываемое предлогом отношение. При этом О.Н. Селиверстова подчеркивает, что в некоторых случаях выбор представления денотативной ситуации происходит в самом акте речи и зависит от коммуникативного намерения говорящего, например, выбор синонимических предлогов в контекстах, разрешающих их замену. В других случаях язык может допускать только один способ представления денотативной ситуации, исключая другие потенциальные возможности [6, с. 224—225]. Автор приводит следующий пример: в английском языке картина может быть воспринята как помещаемая внутрь некоторого внешнего контура, образуемого рамой (the picture is in the frame) или может быть воспринята как окружающая картину (to put the frame around the picture). В русском языке допускается только первый способ осмысления, который предполагает использование предлога ‘в’ и в том и в другом случае (картина в раме, вставить картину в раму) [6] .

Возможность разного осмысления денотата существительного определяет выбор предлогов on и in в сочетаниях со словом ‘field’.

Ср.:

1. He behaves badly both on and off the football field .

2. There were horses grazing in the next field .

Денотат слова ‘field’, как видно из приведенных примеров, может рассматриваться либо как плоскость, либо как объем. В последнем случае для говорящего важно подчеркнуть, что лошади пасутся, «действуя» в «объеме» травы .

В русском языке выбор предлогов ‘на’ и ‘в’ при слове ‘поле’ также связан с различным восприятием денотата. Предлог ‘на’ выбирается в том случае, если денотат существительного ассоциируется с представлением о площадке или поверхности .

Если же существует возможность рассмотреть денотат в качестве объема, который создается поверхностью поля и примыкающей к поверхности воздушной средой, и при этом создаются особые условия, то при таком восприятии выбирается предлог ‘в’. В работе О.Н. Селиверстовой приводятся следующие примеры: на соседнем поле посеяна рожь (*в); они заночевали прямо в поле (*на) [8, с. 114] .

На наш взгляд, при рассмотрении аспекта концептуального представления объекта или ситуации также можно говорить о соотношении эксплицитной и имплицитной информации. Под имплицитной информацией мы понимаем то содержание, которое не воплощено прямо в узуальных лексических и грамматических значениях языковых единиц .

Сопоставим английское выражение ‘in the rain’ и русское ‘под дождем’.1 Так, в описании in the rain дождь исходно обладает теми признаками, которые ему приписываются. Это некое трехмерное пространство, где идут осадки в виде дождя. В английском описании эксплицитно показано только событие, а представление об объеме является имплицитной информацией, но при этом оно не меняется и не уподобляется чему-то другому.

В русском языке, говоря под дождем, мы выбираем иные пространственные характеристики, свойственные этому атмосферному явлению:

дождь идет по направлению сверху вниз, значит, мы находимся под ним. Выбранная информация «сверху вниз» также является имплицитной. Это часть общих знаний человека о данном явлении, которое, как мы видим, по своим объективным свойствам может быть по-разному осмыслено, так как пресуппозиционая информация отбирается каждым языком в силу устоявшихся конвенциональных употреблений и передается значениями того или иного предлога .

Таким образом, как было сказано выше, семантика языковой единицы, в частности предлога, и ее функционирование в речи связаны с разными явлениями, которые важно разграничивать в семантическом описании. Особое значение этому необходимо уделять при анализе разного рода соотношений пространственных и временных концептов, поскольку выделенный нами аспект концептуального представления объекта или ситуации играет большую роль именно в тех случаях, когда мы когда осмысляем ситуации не из физического пространства, а из других концептуальных областей, в данном случае категории времени .

На различия в представлении рассматриваемой денотативной ситуации в английском и русском языках обратила также внимание Е.Г. Беляевская .

Изучение особенностей отражения категорий «пространство» и «время» в языковой картине мира представляется весьма актуальным. Благодаря нашему пространственному опыту пространство и время очевидны и известны каждому человеку с момента рождения. Связь пространственных и временных концептов — явление общечеловеческое, обусловленное общностью когнитивных процессов. В английском и русском языках существуют базовые предлоги, выражающие и пространственные, и временные параметры окружающего мира. Тем не менее, как отмечалось выше, каждый язык по-разному репрезентирует в своей структуре и семантике основные пространственно-временные параметры окружающего мира, поскольку лексический фонд любого языка отражает менталитет народа, особенности его исторического и культурного развития, традиции и обычаи. В связи с этим концептуальное содержание идентичных языковых единиц, в частности предлогов, конкретные модели метафоризации, а также конвенциональное осмысление типовых пространственных и временных ситуаций различается от языка к языку, формируя особую пространственно-временную сетку в семантике каждого конкретного языка .

Материалы проведенного исследования позволяют продемонстрировать выявленное своеобразие когнитивной репрезентации исследованного фрагмента английской пространственно-временной системы по сравнению с соответствующим фрагментом русской системы. Такое сопоставление метафорических моделей в разных языках позволит установить сходство и различие в формах концептуальных ассоциаций, запечатленных языковой семантикой, и в некоторых функциональных характеристиках данного процесса .

1. В русском и английском языках существуют предлоги, описывающие порядок следования объектов в пространстве. Прежде всего это предлог ‘за’, представляющий последовательность расположения объектов «У за Х-ом». Сочетания с этим предлогом описывают денотативные ситуации, для которых в английском языке используются сочетания с предлогом after. Сравним: turn right after the post-office — за почтой сверните налево; the dog ran after the bicycle — собака бежала за велосипедом. Однако в семантической структуре русского предлога ‘за’ не представлен перенос «пространство — время», который нашел свое отражение в семантике английского предлога after. Порядок следования темпоральных (год, месяц, век, дата, время суток) и событийно-темпоральных единиц (временной отрезок, заполненный событием), который в английском языке описывается предлогом after, в русском языке описывается не предлогом ‘за’, а предлогом ‘после’: after 5 o’clock — после 5 часов;

after his arrival — после его приезда .

2. В русском языке временная отнесенность событий в тех случаях, когда релятум выражен темпоральными единицами, передается преимущественно сочетаниями с предлогом ‘в’: в 1990, в средние века, в мае, в пятницу, в 5 часов. Во всех указанных выше случаях в русском языке используется наиболее обобщенное значение предлога ‘в’, а именно, как пишет Т.Н. Маляр, «со-пространственное расположение» одного объекта относительно другого, которое может переосмысляться как совпадение момента действия и момента времени или как «включение» момента действия во временной период [5, с. 79]. В английском языке такая модель используется только применительно к тем единицам, которые не связаны с часовым / минутным делением времени: год, месяц, век, части суток и времена года. Она реализуется в семантике предлога in: in 1990, in the 5th century, in May, in the morning, in spring .

В русском языке в темпоральных сочетаниях также может использоваться предлог ‘на’, однако сфера его употребления значительно же: данный предлог используется с названиями природных явлений, служащих одновременно указанием на деление времени суток: на рассвете, на закате, а также с названиями праздников, которые представляются цикличными во времени событиями: на Пасху, на Рождество. В английском языке в таких описаниях задействована иная модель переноса «пространство — время»: через представление о пространстве множества, что в свою очередь связано с осмыслением времени в виде движения по определенной траектории с установленным набором точек — ориентиров. Ср.: at sunset, at Christmas .

Эта модель используется в английском языке и при указании времени суток:

at 5 o’clock. В этом случае время репрезентируется как движение по закрытому маршруту, поделенному на точки, которым присвоены числовые значения. В данном случае это точки часового и минутного деления, которые составляют то закрытое множество, через которое проходит движение времени. Событие, о котором идет речь, определяется как «находящееся» либо в непосредственной близости от одного из членов закрытого множества, либо в его пределах. Аналогичным образом могут представляться качества, поддающиеся измерению и представлению в виде цифровой шкалы, например, показатели скорости на спидометре или количественные показатели на шкале градусника: the train was traveling at 120 miles an hour; water boils at 100 degrees Celsius .

Отметим, что указание на неполный час в английском языке осуществляется с помощью предлогов to, past, after, например, ten minutes to six, a quarter past five. Это также отражает представление о времени как о движении по определенному маршруту. В русском языке, как указывает Т.Н. Маляр, существует иная модель обозначения неполного часа: часы представляются в ней как некие количественные единицы, которые могут быть полными или неполными, например, без пятнадцати пять, десять минут шестого [5, с. 78] .

Как видно, при описании времени русским ‘в’ и ‘на’ соответствуют три английских предлога: in, on, at: в 5 часов — at 5 o’clock, в мае — in May, в пятницу — on Friday, на закате — at sunset. Сказанное ни в коей мере не означает «бедности» русской системы по сравнению с английской. Как правило, подобные несоответствия восполняются другими средствами, в частности развитой падежной системой, которая не имеет аналогов в английском языке. Ср.: in summer — летом, in the morning — утром. Конструкция «существительное в творительном падеже без предлога» в русском языке и сочетание английского предлога in с названиями частей светлого времени суток и времен года передают, на наш взгляд, не только временную отнесенность события, но, что очень существенно, особые качественные характеристики, связанные с описываемым временным периодом .

3. В русском и английском языках по-разному передается отнесенность события к будущему времени при указании срока, отделяющего его от настоящего. Для русского языка характерно представление о некоем пути пересечения пространства, которое присутствует и в темпоральных описаниях: через два дня — пройдя через два дня. В английском языке временной отрезок мыслится как некий «контейнермера», который должен заполнится временем, после чего произойдет некое событие или изменение ситуации: I’ll be back in two days. Точкой отсчета для in в этом значении может быть только настоящее. Так, невозможно заменить later на in в контексте:

Ten days later Sonia Clemeht’s suicide and exactly three weeks before the first of the Innocent House murders, Adem Dalglish lunched with Conrad Ackroyd at the Cadaver Club (James P.D. Original Sin) .

4. В английском языке отразилось довольно интересное восприятие времени, в частности времени суток, которое, как показало проведенное исследование, не совпадает с восприятием времени русскоговорящими. Так, ‘день’ может представляться как «место», на котором происходит событие (on Monday, on the 12th of May); как некое «закрытое» множество секунд, минут, часов, представленных как единый «маршрут движения» времени (at 2 o’clock, at sunset); а также как «объем», в котором выделяются части, в совокупности составляющие общее «пространство суток»

(in the morning, in the afternoon, in the evening) .

Особо следует обратить внимание на то, что в английском языке ‘суток’, в привычном для нас понимании, вообще нет. Существительное ‘night’ составляет двухчленное множество с ‘day’ в значении ‘светлое время’, а не ‘единица времени — день’. Вследствие этого получается выбор ‘at day’ (в светлое время) — ‘at night’ (в темное время). Таким образом, так называемое «усеченное» множество ‘at day — at night’ можно рассматривать в виде двухчленного диалектического единства, просто ‘at day’ довольно редко употребляется, что связано с проблемами узуса .

Сделанное нами заключение можно подтвердить цитатой из словаря «The BBI Combinatory Dictionary of English»: «The collocation at night is usu. used with verbs (she works at night) and contrasts with during the day. The collocation by night is usu. used with nouns (London by night) and contrasts with by day» [10, с. 166]. Аналогично в английском языке представлены отношения at war — at peace; at work — at rest; at first — at last .

Сказанное отнюдь не означает, что существительное ‘night’ употребляется только с предлогом at. Оно также может употребляться с предлогом on или in, но при этом осмысление ‘ночи’ будет иным.

Сравним следующие ситуации:

1. At night temperatures sometimes fall to 30 degrees below zero .

2. Saw the opera on the opening night .

3. I woke up three times in the night .

В первом примере ночь представляет собой отрезок времени, противопоставленный другому отрезку — день. Во втором примере событие определенным образом «привязывается» к месту, поскольку night является частью идиоматического выражения «премьера», которая, естественно, имеет совершенно определенную дату. В третьей ситуации подчеркивается, что в продолжение ночи происходит ряд действий, и тем самым создается ощущение ее длительности как временного интервала .

Качественные характеристики уходят на задний план, а на первый план выходит представление о некотором объемной части пространства, в которой «разворачивается» событие. В данном случае night осмысляется и как конкретный временной отрезок, и как контейнер-мера .

Следующая таблица наглядно показывает, как может мыслиться день в английском языке:

–  –  –

5. Человеческая жизнь также по-разному концептуализируется в семантике английского языка. Одним из возможных способов осмысления жизни является представление ее в виде стационарных сущностей (периодов), которые обладают определенными качественными характеристиками и через которые движется человек от прошлому к будущему. При таком подходе жизнь — это некий путь, дорога, вдоль которой «расставлены» события. Как в природе происходит смена времен года, так и в жизни человек проходит через разные возрастные периоды, осмысляемые в виде некоего «контейнера». Из одного «контейнера» (юность) человек «переходит»

в другой «контейнер» (зрелость), а из него — в следующий «контейнер» (старость) .

При этом с разными возрастными периодами человеческой жизни ассоциируются разные качественные характеристики: мироощущение, психологический настрой, стереотип внешнего облика и т.п. Кроме того, каждому возрастному рубежу в жизни человека как бы предписываются определенные социальные роли, а также те или иные нормы поведения. Другими словами, «содержащее», в роли которого выступает временной период, должно обладать определенными качественными параметрами и некоторым образом контролировать поведение «содержимого». Например, in her forties, in her mid-thirties. В русском языке отсутствуют выражения, точно соответствующие указанным английским. Мы можем сказать ‘ему за сорок, ему под сорок, ему нет еще сорока, ему больше сорока’. Это можно объяснить, по-видимому, тем, что для русского языка более характерно осмыслять возраст как некий рубеж или ступень, описывая его в возрастных или в количественных категориях .

В английском языке существует и другое представление о жизни как о движении по определенной траектории с установленным набором возрастных вех. В этом случае жизнь осмысляется как некий «закрытый» список определенных моментов существования, возрастных вех, например: at the age of five .

Как мы попытались показать, некоторые модели в английском и русском языке идентичны по характеру метафоры, но отличаются сферой распространения, другие являются специфическими только для одного из языков. Кроме того, данные модели, как представляется, демонстрируют закономерности, которые в целом свойственны реализации концептуальных моделей в разных языках. С одной стороны, это совпадение базовых концептуальных параметров, в данном случае основных типов метафорического переноса «пространство — время». С другой стороны, это различия в их конкретных языковых воплощениях. Данные различия проявляются в выборе разных признаков для отдельных моделей, например, наличие или отсутствие элемента движения и качественных характеристик, а также могут касаться возможностей применения моделей к разным понятийным областям. Связано это в большей степени с определенной субъективностью любой из языковых реальностей, ведь язык — это некое «стекло», через которое языковое сообщество видит единый инвариант бытия в своей особой неповторимой проекции и которое отражает специфику такого видения мира. Неслучайно язык, наряду с восприятием, мышлением, памятью, относится к когнитивным структурам, призванным объяснять процессы усвоения, переработки и передачи знания, а изучение природы и типов взаимодействия знаний, используемых в процессе языковой коммуникации, рассматривается как одно из ведущих направлений когнитивной науки .

Список использованной литературы

1. Болдырев, Н.Н. Полифония образования и англистика в мультикультурном мире :

тезисы I Международной конференции Ассоциации англоведов и преподавателей английского языка / Н.Н. Болдырев. — М., 2003. — С. 61 .

2. Кубрякова, Е.С. Язык и знание. На пути получения знаний о языке. Части речи с когнитивной точки зрения. Роль языка в познании мира / Рос. академия наук. Ин-т языкознания / Е.С. Кубрякова. — М. : Языки славянской культуры, 2004. — 560 с .

3. Лангакер, Р.У. Когнитивная грамматика / Р.У. Лангакер ; отв. ред. В.В. Петров. — М. : РАН. ИНИОН, 1992. — 56 с .

4. Лингвистический энциклопедический словарь / Гл. ред. В.Н. Ярцева. — М. : Сов .

энциклопедия, 1990. — 685 с .

5. Маляр, Т.Н. О метафоризации пространственных отношений / Т.Н. Маляр // Лингвистика на рубеже эпох. Идеи и топосы : сб. статей. — М. : РГГУ, 2001. — С. 75—88 .

6. Селиверстова, О.Н. Значение предлогов и некоторые общие вопросы семантики / О.Н. Селиверстова // Русский язык : пересекая границы / Отв. ред. М. ГироВебер, И.Б. Шатуновский. — Дубна : Международный университет природы, общества и человека «Дубна», 2001. — С. 220—233 .

7. Селиверстова, О.Н. Когнитивная семантика на фоне общего развития лингвистической науки / О.Н. Селиверстова // Вопросы языкознания, 2002. — № 6. — С. 12—26 .

8. Селиверстова, О.Н. Взаимодействие лексической и синтаксической семантики в значениях предлогов (на материале предлога на) / О.Н. Селиверстова // Коммуникативно-смысловые параметры грамматики и текста. — М. : УРСС, 2002. — С. 109—119 .

9. Потебня, А.А. Из записок по русской грамматике / А.А. Потребня. — М. : Учпедгиз, 1958. — Т. 1, 2. — 536 с .

10. Benton M., Benson E., Ilson R. The BBI Combinatory Dictionary of English. — М. :

Рус. язык, 1990. — 286 с .

11. Talmy L. How language structures space // Spatial orientation. Theory, research and application. New York, 1983. — P. 225—281 .

–  –  –

Опыт сравнительного анализа фрагментов языковой картины мира в английском и русском языках В данной статье предпринята попытка установить роль метафоры в формировании двух участков английской и русской языковых картин мира и создании концептов, фиксирующих особенности восприятия соответствующих участков реальной картины мира носителями двух языков. Основной задачей исследования является установление механизмов формирования связей между характеристиками концепта, составляющими его структуру в концептуальной картине мира, и семантической структурой единиц языка, служащих для обозначения данной концептосферы. По нашему предположению, исторически сложившаяся точка зрения на определенное явление часто скрыта в семантической структуре многозначного слова и может быть выявлена путем сопоставления первичного значения слова и вторичных значений, то есть путем определения направления метафорического переноса. И. Суитсер отмечает, что кросс-лингвистическое исследование семантических изменений, выявляющее, какие первичные значения наиболее часто использовались для создания новых значений, может дать важные сведения о системных связях между языком, культурой и образом мышления [4]. По ее мнению, вся система метафорических употреблений слова, сложившаяся в ходе исторического развития его семантической структуры, присутствует в языковой и культурной картинах мира носителя языка. «Изучая историческое развитие группы семантически связанных слов, мы получаем возможность выяснить, как наша когнитивная система структурирует различные понятийные сферы» (пер. наш — И.Ш.) [4, с. 9] .

Таким образом, чтобы обратиться к истокам метафоры, мы должны провести диахроническое исследование лексико-семантических групп и определить наиболее часто встречающиеся сферы-источники для определенных сфер-мишеней [3]. Проведя исторический кросс-лингвистический анализ семантически связанных слов, мы можем увидеть, как различия в степени проявления того или иного параметра отражены в языковых картинах мира .

Для того чтобы доказать культурную обусловленность изучаемых метафорических переносов, мы обратились к некоторым параметрам классификации культур, предложенным Г. Хофстеде [2]. Эти параметры, или, в терминологии автора, измерения, выявленные методами культурной антропологии, раскрывают различия в системах норм и ценностей, являющихся частью коллективной концептуальной картины мира .

Одним из предложенных Г. Хофстеде параметров является отношение представителей культуры к тому, что власть в обществе распределяется неравномерно .

Данное измерение автор называет «дистанцией власти» и распределяет различные культуры на шкале между двумя полюсами: высокой дистанцией власти и низкой дистанцией власти. В культурах с высокой дистанцией власти последняя рассматривается как основа жизни общества, а способность к подчинению, послушанию является одной из важных нравственных ценностей. В культурах с низкой дистанцией власти особое значение имеет легитимность ее использования, а также уважение к правам индивида .

Для того чтобы представить объективно отраженные в языке данные об отношении носителей культуры к власти, мы провели отбор языковых единиц из лексико-семантического поля «Власть» в английском и русском языках .

В качестве методики исследования языкового материала мы использовали метод метафорического моделирования, предложенный А.П. Чудиновым [1] .

А.П. Чудинов использует метод метафорического моделирования с целью выявления степени влияния социально-политических изменений на языковую картину мира. В ходе такого исследования три важнейшие характеристики метафоры — системность, универсальность и культурная обусловленность — оказываются тесно взаимосвязанными .

Метафорическое моделирование как метод опирается на ряд теорий и, в частности, на концептуальную теорию метафоры и на теорию фреймов. Это предопределило структуру модели, которая включает перечисляемые ниже компоненты .

1. Исходная понятийная область, то есть сфера-источник, к которой относятся исследуемые единицы в их первичных значениях .

2. Новая понятийная область, или сфера-мишень, к которой относятся исследуемые единицы в переносном значении .

3. Типовые для данной модели сценарии, которые отражают наиболее характерные для данной понятийной сферы последовательности ситуаций .

4. Относящиеся к данной модели фреймы, которые структурируют соответствующую понятийную область и организуют каждый из элементов сценария .

5. Составляющие каждый фрейм типовые слоты, конкретизирующие каждый элемент сценария .

Например, метафорическая модель «Политические реалии — это кухня» состоит из таких фреймов, как «Кухонная утварь», «Приготовление пищи», «Употребление пищи», «Сервировка стола, угощение», «Работники кухни (и люди смежных профессий)» и др. [1] .

Механизм действия данного метода включает выделение метафоры из текста, ее структурирование в двух понятийных сферах (сфере-источнике и сфере-мишени) .

Далее в результате анализа целого ряда метафор, созданных наложением одних и тех же понятийных сфер, строится фрейм с некоторым набором слотов. Слоты выделяются в сфере-источнике, но они интерпретируются далее в рамках сферы-мишени .

Например, в рамках фрейма «Физиологические органы» выделяется слот «лицо и его «составляющие»«, интерпретируемые как «проявление подлинной сущности, основа для восприятия со стороны и вместе с тем создание «имиджа»« [1, с. 130] .

Как отмечает А.П. Чудинов, основная цель (а следовательно, и ожидаемым результатом) такого исследования — выявление, рубрикация, оценка и представление в виде моделей обыденных представлений человека (добавим: носителя культуры). Метафорические модели, по определению автора, представляют собой «размытые множества», комплексы метафорических полей, обладающие набором свойств, сходных с лексико-семантическими полями .

Для анализа фрагмента «Power» английской языковой картины мира единицы отбирались из разделов «Power» и «Government» тезауруса П. Роже. При этом нас интересовали лишь те значения единиц, которые характеризуют власть как «possession of control or command over others» (The Compact Edition of Oxford English Dictionary, 1986). Для отбора единиц использовалась двухуровневая иерархия интегральных признаков. Первый уровень определен именами разделов и включает признаки «power» и «govern». Второй уровень составляют семантические признаки, используемые в дефинициях имен разделов: «control», «command», «direct», «influence», «manage», «administer» .

На первом этапе исследования проводился трансформационный анализ словарных дефиниций, в результате которого каждое значение было представлено в виде ограниченного набора семантических признаков. Как известно, в ходе трансформационного анализа происходит опущение предлогов и артиклей, замена синонимов одним, более общим, ключевые семы разлагаются на более мелкие признаки за счет анализа дефиниции совпадающих с этими семами слов .

E.g.: Govern — «to sway, rule, influence a person, his actions, etc.; to direct, guide, or regulate in conduct or actions» .

Синонимами в этой дефиниции являются признаки «sway» и «influence», «rule» и «regulate», «direct» и «guide». Из каждой пары синонимов оставляем один, с более широким значением: «influence», «rule», «direct». Из слов «actions» и «conduct» выбираем «actions» как более общее по значению. Таким образом, окончательный набор семантических признаков включает: rule.influence.direct.person. actions .

Признак «influence» является ключевым для ряда глаголов данной лексикосемантической микросистемы, поэтому для построения фрейма было необходимо дальнейшее разложение этого признака: cause.act.particular.way .

Анализ дефиниций соответствующих лексических единиц русского языка (управлять, править, руководить, власть и др.) дает общее семантическое ядро «обладать возможностью подчинять своей воле» .

В результате мы можем составить следующее семантическое толкование ситуации «обладание властью»: «субъект обладает способностью осуществлять (с использованием некоторых средств) по отношению к другим лицам действия, целью которых является выполнение этими другими лицами определенных действий, в результате чего состояние некоторых объектов меняется таким образом, чтобы оно удовлетворяло субъекта» .

Это толкование позволяет выделить слоты фрейма «Власть», представляющего в нашем случае сферу-мишень (в терминологии Дж. Лакоффа и М. Джонсона):

субъект, действие, объект, цель, результат, состояние, средство .

Слоты сферы-мишени одинаковы для английской и русской картин мира, в то время как сферы-источники и их слоты демонстрируют значительные отличия .

Для построения метафорических моделей рассмотрим наполнение слотов двух сфер в сопоставлении по двум языковым картинам мира .

Слоты сферы-источника в английской и русской ЯКМ включают субъект, действие, объект, цель, результат, состояние субъекта / объекта, направление, местоположение. Как видим, сферу-мишень и сферу-источник в обоих случаях отличает присутствие слотов «направление» и «местоположение» в сфере-источнике. Наполнение же сфер в двух языковых картинах мира существенно отличается. Ключевыми слотами, имеющими наполнение на уровне слов, являются слоты «субъект», «действие», «цель», «результат». Все остальные представлены в семантических структурах слов, обозначающих эти два. Для наглядности обе сферы и их наполнение в английской и русской ЯКМ представлены в двух таблицах (см. с. 146—147). Таблицы отличаются тем, что для английского языка мы приводим примеры первичных значений, в которых слова либо впервые появились в языке, либо были заимствованы (то есть, примеры семантической мотивации), а для русского языка мы приводим примеры словообразовательной мотивации. Это связано с особенностями создания новых единиц в двух языках .

–  –  –

При сопоставлении двух метафорических моделей обнаруживаются значительные отличия в системах норм ценностей, связанных с властью. В англоязычных культурах восприятие власти основано в первую очередь на идее управления транспортным средством (чаще — кораблем, что вполне объяснимо), причем субъект находится в нем. Это повышает меру ответственности субъекта. Данный вывод может подтвердить и анализ некоторых фразеологических оборотов, связанных с концептосферой «Власть»: «pull the stroke oar», «steering committee», «take the helm», «hold the reins», «at the wheel» .

Другие аспекты восприятия власти также предполагают ответственность:

субъект «служит», «несет груз», «проверяет соответствие объекта определенным требованиям» .

В русской картине мира восприятие власти в большей степени связано с идеей обладания: само слово «власть» произошло от слова «владеть». Целый ряд метафор, связанных со словом «правый», заставляет предположить, что субъект, обладающий властью, действует правильно, так, как длжно. Ни один из метафорических переносов не выявляет аспекты власти, ключевые для английской картины мира: ответственность, служение, обязанность .

Все вышесказанное позволяет сделать вывод о том, что в русской культуре дистанция власти значительно выше, чем в англоязычных культурах .

Список использованной литературы

1. Чудинов, А.П. Россия в метафорическом зеркале : когнитивное исследование политической метафоры / А.П. Чудинов. — Екатеринбург, 2001 .

2. Hofstede, G. Culture's consequences: international differences in work-related values. — Beverley Hills, CA: Sage. 1980 .

3. Lakoff G., Johnson M. Metaphors We Live By. — Chicago, London: University of Chicago Press, 2003 .

4. Sweetser E. From Etymology to Pragmatics: metaphorical and cultural aspects of semantic structure. — Cambridge: Cambridge University Press. 1991 .

–  –  –

Д анная статья посвящена рассмотрению функций заимствованных лексических единиц в современном японском языке и описанию тех сфер японского быта, в которые наиболее часто проникают англоязычные заимствования .

В последние три столетия, со времени падения сегуната Токугавы с его системой титулов и сословий в 1871 году, в стране восходящего солнца идет процесс модернизации, непосредственно связанный с ассимиляцией западной культуры .

В конце XIX века, после более чем двухсотлетнего периода изоляции страны от внешнего мира, в Японию мощным потоком хлынули достижения европейской научной мысли, начиная с государственного уклада и кончая стилем одежды. Вторая волна западного культурного влияния, уже в американском обличии, «накрыла»

страну после Второй мировой войны .

Значительное влияние англо-американской культуры на японский быт повлекло за собой распространение английского языка в стране восходящего солнца .

При этом, по словам Л. Ашеридзе и В. Алпатова [1, с. 37], наряду с американизацией японской культуры, на функционирование заимствованных единиц в послевоенный период оказали влияние два фактора: широкое распространение устных средств массовой информации и реформа письменности .

В начале XX столетия средства распространения мировой культуры в Японии были в основном письменными. В этих условиях канго (заимствования из китайского) были вполне удобны, так как их форма достаточно прозрачна, и читатель может догадаться о значении такого слова по смыслу составляющих его иероглифов; гайрайго (заимствования из западных языков) не давали такой возможности лицам, не знавшим иностранных языков. Однако в первые годы существования японского радио (20—30-е годы) канго, сложные для восприятия из-за высокого уровня омонимии, приводили слушателей к полному непониманию. Поэтому перед работниками радио- и телевещания постоянно стояла задача замены сложных канго на более доходчивые слова и словосочетания. Очевидно, что одним из основных средств могло стать использование гайрайго, среди которых омонимия невелика. Распространение телевидения в последние годы привело к усилению позиций этих заимствований. Поскольку в современной Японии дети узнают большую часть лексики через телевидение и кино, количество гайрайго, получающих широкую известность, увеличивается .

Одним из проявлений демократических преобразований в Японии первых послевоенных лет была орфографическая и иероглифическая реформа 1946 года. Не будучи прямо связана с распространением гайрайго, она тем не менее косвенно способствовала ему ввиду установления иероглифического минимума (первоначально 1850, затем 2200). Выход из употребления многих иероглифов привел к постепенному исчезновению ряда канго, записывавшихся ими и непонятных без них; ослабление позиций канго было также связано с усилением позиций гайрайго .

Сейчас лексические единицы гайрайго, перенесенные из английского словаря, играют важную роль в повседневном языковом существовании японцев. В зависимости от области использования англоязычные заимствования можно разделить на две группы, а именно: английские гайрайго, используемые в различных сферах повседневной жизни людей; гайрайго — для обозначения человеческих отношений. Первая группа представлена огромным количеством лексических единиц, большинство из которых приходили в японскую жизнь вместе с обозначаемыми ими культурными реалиями.

Здесь прежде всего необходимо говорить о гайрайго в сферах электроники, спорта, кулинарии, моды и развлечений:

–  –  –

Далее приводится список этих слов с их английскими прототипами .

— (botan) — button () — (kurikku_suru_) — to click — (pureeyaa) — player — (puraguin) — plugging — (daonroodoo) — download — (peedji) — page Таким образом, из десяти слов в этом предложении восемь являются гайрайго англо-американского происхождения .

Что касается англоязычных заимствований на уровне человеческих отношений, то здесь иностранных элементов намного меньше, чем в предыдущей группе .

Однако они есть, и по ним мы можем судить об изменениях, произошедших в общении японцев под влиянием американской культуры. Здесь можно говорить о расширении таких лексико-семантических групп, как а) англоязычные заимствования в молодежной лексике ( [deeto] date, [kissu/kisu] kiss, [hoomusutei] home stay) и б) гайрайго для обозначения черт характера человека, а также его состояния, эмоционального настроя ( [romantikku] romantic, [shai] shy, [hoomushikku] homesick). Нужно отметить, что наиболее часто используют гайрайго в своей речи молодые люди, чтобы казаться более стильными и современными .

Заимствования из английского языка выполняют, по словам М. Ребака [3, с. 7], в современной Японии следующие три функции: заполнение образовавшейся языковой лакуны, замена исконного слова для достижения особого эффекта, эвфемистическая субституция японского слова .

Самым частым является использование гайрайго в случаях отсутствия единицы в японском языке для обозначения того или иного предмета или явления [3, с. 8] .

Сюда относятся в первую очередь научные термины, а также слова, используемые в сферах японского быта, наиболее подвергшихся англо-американскому влиянию (спорт, питание, домашняя обстановка, мода и развлечение, наука и техника, образование, повседневное общение и т.д.). Некоторые заимствования отражают внедрение в японский быт американских концептов и образа жизни. Так, слово (deeto, date) появилось в языке в 1945—1952 годах, в период оккупации Японии США, и стало отражением более либеральных взглядов на отношения между мужчиной и женщиной в обществе, в котором все еще практиковался брак по договору (omiai) [3, с. 9]. Другим примером может служить лексема (puraibashii, privacy), для которой нет соответствующего слова в принимающей системе. Дело в том, что перед модернизацией люди в Японии жили в небольших сообществах и занимались в большинстве случаев коллективным трудом. Поэтому не было особой нужды в единице, указывающей на человеческое право свободы и невмешательства посторонних в личную жизнь. Теперь же, в период большей разрозненности и самостоятельности людей, в языке появилась пустая ячейка, которую заполнило английское слово «privacy». Иногда единицы переходят в язык для обозначения проблемы, назревшей в обществе, но не имеющей определенного названия. Так, путем сокращения английских sexual harassment в японском языке была образована единица (sekuhara). Это слово повлекло за собой более полное общественное осознание обозначенной проблемы. Сюда же относятся заимствования из английского (domesuchikku baiorensu, domestic violence) и (stooka, stalker), которые, кроме заполнения образовавшейся ячейки в словаре, выступают как средство привлечения внимания общественности к насущным вопросам современной Японии. В этом случае английские гайрайго в японском языке не только служат отражением изменений в жизненном укладе народа, но и являются мощным двигателем общественного самосознания .

Английские единицы, которые заменяют исконные слова, чаще всего встречаются в рекламах, молодежных газетах и журналах, на телевидении и радио, в повседневной речи молодежи и в выступлениях многих видных предпринимателей и политиков. Использование гайрайго в вышеперечисленных случаях способствует более яркому, эффективному выражению своих мыслей и делает презентацию привлекательной для большего числа народа.

Так, во время визита в Нью-Йорк после террористического акта 1999 года премьер министр Японии Коизуми в обращении к японоговорящему населению страны произнес несколько английских фраз:

(haato bureikingu, heart breaking), (ui masuto faito terrorizumu, we must fight terrorism) [3, с. 11], чтобы сделать свою речь более релевантной в период интернационализации английского языка .

Гайрайго в рекламе своей новизной привлекают клиентов, отношение большинства которых к заимствованным словам, по данным исследований, более положительное, чем к единицам исконной лексики. Так, М. Ребак ссылается на данные японского лингвиста Н. Накамуры [3, с. 13], исследовавшего эмоциональную реакцию молодых людей на иноязычные лексемы. Н. Накамура пришел к выводу, что многие слова, в отличие от соответствующих японских единиц, обладают позитивными коннотативными значениями. Так, например, в то время, как японское (kiiro, yellow) вызывало у испытуемых чувство беспокойства (, a feeling of uneasiness), английское гайрайго ассоциировалось у них с чем-то ярким (, bright) и красивым (, beautiful). Поэтому рекламы с такими заимствованиями оказывают более сильное психологическое воздействие на будущих потре= бителей. Реклама японской автомобильной компании «Toyota vista»

(Suteitasu de noranai, sutairu de noru — Don’t drive for status, drive for style) создает посредством единиц (status) и (style) ощущение престижа и высокого качества предлагаемого продукта .

Лозунг одного из женских журналов, рекламирующего женскую бритву:

(watashi no tsurutsuru, tsuuru — My tsuru tsuru tool) [3, 14], приятен для восприятия благодаря мелодичному созвучию ономатопического выражения гладкости бритья (tsurutsuru) и мягкого по тону английского заимствования (tsuuru) (ср.: японское dougu, ). Заимствования этой группы служат для обозначения продуктов в «европейском стиле» и сосуществуют с исконными словами традиционного оформленных предметов. Так, (gaadeningu, gardening) указывает на сад, дизайн которого выполнен в западном стиле, в то время как японские сады называются (engei). Исконное слово (ringo; apple) заменяется американским (appuru, apple) в названиях западных блюд, например (appuru pai, apple pie). Таким же образом заимствование (furuutsu, fruit) используется в наименованиях нетрадиционных блюд: (furuutsu keiki, fruit cake), (furuutsu guranoora, fruit granola). Многие современные писатели заменяют исконные названия на гайрайго для создания атмосферы моды и экзотики: традиционный стол (tsukue) становится (teeburu, table), кухня (daidokoro) — (kicchin, kitchen). Говоря об этой группе заимствований, нужно отметить, что замена в определенных случаях исконного слова делает язык более богатым и универсальным в средствах отражения действительности .

Гайрайго, выполняющие роль эвфемизмов, служат для смягчения тона резких или нарушающих нормы выражений. К таким единицам относятся, например, (shinguru mazaa, single mother) вместо более жесткого (mikonno haha, single mother); (shirubaa, silver) используется по отношению к пожилым людям в таких выражениях, как (shirubaa raifu, silver+life, life after retirement), (shirubaa shiito, silver seat, priority seats for the elderly on JR trains). В отличие от исконных, значение заимствованных единиц не полностью осознается говорящими и вследствие этого не может оказать сильного воздействия на слушающих .

Мы считаем уместным прибавить еще одну функцию гайрайго, которая имеет место лишь в пределах японского языка, а именно: заимствования служат для образования новых единиц принимающей системы. При этом восточные люди называют такие единицы wasei eigo (), что в переводе означает «английские слова, созданные в Японии», подчеркивая тем самым свое непосредственное участие в образовании новых единиц. К этой группе гайрайго относятся, например, такие слова, как (dainingu kittcen, dining + kitchen), (inhuru, influenza), (taoruketto, towel + blanket), (pasokon, personal computer). Примеры васейего отражают специфику японской культуры и менталитета .

Именно наличие в языке подобных единиц свидетельствует о том, что открытость для иноязычного влияния не мешает японский системе, которая создает из заимствованных элементов присущие только ей единицы, сохранять свою самобытность .

Исходя из всего вышеизложенного можно сделать следующие выводы:

1. Влияние американской культуры и, как следствие, английского языка велико, особенно в сферах, связанных с научно-техническим прогрессом и модернизацией общества. Велик процент гайрайго в сферах массового потребления (одежда, продукты питания, развлечения и так далее). Английский язык и культура проникают все глубже в японский менталитет, о чем свидетельствует наличие заимствований на уровне межчеловеческого общения .

2. Суть культурно-лингвистического процесса в Японии состоит в быстром распространении англо-американской культуры и английского языка, заимствования из которого выполняют следующие четыре функции: заполнение образовавшейся языковой лакуны, замена исконного слова для достижения особого эффекта, эвфемистическая субституция японского слова, образование новых единиц принимающей системы. Лексемы, созданные из английских слов и теряющие при этом связь с прототипом, являются отражением особенностей менталитета японцев .

Список использованной литературы и web-ресурсов

1. Ашеридзе, Л.Г. Гайрайго в современном японском языке. Лексические заимствования в языках Зарубежного Востока [Текст] / Л.Г. Ашеридзе, В.М. Алпатов / Под ред. Е. Кондрашкиной. — М. : Наука, 1991. — С. 33—44 .

2. Алпатов, В.М. Зачем японцам гайрайго? / В.М. Алпатов. — http://russia-japan.nm.ru

3. Rebuck, Mark. The Function of English Words in Japanese. /www.joho.nucba.ac.jp/ NJLCCfrticles/vol041/06REBUCK.PDF

4. Katakanago.. Японский словарь англоязычных заимствований. Токио, 1996 .

5. Light House Japanese — English Dictionary.. / Edited by Yodjirou Kodjima. Tokyo, 1990. — P. 1795—1797 .

6. Японский сайт /http://music.ynot.co.jp/view/music Алексанова Лариса Анатольевна — кандидат филологических наук, доцент кафедры немецкого языка и методики его преподавания факультета иностранных языков РГУ Игнатова Елена Васильевна — кандидат педагогических наук, доцент, заведующая кафедрой немецкого языка и методики его преподавания факультета иностранных языков РГУ Кабанова Елена Игоревна — аспирант кафедры теории и практики преподавания английского языка Тамбовского государственного университета им. Г.Р. Державина Кожетьева Татьяна Александровна — кандидат филологических наук, профессор кафедры немецкого языка и методики его преподавания, декан факультета иностранных языков РГУ Колесников Андрей Александрович — ассистент кафедры немецкого языка и МП РГУ (г. Рязань); аспирант института содержания и методов обучения РАО (г. Москва) Колкер Яков Моисеевич — кандидат педагогических наук, профессор, заведующий кафедрой лингвистики и межкультурной коммуникации факультета иностранных языков РГУ Комиссарова Руслана Евгеньевна — ассистент кафедры английского языка и методики его преподавания факультета иностранных языков РГУ Кукса Алла Валерьевна — ассистент кафедры английского языка как второй специальности факультета иностранных языков РГУ Ламзин Сергей Алексеевич — доктор педагогических наук, профессор кафедры иностранных языков РГУ Лобанов Сергей Владимирович — кандидат филологических наук, доцент кафедры английского языка факультета истории и международных отношений РГУ Логинова Елена Георгиевна — кандидат филологических наук, старший преподаватель кафедры английского языка и методики его преподавания факультета иностранных языков РГУ Марьяновская Елена Леонидовна — ассистент кафедры английского языка и методики его преподавания факультета иностранных языков РГУ Матиенко Анжелика Валерьевна — кандидат филологических наук, декан факультета английского языка Иркутсткого государственного лингвистического университета Мильруд Радислав Петрович — доктор педагогических наук, профессор, заведующий кафедрой теории и практики преподавания английского языка Тамбовского государственного университета им. Г.Р. Державина, заслуженный работник высшей школы Молчанова Лилия Викторовна — аспирант при кафедре английского языка и методики его преподавания факультета иностранных языков РГУ, ассистент кафедры лингвистики и межкультурной коммуникации факультета иностранных языков РГУ Поверенова Елена Викторовна — аспирант при кафедре английского языка и методики его преподавания факультета иностранных языков РГУ, ассистент кафедры лингвистики и межкультурной коммуникации факультета иностранных языков РГУ Поветкина Юлия Васильевна — аспирант при кафедре английского языка и методики его преподавания факультета иностранных языков РГУ Поляков Олег Геннадиевич — доктор педагогических наук, доцент, профессор кафедры теории и практики преподавания английского языка, заведующий Центром английского языка и культуры Тамбовского государственного университета им. Г.Р. Державина Притчина Лидия Михайловна — кандидат педагогических наук, доцент кафедры французского языка и методики его преподавания факультета иностранных языков РГУ Сомова Светлана Владимировна — кандидат педагогических наук, доцент кафедры английского языка факультета истории и международных отношений РГУ Сулица Олег Андреевич — ассистент кафедры английского языка и методики его преподавания факультета иностранных языков РГУ Углова Наталья Геннадиевна — аспирант кафедры теоретической фонетики МГЛУ Устинова Елена Сергеевна — кандидат педагогических наук, доцент кафедры лингвистики и межкультурной коммуникации факультета иностранных языков РГУ Шеина Ирина Михайловна — кандидат филологических наук, доцент, заведующий кафедрой английского языка и методики его преподавания факультета иностранных языков РГУ Шмунер Александра Семеновна — аспирант кафедры английского языка и методики его преподавания факультета иностранных языков РГУ Шокина Ирина Михайловна — преподаватель переводческого факультета МГЛУ

–  –  –



Pages:     | 1 ||


Похожие работы:

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования "ИРКУТСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ" ФГБОУ ВО "ИГУ" ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ Кафедра естественнонаучных дисциплин Рабочая программа д...»

«ПРОБЛЕМНЫЙ Содержание № 5 (37), том 7, 2014 А Н А Л И З И ГОСУДАРСТВЕННО У П РА В Л Е Н Ч Е С К О Е ПРОЕКТИРОВАНИЕ ТЕ О РИЯ П РА К ТИК А МЕ ТО Д О Л О Г ИЯ Научный журнал Тема номера: Кадровые резер...»

«Никишина, И.В. Инновационная деятельность современного педагога: 5. методическое пособие. – Волгоград, 2007. Плотникова, О.И . "Блочно-модульная структура организации учебного 6. процесса" СПО 2006 №7 Попов, В.П. "Через модульное об...»

«Муниципальное бюджетное общеобразовательное учреждение "Центр образования села Канчалан"Рассмотрено и принято: УТВЕРЖДЕНО: Педагогическим советом МБОУ Директор МБОУ "Центр образования с.Канчалан" "Центр образования с.Канчалан" Протокол № 9 от 29.08.2017 г. Ляховская С.Г. 29.08. 2017 г. Введено в действие приказом № 84-О от 29.08.2017...»

«Условия проведения стимулирующей Акции "Оплатите картой VISA и получите полный бак топлива в подарок!"1. Целью проведения Акции "Оплатите картой VISA и получите полный бак топлива в подарок!" (далее – Акция) является реклама бренда Роснефть, в том числе:формирование, поддержание интереса, повышение степени узнаваемости бренда Роснеф...»

«Организация работы по формированию, изучению, обобщению и распространению ППО Организация работы по формированию, изучению, обобщению и распространению ППО Тема опыта ФИО учителя Стадия работы с опытом Результат Формирование умений Назарова Е.Ю. Обобщение опыта работы, Выступлении, масте...»

«Нормативное обеспечение деятельности ИБЦ АОГ-И и педагога-библиотекаря Жамбалова Баярма Будажаповна Педагог-библиотекарь Действует Требует доработки Отсутствует ОСНОВАНИЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ШБ (ИБЦ) и ПЕДАГОГА-БИБЛИОТЕКАРЯ Наличие школьной библиотеки(ИБЦ) Федеральный Закон о...»

«"НАЗАРБАЕВ ЗИЯТКЕРЛІК МЕКТЕПТЕРІ" ДББ АОО "НАЗАРБАЕВ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЕ ШКОЛЫ" AEO NAZARBAYEV INTELLECTUAL SCHOOLS В помощь учителю Малімге кмек Help for the teacher Формативное (формирующее) ОЦЕНИВАНИЕ алыптастырушы БААЛАУ Fo...»

«Arkusz zawiera informacje prawnie chronione do momentu rozpoczcia egzaminu. UZUPENIA ZESP NADZORUJCY miejsce na naklejk KOD UCZNIA PESEL EGZAMIN W KLASIE TRZECIEJ GIMNAZJUM CZ 3. JZYK ROSYJSKI POZIOM PODSTAWOWY UZUPENIA ZESP NADZORUJCY Uprawnienia ucznia do nieprzenoszenia zaznacze na kart Instr...»

«..00.02 ‹‹ ( )›› – 2015 МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РЕСПУБЛИКИ АРМЕНИЯ ЕРЕВАНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ЯЗЫКОВ И СОЦИАЛЬНЫХ НАУК ИМЕНИ В. БРЮСОВА САРКИСЯН ГАЯНЕ РУБЕНОВНА ЛИНГВОДИДАКТИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ СОЗДАНИЯ ЭЛЕКТРОННОГО УЧЕБНИКА ПО РУССКОМУ ЯЗЫКУ ДЛЯ ГУМАНИТАРНЫХ СПЕЦИАЛЬНОСТЕЙ РА АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени к...»

«МУНИЦИПАЛЬНОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБЩЕОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ СРЕДНЯЯ ОБЩЕОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ШКОЛА №7 г. ЛИПЕЦК Дополнительная общеобразовательная программа дополнительная общеразвивающая программа художественной направленности "Ансамбль русской песни"Срок реализации: 1 год Принята на заседании Педагогического совета Протокол №1...»

«BENVENIDO AL SAN ROQUE CAMPUS Добро пожаловать в интернациональную школу в Сотогранде ! Мы рады приветствовать новых членов нашего дома. Эта информация будет полезна вам и вашим родителям. Каждому из вас на территории городка мы предоставляем разные возможности, стараемся учитывать в...»

«Информационная справка – протокол о проведении муниципального этапа конкурса детского и юношеского изобразительного искусства Я рисую Мир В период с 11 ноября по 25 декабря 2016 в образовательном простра...»

«МБОУ ДОД "Центр развития творчества детей и юношества" Социальный проект Мир творчества каждому ребенку Тема: "Развитие творческих способностей детей с ограниченными возможностями на занятиях по керамике" Выполнил: педагог-организатор Киц Дмитрий Сергеевич Ханты-Мансийск 2015 Оглавление Введение 1.Дети с ограниченн...»

«КОМПЬЮТЕРНЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ И МОДЕЛИРОВАНИЕ 2012 Т. 4 № 3 С. 531542 ЧИСЛЕННЫЕ МЕТОДЫ И ОСНОВЫ ИХ РЕАЛИЗАЦИИ УДК: 512.542; 519.673 Нормализаторы и централизаторы подгрупп в неабелевых группах малого порядка И. А. Шилин1,2,a, А. А. Александров2 Московск...»

«92 РУССКАЯ РЕЧЬ 1/2017 "Пучок цветков из моего садику" О языке детских повестей А.С. Шишкова © Т. Н. КРИВКО Автор статьи прослеживает лингвистические взгляды А.С. Шишкова на заимствованные слова в его творчестве для детей. Рассмотрены случаи замены иноязычной по...»

«Электронный журнал "Психологическая наука и E-journal "Psychological Science and Education образование psyedu.ru" ("Психолого-педагогические psyedu.ru" (Psychological-Educational...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ "САРАТОВСКИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ Н.Г.ЧЕРНЫШЕВСКОГО" Балашовский институт Кафедра безопасности жизнедеятельности Ф...»

«1 1. Целевой раздел 1.1. Пояснительная записка 1.1.1. Цели и задачи реализации рабочей программы Рабочая программа планирования образовательной деятельности с детьми 3-го года жизни (далее – РП) ГБДОУ детского сада № 75 (далее ГБДОУ) разработана воспитателем группы "Цыплятки". Основанием для разра...»

«Республика Карелия Администрация Петрозаводского городского округа Комитет социального развития Муниципальное автономное учреждение дополнительного профессионального образования Петрозаводского городского округа "ЦЕНТР РАЗВИТИЯ...»

«УДК 618.3-06 ОСОБЕННОСТИ ГЕСТАЦИИ У ЖЕНЩИН ПОСЛЕ ДОНОРСТВА ООЦИТОВ Югина А.А.1, Новикова В.А.1, Захарова Е.С.3, Хачак С.Н.2 Кубанский государственный медицинский университет, Краснодар, e-mail: anna-yugina@mail.ru;Перинатальный центр детской краевой клинической больница г. Краснодара, Краснодар, e-mail: vladislavan@mail.ru; Пер...»

«Департамент культуры города Москвы ГБУДО г. Москвы ДШИ "Родник" Направление деятельности: художественно-эстетическое Образовательная программа "Вокальный ансамбль" Составители: педагоги дополнительного образования Донец Е.В., Фиргер Е.В., Ермакова В.Б. Реализатор: Касумова Р.М...»

«mitragrup.ru тел: 8 (495) 532-32-82 ООО "МИТРА ГРУПП"; Юр. Адрес: 129128, г. Москва, пр-д Кадомцева, д. 15, пом. III, ком. 18А; Факт. адрес: г. Москва, ул. Ленинская слобода, д.19; ОГРН: 1147746547673; ИНН: 7716775139; КПП: 771601001; Банк: Московский банк ОАО "Сбербанк России"; р/с: 40702810738000069116; к/с: 30101810400000000...»







 
2019 www.mash.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.