WWW.MASH.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - онлайн публикации
 

«17 августа — 1 сентября 1922 г. Ялта. 17.VIII. 1922. Ялта. Jaltica (Письмо к Другу) I Дорогой и единственный, царственный мой друг! Тебе я пишу теперь церковную эту исповедь. Лично для меня сейчас ...»

С. Н. БУЛГАКОВ

Письмо3I3П. А. ФлоренсIомQ

17 августа — 1 сентября 1922 г. Ялта .

17.VIII. 1922. Ялта .

Jaltica (Письмо к Другу)

I

Дорогой и единственный, царственный мой друг! Тебе я

пишу теперь церковную эту исповедь… Лично для меня сейчас

нет ничего более важного и нужного, как то, чтобы Ты меня

понял и одобрил, ибо при мысли о расхождении (я даже не ре

шаюсь сказать о разрыве, ибо в него не верю) с Тобой ломит

сердце, трепещет и изнемогает душа, и я не знаю, как я это пе реживу. После семьи, которая есть мое же распространенное я, я люблю Тебя больше всех на свете, удивляюсь, чту, преклоня юсь, обожаю, как школьник учителя или, скажу точнее, как познавший всю меру слабости своей неудачник, однако не на столько слепорожденный, чтобы не узнать рядом с собой живу щего гения во всей его сверхъестественности. Ты это знаешь, знаешь, что Ты для меня значишь, как я Тебе благодарен за все, за все. Ты был для меня верным другом и на брачной вече ри моего священства: пред престолом Христовым Ты стоял, как сослужитель, когда я приносил Ему свои обеты, и вместе вку сили мы от Чаши Господней. И первую мою литургию совер шил со мною Ты, водя меня за руку как мать, водящая свое дитя, или лучше, как орел, учащий молодого орленка летать и дышать воздухом высей небесных. И мы расстались с Тобой после совершенной вместе литургии более четырех лет назад .

И земную нашу дружбу; в которой Ты снизошел до меня и ко торой меня осчастливил, увенчал сам Христос Спаситель на Своей вечери .



На великие испытания, искушения и просветления посылал меня Господь в эти годы, которые я прошел без Тебя, с ужасом думая о Тебе, жив ли Ты, трепеща при мысли, что я остался один без Тебя. Время это было исполнено великих чудес Божи их, и я не умею даже сказать и понять теперь, сколько было этого времени, сорок лет или четыре года: время остановилось, свивалось в точку или снова развертывалось в бесконечную ленту, но ежесуточно восходило и заходило солнце моей жиз ни, ежесекундно совершало свои биения сердце, давало знать, что силой Божьего создания я живу в мире, в этой стране, при надлежу Ему, а он мне. И это была для меня новая жизнь, ибо была неизведанная жизнь в священстве. О, как велико и непо стижимо это таинство! Как, действительно, священник есть иной человек, новая тварь! На всю свою прошлую жизнь я смотрю, как, вероятно, смотрит душа покойника на сброшен ное тело или бабочка на свою куколку. Я увидал свой, или наш, портрет, так бесконечно дорогой мне, и по воспоминаниям, и по значению, но на себя там смотрю именно так, извне, как на бывшее свое тело, которое однако уже также не мое, как отре занный ноготь, ибо я твердо и несомненно знаю, что ведь это не я, хотя и было я в предыдущей жизни (редкий случай, ска жешь, постижения «прерывности» и например и, конечно, неумелую исповедь, и дай мне на нее ответ как со иерей, друг мой, моя надежда, нрзб., и утешение! Внемли же…

–  –  –

Не рассказать этих бесчисленных и бесконечных дней и но чей, когда боролась душа и изнывала под непосильным бременем гибели России, эта непрерывная тупая боль, которая прерыва лась острыми пароксизмами. Я жил (и живу) в полном одиноче стве, в котором вынашиваю и вымаливаю свои теперешние думы, поставленный перед Престолом Божиим и перед (с нрзб.) своею паствою. И странным образом — под наплывом этих дум и чувств — все сильнее во мне обострялась одна основ ная боль и тоска — о церковности .



Здесь, в этом пункте основ ном и решающем, Ты должен меня правильно понять: не о Цер кви, Теле Христове, Невесте Христовой, которую я знаю, верю и люблю всем сердцем и помышлением превыше всяких сомне ний, но именно о церковности, о социально мистическом (здесь в первый раз не извиняясь и не смущаясь, говорю о «социаль ности», ибо нащупал и ее откровение). Может быть, в глу бине своего существа все сильнее я чувствовал роковую неудов летворенность грекороссийством и новый духовный голод, чувствовал все сильнее какое то роковое одиночество и церков ное сиротство… Я знаю, что Ты поймешь, о чем речь, и не ста нешь мне читать прописную мораль: мистическая Церковь, в которой я — все и во всем, есть, как и была для меня, высшая и даже единственная реальность, и я познаю это в каждой Евха ристии, в каждом священнослужении, — речь не об этом. И со всем не о личном фактическом одиночестве, т. е. уединении, говорю я, потому что если бы я жил и на необитаемом ос трове, то все было бы то же. И нельзя также и дружбой утолять эту жажду (я постигаю это совершенно точно), о которой умел Ты раскрыть как бы откровение, ибо дружба — и по Твоему по стижению, — есть клетчатое строение организма Церкви и жизненна только в Церкви, как мистической социальности, ценна только церковностью, т. е. предполагает уже ее налич ность, но ни в коем случае ее не замещает, иначе получается опаснейшее упование на сынов человеческих, «прелесть» вдво ем («Эрн и Свенцицкий» 7 — перед нашими глазами в этой мис тической фирме прошел пример такого церковного самообма на), и как ни люблю и ни чту я Тебя, но даже в отношении к Тебе я не хотел бы совершить ошибку религиозного сужде ния: дружба есть Церковь и в Церкви, но Церковь ни в каком случае не должна сделаться Дружбой, не есть Дружба. Словом, и дружба дает ответ совсем на другое чувство, на другое алка ние, чем то, которое все более овладевало моей душой. Все, что я знал и что было в моей душе, оставалось на месте, кристалли зовалось и крепло. Но вместе с этой четкостью церковного со знания непрестанно вставало и новое чувство: душа куда то тя нулась своими щупальцами, что то искала, около чего можно утвердиться, обвиться и зацвести… И все ответы, которые име ются и которые с наибольшим блеском и полнотою дал Ты о столпе и утверждении истины, стали недостаточны, потому что сделались понятны в своей неполноте, человеческом слишком человеческом видении и постольку неизбежной стилизации. И, главное, неполноте: ибо и для Тебя самого Церковь не есть только умное видение, которое постигается умным видением, ощущается духовным художеством, опознается духовным вку сом, суждением красоты духовной: София—Дружба—Ревность etc., но есть и, действительно, столп и утверждение истины. Не только динамика, о которой можно говорить лишь глаголом, но и статика, — имя существительное. Ведь и для Тебя церков ность есть не только мистическая жизнь, но и грани, столпооб разно утвержденные, железный нерушимый иерархический строй, власть, полагающая предел всякому самовластию .



Ты выявил всю женственную полноту Церкви, но где же муже ственная? где Камень Церкви? Я отвлекаюсь, вместо того, что бы повествовать, начинаю спорить, но ведь я постоянно смот релся и смотрюсь в Твое духовное зеркало, и хочу быть не только Тобою понятым, но Тебя к себе подвинуть, какова бы ни была моя малость. Как же могу не хотеть я этого, если сознаю себя на пути истины, и сама Истина помогает отрокам своим… Из всей суммы моих переживаний — личных и патриотиче ских, молитвенных и приходских, из всего опыта русского свя щенника в наши дни в темной глуби церковного сознания все явственнее высверливалась воронка, намечающая новый его центр. И я долго не умел сознать, что это значит…

Это было в одну октябрьскую бессонную ночь 1921 г. в Ялте:

в ночной тоске неслись мои всегдашние думы — о России, о православии, о будущем. И вдруг… «была на мне рука Господ ня» 8 — иначе я не умею этого определить и понять — налетел на меня вихрь, сердце забилось, и что то явственно и несомнен но проговорило во мне ответ: в Рим! Свидетельствую, что это было для меня самого ново, неожиданно и как то принудитель но. Мысли понеслись, обгоняя и тесня друг друга, развертывая свою панораму. После этой ночи я — еще раз в жизни — встал новым человеком, с новой идеей в душе, с новой темой жизни… Я был в каком то радостном изумлении и ужасе, я боролся с Богом и спорил с Ним. Ибо знал я, что это для меня географи чески значит, знал, как слабы мои силы, знал, что на эти, не многие уже, оставшиеся годы старости возлагается непосиль ное бремя, но Бог — сильнее нас и нельзя Ему противиться .

А вместе с тем были и свет, и радость, и новая жизнь… Ну вот .

Теперь я Тебе все сказал, остальное Ты поймешь сам: «vexilla regni…» 9 Но все таки кое что прибавлю .

Удивительна поверхностность, с которой всегда судят о Папе, как о внешнем авторитете, но ведь в таком случае внешним ав торитетом будет и Христос, а Его Евангелие — corpus juris 10 .

Но в том то и дело, что Папа, plena potestas 11, непогрешимость и безусловность церковной власти, есть, прежде всего, внутрен ний факт, который мы находим в душе, в глубине церковности:

он не дан, но задан, si n’existait pas, il faudrait l’inventer 12. Ведь что же в самом деле иначе представляет собой история запад ной Церкви: слепоту, обман, религиозный психоз? Невидимое в видимом, — Церковь мистическая и историческая, как ведь и каждый священник или епископ есть такой же мистический факт: о. Павел или преосвященный Феодор, но вместе и

13. Почему же Папа есть внешний авторитет, а не предмет веры, первоархиерей; которому присуще — ex cathedra 14 — осу ществлять таинство веры и власти? Это таинство мы легко при писываем Вселенским соборам «изволися Духу Св. и нам» 15 (ибо это соборное определение есть таинство веры, Ты то в этом со мною согласишься), почему же претыкаемся о мысль о Папе?

И эта идея — хотел бы сказать — это отцевение дает совсем но вое чувство церкви, дает полноту этого чувства и через то от крывает неполноту моего прежнего чувства. Ньюман 16 ска зал — в порыве «конвертита»: Церковь это Папа. И это верно, по крайней мере, в такой же степени, насколько верны все те определения Церкви, которые даются на языке мистическом (в частности, и Тобой). Это значит, что ведение Петра в Церкви, живого ее вождя и центра, иерарха церковного единства, дает всепроникающее чувство, совсем иное, противоположное той сиротливости и одиночеству, которое испытывается вне этой связи. Невидимые, но реальные нити связывают с кафедрой ап. Петра, и сильная рука держит и утверждает. Есть духовный отец на земле, данный самим Христом. И мне при свете этого нового ведения просто непостижно, каким то недоразумением кажется, что Ты — с Твоей остротой мистического зрения — этого не видишь, проходишь мимо этого Таинства власти и веры, без которого не полна была церковная полнота (т. е. неис тинна истина) и отмахиваться словами… школьного богословия или славянофильства (в «Столпе» 17). Во всяком случае, уж если не принять, если отвергнуть догмат о Папе, то не так, как это доселе делалось и делается, но обернувшись к нему лицом и до конца постигнув, о чем идет дело. Этого я даже у Тебя не видал .

Все пути ведут в Рим, т. е. приводят к центру проблем о Церк ви, и в этом убеждаешься опытно каждым движением, каждым усилием мысли (таково свойство центра в отношении всех то чек периферии), и поэтому, как Ты сам хорошо понимаешь, тысячью способов можно вести апологетику и контрапологети ку папства. Но я ведь не эту умную ненужность хочу здесь по вторить, но хочу Тебе открыть душу, как это было, и вот в этом то внутреннем событии обнажается такая «скала», кото рую никому нельзя безнаказанно не видеть. И это мистическое откровение о Церкви, которое, повторяю, пришло ко мне поми мо всяких внешних влияний и впечатлений, стало, конечно, живым центром всех моих мыслей и чувств… И это все было потому неожиданно, что я привык — это же так хорошо извест но — относиться с предубеждением, подозрительностью и анти патией ко всем униональным попыткам и настроениям. Но при свете нового чувства жизни и, разумеется, стал по новому по нимать и себя, и Россию, и все свои прежние дела и мысли, и наши общие с Тобою думы, и вот об этом то я и хочу больше всего Тебе сказать .

Виноват: был один небольшой внешний толчок, который меня как бы разбудил и насильственно направил мои мысли в эту сторону: мне пришлось присоединять к православию одну католичку. Ей это было хорошо и нужно по семейным услови ям, это было, в сущности, переходом к восточному обряду, да вавшему возможность причащаться, так что с нею мне не было трудно.

Но я спросил свою пастырскую совесть: разве могу я с новым убеждением ее «совращать», как от полуистины к пол ной, как от лучшего к лучшему? Да и разве могу я внушить ей все богословские тонкости о filioque 18 и пр.? Я ответил себе:

нет, и был этим потрясен. Это было еще до той октябрьской ночи. Приходилось ли Тебе присоединять?

III

Помнишь ли Ты, как перед принятием священства беседова ли мы о нем, и я говорил, что я стремлюсь к тайнодействию, хочу быть жрецом, а не пастором, а Елена Ивановна еще все возражала против этого. Я тогда, как и Ты, считал ее мне ние недоразумением, а теперь думаю, что она была права. Пра вославный священник есть не только жрец, но и пастырь, поскольку он — священник, он есть мистический центр власти, а следовательно, и прав, и ответственности. И говорю это не только как приходской священник (хотя в таком положении это виднее), но и просто как священник, который ведь не может не исповедывать, не проповедовать, не учить — в какой бы то ни было форме, если только он возгревает, а не замораживает свой дар. И в этом служении священства развивается и утонча ется особое мистическое чувство церковной социальности, свя зи с единой Церковью, вместе и с болезнями этого чувства .

В своем «жречестве» православный священник вполне удовлет ворен и сыт, ибо вкушает неземное блаженство тайнодействия и ангельскую радость священнослужения: одна сторона церков ности, о которой мы с Тобой всегда делили мысли и чувства, есть, действительно, незыблемый камень столпа и утвержде ния. Но в другой стороне его, которую я стану условно назы вать церковно социальной, я скоро почувствовал; не все благо получно. Ибо внутреннее задание и жажда здесь — единства церковной связи и власти, внутреннее сознание вселенскости, а действительность — поместное, тусклое, приходское, двусмыс ленное или многосмысленное, — какой то партикуляризм и ди летантизм.

Я не говорю о том, что фактически, при данном со стоянии Русской церкви, нет не только вселенского, но даже общерусского, даже общеепархиального сознания в пастырстве:

есть приход, где то благочиние, наконец, епархиальный епископ, — таков рыхлый, рассыпчатый материал, из которого склеена наша екклесия 19, так легко и рассыпающаяся. Но это печальное внешнее состояние есть только обнаружение приро ды нашей церковности, порожденной «грекороссийством», т. е .

национальным партикуляризмом вместо вселенской сверхна родности (это звучит книжно, но на самом деле у меня зажглось солнце в душе, когда я прозрел в себе и этот партикуляризм, и национализм и, думаю, навсегда расстался с остатками своего религиозного славянофильства). И вот эта то церковная оголен ность и беспомощность всего яснее сказывается в наиболее ин тимных точках, в особенности, в исповеди и учительстве. Наше священство безвольно и постольку бессильно, и это не в смысле личной слабохарактерности, а церковной своей хилости. Иные и это ухитряются ставить на плюс доброму «батюшке», в про тивоположность хищному и цепкому directeur de conscience 20 патеру, но духовник несомненно есть directeur de conscien ce, иначе он просто требоисправитель, ex opere operato 21, от пускающий грехи, жрец, а не пастырь. От приходской исповеди бегут в монастырь, к старцу, там не только внимательнее, но строже, серьезнее, ибо там атмосфера церковности плотнее, но качество ее то же. Чего то нет внутри, нет костяка, нет муску лов власти, нет внутренней связи с ее первоисточником, — ро ковое одиночество пастыря, кое как, как нибудь делающего свое дело, боящегося власти, от которой, однако, нельзя освобо диться. И замечательно, что и епископ, с которым могла бы быть эта внутренняя мистическая связь, тоже есть скорее на чальство, чем орган власти, он не помогает священнику, как не помогают ему и рядом стоящие его собратия, такие же одино кие и взаимно отчужденные. Нет Папы в сердце и не протянуты мистические нити, связующие с Властию, т. е. с Римом, и пото му вся природа православного пастырства бессильная хилая .

Можно было платонически умиляться на эту кротость и смире ние, пока не ясно стало, что это — слабость, на которую нельзя умиляться и с которой нельзя даже мириться. Воинствующая церковь не должна состоять из инвалидов, а этой инвалиднос тью объясняются все роковые черты нашей славянской слабос ти, распущенности, расплывчатости, рабства: каков поп, таков и приход. — Ты поймешь меня с полуслова, и мне не нужно Тебе приводить бытовых или исторических подкреплений, ког да дело идет, прежде всего, о самой природе священства, а сле довательно, и церковности. Можно сказать да или нет этой природе, но нельзя ее наличность отрицать. И с тех пор, как я увидел и сознал ее в себе и в других, я говорю нет, потому что нельзя говорить да слабости и несостоятельности. Мо жет быть, ты скажешь: католичество все таки хуже, — от вечу: исторически — может быть, все бывало, а мистически — ubi papa ibi ecclesia 22, — душа не может быть без центра. Ны нешние экспериментальные времена и здесь произвели экспе римент церковности: мы все садимся и пересаживаемся в цер ковные позы: от Синода к Собору, от Собора к патриарху, от него кувырком летим, Бог знает куда, и остается в существе то же щемящее чувство тоски о Вселенской Церкви. Чтобы Ты не подумал, что во мне говорит разочарованный интеллигент, ко торому все приедается, или лично Тебе известный С. Н. Б.; кото рому на роду написано переходить от—к даже и в священстве, скажу по всей совести, что это самознание вовсе не есть разоча рование. Я ведь и знаю все положительные качества русского православного священства, как не видят многие со стороны, и лично за себя блажен, что нахожусь в его рядах. А все таки «грекороссийская» Церковь в параличе, совсем не в том, о ко тором говорили церковные либералы вместе с Достоевским, но во внутреннем, чисто логическом: дряблость ткани вследствие слабости сердечной мышцы, разрыв с центром единства Церк ви, схизма… И понятно все историческое наше отталкивание от католичества, внутренний страх перед ним, потому что здесь, действительно, предел для «грекороссийства», здесь мы имеем иное чувство Церкви, острое, четкое, честное, но труд ное, потому отвратное. Из вечного кое какства, наследственного дилетантизма придется стать «спецами». Если бы действитель но написать — конечно, для немногих и лишь для внутреннего употребления вторые вересаевские «Записки духовника», как бы прикусили мы языки многие в своем православном хвастов стве. А еще над католическим «конфессионалом» величаемся .

Убежден, что, хотя и там есть грехи и уклоны, но исповедь су щественнее, строже, целительнее. Потому и патеры там полу чают и удерживают власть над душами, потому что в себе эту власть имеют. А мы ухмыляемся и высокомерно осуждаем .

И вся наша приходская жизнь в лучшем случае полна благоже лательности и теплоты, а в среднем чревата или теплопрохлад на, но не имеет напряженности и жгучести, какую должна иметь. Последнее почитают свойством или недостатком католи ческого «фанатизма», а на самом деле это есть нормальная цер ковная энергия, любовь есть ревность, ревность — огонь и смерть, не для Тебя и не мне это надо объяснять. И оттого так легко и бесшумно, и даже как будто безболезненно развалива ется русское православие… Я упомянул еще нашу вечную церковную двусмысленность и многосмысленность. Ты знаешь, о чем я говорю. У нас нет, кро ме области тайнодействия и священнодействия, т. е. апостоль ского иерархического преемства, ничего бесспорного и не дву смысленного. Имеем ли мы каноническую, не узурпированную власть? Мы позабыли, когда ее имели, если только когда либо имели. И всякая власть у нас есть очень ревностное и иногда лютое начальство (и тем лютее, чем узурпативнее), но пораже на роковою двусмысленностью, так что не то ей должно повино ваться за страх и за совесть, не то с нею греховно общаться .

Всего мучительнее это чувствовалось на патриархе, который обречен был собою трагически выявить это каноническое недо разумение (разве патриарх имел церковную власть?), и я уж не говорю о том, что было и что будет после него… Двусмысленна наша догматика: мы с Тобой признаем (или не признаем) нема ло того, что совсем иначе расценивает церковная власть, этим не смущаясь, но в то же время всегда рискуя попасть под ее канонический шаг. И, в частности, даже и в теперешнем своем состоянии я продолжаю считать себя православным, хотя знаю, насколько расхожусь с официальным, но всегда «блуждающим»

богословием. И даже в самом важном пункте: в канонизации святых и в литургических и канонических новшествах, боль ших и малых, не устранена эта двусмысленностъ, связанная с отсутствием единой высшей церковной власти, какая то цер ковная нелегальность, и чем больше вдумываешься в это зло, тем оно становится болезненнее. Да какие еще канонизации и новшества можем мы увидать в Русской церкви… И этот тупик не имеет исхода. До тех пор, пока все было сковано и непод вижно, была личина канонического благообразия, теперь же — все оттаяло и завоняло. Вот мы горячимся в вопросе об Имени Божием, но ведь этот догмат — в приятии или неприятии его одинаково — обречен остаться канонической двусмысленно стью, потому что в лучшем случае даже Поместный собор не будет властен изрекать догматическое определение (да если он изречет нам неприемлемое, мы ведь этот Собор все равно не признаем, не «реципируем»). А Вселенского собора быть не мо жет, некому его авторитетно созвать! Да и какая же будет га рантия того, что каждый следующий Поместный собор не ста нет пересматривать дела в противоположном смысле, как было это с константантинопольскими Соборами относительно паламитских споров, где три Собора, на протяжении менее 10 лет, постановили три взаимно противоположных решения, в соответствии сменам политических влияний при дворе 23 (кста ти, Ты почему то всерьез берешь эти Соборы в качестве автори тета, почему?) Ведь Поместный то собор обречен всяким слу чайностям. Мы обречены и в настоящем, и в будущем на эту церковную двусмысленность и зыбкость, и при каждой попыт ке пошевелиться будем тонуть и вязнуть. Так жить нельзя .

Это — грех перед Духом Святым и Невестой Христовой! Мы об речены на церковную двусмысленность и — протестантизм, ро ковой, неизбывный. Да, протестантизм! Мне казалось, что я всю свою сознательную жизнь воевал с протестантизмом, и это верно, поскольку я имел пред собою протестантизм рационали стический, безвкусный, и я искренно удивлялся и не понимал, когда сам подпадал с католической стороны упреку в протес тантизме, теперь понимаю: страшен не протестантизм истори ческий, который даже совсем не страшен, ибо распространяется по закону всякого сектантства и самочиния, но протестантизм мистический, религиозно философский, даже церковный, кото рый и является нашим общим уделом при параличе церковнос ти. Таким взглядом смотрю я теперь и на свой путь, и на Твой .

Трудно богатому внити в Царствие Божие, и так Ты богат и си лен своим богатством, которое знаешь, что неразличима Твоя человеческая, гениальная и церковная, сила, одна переходит в другую, одна с другой смешивается. В Твоем человеческом хочу и знаю столько твердости и стали, какое бы — христианское ли или стоическое, православное или католическое, сказуемое ни соединялось с этим подлежащим, во всяком случае получался бы некий «столп и утверждение», о который можно было бы обвиваться слабой и гибкой поросли (как я о Тебя обвивался) .

Но та лучше других — один только Ты знаешь и трудности это го богатства. Ты — Венера Милосская 24, которая везде радует и утешает своим благородством и красотою, будь Ты неоплатоник (каким Тебя, в сущности, родила природа) или христианин, и Ты всегда подвижник и аскет идеи, каковы бы они ни были .

Одним словом, всякое прилагательное к Твоему существитель ному так грандиозно, дорого и прекрасно, что оно чарует само по себе, даже если бы Ты был не христианин и поскольку Ты не христианин, по крайней мере, грекороссийский (русского, не смотря на всю стилизацию и пристрастие Твое, в Тебе вообще мало, и по крови, и по духу, да это и хорошо, потому что в русской жизни не может — или еще не может — образоваться такой кристалл). И тем не менее все это надо как то отмысли вать, чтобы поставить вопрос по церковному существу, где идет речь только о корневых связях, а не цветах и плодах: не все то, что гениально речет Флоренский, будет и церковно в то же время, будет голосом Церкви в нем и через него .


А в то же вре мя задания церковности, в соответствии его дарам, безмерно увеличиваются: не Церковь, но сам он становится для себя и для других «столпом и утверждением истины», в себе нащупы вая его и приукрашая («цветовод», балагурит Тернавцев 25, «стилизатор», ругается Бердяев 26, а в сущности, в известном смысле оба правы). Сила Твоя такова, что с нею, если знать ее, как Ты сам ее знаешь, не справиться не только моей малости, но и посильнее меня, думаю я, прямо не справиться никому с Твоим суеверное чувство возбуждающим, сверхъестественным прозорливством, Ты в своем роде сам по себе — непогрешимый папа своею силою, и это Твое природное папство покоряет, а все таки и Ты — не Папа, и Твое слово о Церкви не есть слово Церкви. Потому буду дерзать и о Тебе. Я помню, Ты писал мне еще студентом: моя идея — православие. Помни, и тогда я был поражен этим, а теперь, при свете заходящего солнца своей жизни, часто думая об этом, поражаюсь: да, это так, у Тебя есть Твое православие, которое, к лучшему или худшему, но отли чается от исторического православия настолько, что даже ему непонятно (ведь Ты то знаешь, насколько Ты остаешься непо нятым, и притом не в математиках и абракадабрах своих, но прямо в насущном куске церковного своего хлеба, который Ты показываешь в Столпе), так что, в сущности, православны либо они, либо Ты. Мало того, Ты внутренне, что называется, и усом не ведешь от этого церковного своего одиночества или же ему, церковному телу; Ты противопоставляешь 27 друж бы, чтобы уж окончательно от них отвязаться. А при этом Ты берешь от них (да, «от них») таинство священства и власть его, ты даже слушаешься их, гнешься перед ними, их велений даже не уважая (как это заклеивание слова София в диссертации по требованию епископа 28), но при этом остаешься сам себе папой, сам себе «столп и утверждение», которое Ты, в довершение все го, проецируешь на экране православия. И это Твой рок, пока Ты в себе же не найдешь не только столпа и утверждения, но и столпа утверждения, скалы ап. Петра, не услышишь твердый голос и веление Петра… Я сейчас не жду этого и не могу даже себе представить, но я думаю невольно, какое потрясение про изойдет в духовном мире, когда Ты увидишь в себе свой проте стантизм, т. е. индивидуализм, свое церковное одиночество, из которого выводит только твердая рука того, кому поведено Бо гом утвердить братьев своих… Надеюсь, Ты поймешь эти мои неумелые и неуклюжие потуги выразить мысль: разумеется, без этого личного мистицизма, догматоискательства, вообще без личного творчества нет жизни; нет ее и в недрах католиче ства, с Папой, но есть антиномически сопряженный полюс — самоотречения, победы над протестантизмом своей мысли, чув ства, искания и обретение для себя, действительно, столпа и ут верждения в истине; и это мучительно радостно и сладостно, потому что это не я; но сверх я; Церковь и ее священная власть, авторитет. Сколько несправедливостей сказано было (даже и Ты их повторяешь в Столпе) о внешнем характере этого авторитета (как будто авторитет Вселенских соборов менее вне шний, чем Папы), но главная разница между авторитетом Папы и Соборов (ибо факт непогрешимости Церкви и, стало быть, ве роучительского ее авторитета не подвергается сомнению) в том, что Соборы — дело прошлого, археология, что не связывает или мало связывает меня в сегодняшних исканиях, нам — сла ва Богу! — становится снова нужен Вселенский собор, а его не только нет, но и не может быть на Востоке, а Папа — живой ав торитет, голос Церкви in actu 29, с которым не только всегда надо считаться, но перед которым надо быть всегда готовым и преклониться, его велениям отдаться, победив в себе протестан тизм, ибо последний есть постоянная возможность, духовное искушение, всегда подстерегающее, естественный человек;

жертвоприносимый на алтаре веры. Борьба с собственными противоречиями есть подвиг веры; самозаклание, которого не хочет, ненавидит мирской человек; и вот почему повсюду такая вражда против католичества, которой не возбуждает расплыв чатое и дряблое («кроткое»); а потому терпимое, нетребователь ное православие. И, конечно, для эстетического протестантизма как удобно и соблазнительно подменить жесткую и твердую скалу авторитета «эстетическим критерием», духовным вку сом; религиозным эстетством, тем более, что и на самом деле на своем месте и в своей области это — высокая и незаменимая сила (разве католики это хуже нас знают?), и это смещение со провождается смешением карт; при котором получаются типич ные тупики и порочные круги; и в конце концов единственным критерием церковности остается естественно протестантствую щее ego самого автора; которому удалось обойти вопрос и ввес ти себя в самообман церковности: und der Konig absolut etc. 30 А по отношению к инакомыслящим духовный вкус имеет про запас и духовный меч: обвинение в «прелести»; в которой и обольщается вся католическая Церковь (как мне больно даже и у Тебя встретить эти несправедливые отзывы, — о Фоме Кем пийском, о Франциске 31: как ни велик для меня Твой авто ритет и как ни тонок Твой художественный вкус; но даже и меня он не может заставить голословно в этом Тебе поверить) .

Ты скажешь: а все таки дело идет только о внешнем авто ритете и внешнем подчинении ограниченным римским клери калам; которые не постигают нужд нового религиозного со знания. Они то и постигают более наших богословов; но это заставляет меня вспомнить о самом для меня больном теперь и показательном вопросе; — о нашем детище — Религиозной философской академии 32. Эта мечта была светом моей (ду маю) нашей жизни. В ней, мнились, смысл и оправдание совер шающегося, потому что с нею связано религиозное Буду щее. Это не просто школа, но новое сознание, новая Церковь, которая есть вместе с тем и старая в ее истинном существе .

Я чувствовал себя держащим в своих руках нити этого Будущего и так или иначе к нему приставленного .

Конечно, главное место в ней принадлежит Тебе (но и нуль, приставленный к единице, получает свое значение), но самое дело; самая задача превыша ет и Тебя, и нас, ибо это была церковная задача. Чего мы хоте ли? Явить истинную православную церковность во всей ее кра соте, глубине и широте, дав православные ответы на все за просы современности и все их, таким образом, вместив в ее ограде. Философия, оккультизм, наука, художество, все не как предметы преподавания только (это только ближайшая, внешняя задача), но их внутренняя ассимиляция, так сказать, оправославление, оцерковление их существа. Это последняя за дача в области религиозного сознания (дальше, а может быть, и одновременно, идет уже религиозное действие), и поэтому то была бы мировая задача, в которой заключается весь узел всемирной истории. Я, конечно, не так глуп и наивен, чтобы себе приписывать эту способность, и даже не Тебе, при всей сверхъестественности и единственности Твоей, — задача дана нам — так казалось — Церковью, родилась в церковном сознании, и, будучи поставлен у великого и чудесного дела, я даже не мог спрашивать себя, по силам ли это мне или нам, потому что оно по силам только одной, совершающей его Высшей Силе. Но тем не менее мы знали, что через нас прохо дит сейчас ось Православия и всемирной истории, — и чувство вали себя призванными и посланными на дело Православия .

Это не было пророческое, личное от Бога призвание как у про роков (как ни странно, сейчас чувствую себя гораздо более при званным лично), это было сознание, его свидетельство, но оно, казалось, ручалось своей несомненностью, что дело наше будет совершаться. Так я понимал и Тебя, и Ты не станешь отрицать, что было так: не о школе, которая была бы получше духов ной академии, шла речь, но о новой эпохе сознания (то, о чем болтали литераторы a` la Мережковский, мы сделаем — тако во было чувство). Однако наше дело не удавалось, подобно тому, как А. Н. Шмидт не удавалось найти подходящих членов новой Церкви «Третьего Завета» 33. Наступили годы разлуки, когда я трепетал за Твою драгоценную жизнь, — с нею погасал бы для меня и свет моей собственной жизни, и смысл предстоя щей истории: если Тебя нет, значит, земная история внутренне окончилась, и в ней нет большого, нового содержания, пьеса сыграна. Но внутренний голос надежды говорил мне, что Ты жив (как и пропадавший тогда Федя 34), и будет Будущее. И когда я узнал, что Ты жив и здоров, я с трепетом ждал от Тебя известий, о Тебе и о Том, и даже не столько внешних, но внут ренних. И когда я, наконец, получил Твое письмо, я почувство вал, что Того нет. Письмо было дружеское, но внешнее. Конеч но, о самом важном и нужном не напишешь, но я прочел бы и ненаписанное. И это впечатление подтвердилось и следующим письмом, где Ты пишешь, что занимаешься и тем, и Тем (с изу мительным разнообразием), «оставаясь самим собой». О, это, конечно, да! Что же может Тебя обезличить как творческую личность! В этом то я никогда не сомневался: где бы и когда бы Ты ни был, Ты всегда останешься самим собой. Но мне хотелось знать и Твое церковное сверх я, и его я не ощутил. В отноше нии современной церковности Ты стал боком, с брезгливым бе зучастием: пусть «они» стряпают свои пошлости. Однако по шлость стала уже трагедией, а «они» связаны властью и силой с Твоим священническим я, которой нельзя свести к потенци альности. А другого, Того, я пока не чувствую. Но об этом осо бый разговор, возвращусь к нашей идее.

Я все спрашивал себя:

почему же не удается внешне наша идея. Немногие уцелевшие наши сотрудники умирают или рассеиваются, годы идут, и мы остаемся одни… Но затем я стал проверять себя и самую идею:

чего мы хотим? истинного православия, в сознательном и вы зывающем противопоставлении себя православию историческо му. Правда, мы — в Церкви и от нее берем, из ее сокровищни цы свои диаманты, но в выборе и употреблении и состоит наше творческое дело. Все таки не уйти от того, что духовным фунда ментом всего является: мы — православие, мы — непогреши мый и самовластный его орган, в нас и через нас оно раскрыва ется и сознается. Иначе мы не можем мыслить, без этого все рассыпается… И когда я увидел это с полной ясностью, я был поражен и — отшатнулся. Я понял, что находился в протестан тской прелести религиозного самоутверждения (правда, для меня оно было по типу дружбы: вне меня, в другом, в Тебе, но в данном случае это было только утонченной формой этого религиозного самоутверждения), и мне даже стало страш но при мысли о том, что было бы, если бы наш замысел внешне удался, и в том, что он не удавался, я увидел милостивую руку Божию. Во всяком случае, теперь я прозрел, и не хочу хотеть нецерковного. Это история неосуществившегося замысла для меня самого показала, как глубоко коренится в нас протестан тизм, — мистический ego папизм. Разумеется, и теперь я считаю делом первостепенной важности, как просветительное учрежде ние, такую школу, но нерв ее должен быть совсем другим: это должна быть церковная школа. Ты скажешь: духовная акаде мия? нет, ее трагедия в том и состоит, что она не могла быть церковной школой, не обладая внутренней церковностью, по священностью и мистической связью всех и каждого с Церко вью в ее живом центре, и эта неудача духовных академий внутренняя есть лишь одно из многих обличений и «грекорос сийства», приемлющего себя за Церковь. Ты скажешь: клери кальная, иезуитская? конечно, все дела человеческие несут на себе печать земной юдоли, и церковность покрывается налетом клерикализма. Но — отвечу исторически — католичество до статочно показало свою гибкость и жизненность в меняющихся условиях жизни, и в Риме сумеют оценить новые искания и возможности (новый «орден»). Главное же в том, что тогда дело это будет осенено благодатным покровом церковной власти и спасено от прелести. Мне не хочется расставаться с нашей меч той, и позволь мне еще мечтать о том, что мы найдем, наконец, вместе с церковной основой, и церковную для нее форму, вмес то какой то «вольной», самочинной и вместо церковной шко лы. Во всяком случае, нашу неудачу в Том, что для обоих нас было делом жизни, я постигаю как закономерную и как ми лость Божию, потому что какова же могла быть удача?

IV

Когда во внутреннем опыте для меня стало аксиоматической очевидностью, что Папа есть, т. е. что есть примат св. Петра и живой носитель церковного единства, непогрешимый глава Церкви воинствующей, ключарь, которому принадлежит plena potestas (о, как радостно, как светла и сладостна эта мысль), я — одновременно, раньше и позже — обратился снова к науч ному пересмотру (доступными здесь средствами) вопроса о дог мате папства. И у меня как будто открылись глаза на евангель ские тексты о примате Петра, которые абсолютной тяжестью легли на весы вопроса. Tu es Petrus 35, это — повеление и воля Господа И. Христа, которой без всякого рассуждения, безуслов но и безгранично надо покориться. Я как будто впервые увидал эти слова в том подлинном виде, как они сказаны, без обычного апологетического обгрызания углов, истолковывания, перетол ковывания: немножко здесь, немножко там, пока удается вовсе изгладить силу первоначального впечатления .

Вот это, дейст вительно, дело духовного, богословского, научного вкуса — доверие или недоверие к этим толкованиям, и я решительно по терял этот вкус и освободился от гипноза, который закрывал прямое повеление Господа. И в беседе по дороге в Кесарию Филиппову 36, и в других местах, которые всегда приводятся католиками и против католиков (Ты их знаешь), совершенно явно одно; что Господь вручил Петру особую власть в Церкви и, конечно, преемникам его кафедры. Даже у Тебя поразило меня мимоходное, но характерное замечание о троекратном вопро шании Петра о любви и троекратном же вторении ему агнцев овец, в чем Ты, вопреки католикам, усмотрел личный разговор (огрубляя Твою мысль), а не новую торжественную интонацию Петра: мне непостижимо это в Тебе, и мне показалось вообще, что в «Столпе» вопрос о Папе и католичестве Тобою вполне еще не пережит и рассматривается частью при свете «моей идеи православия» 37, которой примат почему то не понадобился (вме сте со своей иерархией), частью по принятому православному шаблону (sit venia verbo 38). Это говорю не для полемики, но по тому, что вслушиваюсь внутренне во всякое Твое слово. Итак, Евангелие я невольно читаю сейчас «католическими» глазами, т. е. так, как написано, и иначе читать, своевольничать над священным текстом, позволяя себе в нем всякую ретушь, я не могу и не хочу: в Евангелии написано о примате ап. Петра, дано зерно догмата о папстве, который и развивается из этого зерна как растение. Ведь Ты знаешь, как обстоит дело с истори ей этого догмата в первые века: приблизительно так же, как со всем иерархическим вопросом: протестанты довольно успеш но доказывают исторически, что трех степеней священства пер воначально не было, и они появились позднее, а нам это преда ние, против которого можно без конца воевать и исторически, кажется слепорожденной пред внутренней достоверностью пре дания. Еще более можно это сказать о почитании Богоматери и Ее праздниках (Успения!), которое как будто вовсе отсутствует в глазах научных критиков в первые века, но тем достовернее для суждения церковного предания. С папством исторически обстоит дело даже благоприятнее, потому что кажется, не было времени, когда не было бы следов исключительного значе ния кафедры ап. Петра, которое в эпоху Вселенских соборов со вершенно неоспоримо для всех, так что остается работать толь ко апологетической ретушью. Но тем не менее вся эта масса опыта получает свою силу лишь при внутреннем свете аппер цептирующего догмата, благодаря чему и идут эти бесконечные споры, есть ли папство догматический факт или злоупотребле ние римского властолюбия. Я, разумеется, не могу, да и не хочу, не интересуюсь выдумать еще новый, несказанный аргу мент в этом споре, тем более, что, кажется, все уже сказано и pro, и contra. Думаю, что в этом и Ты не будешь со мною спо рить: исторически одинаково невозможно ни ниспровергнуть, ни доказать догмат, можно только его показать, а эта возмож ность относительно папства стоит благоприятнее, чем для многих догматов, и для меня кажется исторически ясным, что для Вселенских соборов папам принадлежит и руководящая, и решающая роль (а все щипки и ужимки по адресу Гонория, Ли берия 39 и др. наводят достаточное противодействие), при непре станном еретичестве Востока, и императоров, и пап. Разумеет ся, догмата о папском примате раньше соборов Лионского III, Флорентийского и Ватиканского 40 не было провозглашено, но это ничего не значит, раз он был все таки в жизни, так бывало и с другими догматами, так было и есть с догматом о Богомате ри и… о Софии. В то же время достаточно бесспорно, или не ре тушировать, но смотреть открытыми глазами, что многие вели кие отцы и учители Церкви, как то св. Иоанн Златоуст, Феодор Студит, Максим Исповедник 41 и др. из восточных чтили Рим, и у западных это подразумевалось само собою (конечно, Ты не разделяешь этого фальшивого и даже еретического приема, принятого в «обличительном богословии», отводить сужде ния западных отцов и считаться только с восточными) .

Самая трагическая и роковая фигура во всей истории хрис тианской Европы и, особенно, «грекороссийского» востока — «св.» (да, «св.»!) патриарх Фотий. Им я больше всего интере совался, обломав классические томы Гергенротера 42, где он за ставляет говорить только документы, изучал самого Фотия, по путно убеждался какая наглая и бессовестная ложь пишется о нем в русской литературе (в частности, и у «самого» Лебеде ва 43), и вижу со всей ясностью, что это — узурпатор и честолю бец, принесший своему честолюбию в жертву благо Церкви. Его дарования и полигистерство единственны (mutatus mutandis 44 Тебя напоминают), но это лживый, лукавый, демонически чес толюбивый грек, который, на фоне общего культурного разъ единения миров Востока и Запада, влил свой яд разделения .

Для меня это сейчас, повторяю, самая мрачная и роковая лич ность в христианской истории (относительно кавычек в «св.» — 45 — sic! могу сказать, что я следил за этой историей и считаю, что эта канонизация — не ранее XVI в.! — есть один из церковно политических актов, требующих пересмотра). Что же касается Михаила Керуллария 46, то этот мелкий честолю бец даже у греков не «св.» и не. Я не говорю, конеч но, что латины неповинны в распре и расколе в частностях, важно, что они правы были в существенном. Ну а когда совер шался раскол, началось «обличительное» богословие, заработа ла мельница, Ты эту музыку хорошо знаешь. Интересно не это, а то, что до самого падения Византии никогда не сходил вопрос о Папе со сцены самого искреннего и горячего обсуждения сре ди греков, я теперь только, эти месяцы, познакомился с этой совершенно позабытой или неизвестной «полемической догма тикой», и для меня, — да и не для меня только, но и для всего православного богословия это было настоящее открытие. Лишь после падения Византии, когда кончилась Эллада, кончилась и Византия, и начался Стамбул, с озлобленным, завистливым и темным антилатинством эпигонов, стали, не вызывая возраже ний, кристаллизоваться предрассудки относительно Рима в стиле Антония Волынского 47, а мы этот маразм приняли за православие и усердно насаждаем в духовных школах .

Фотиевский разрыв имел неисчислимые последствия в миро вой истории (удивительно, что наши апокалиптики в своих тол кованиях символов Апокалипсиса все находили — и Лютера, и Магомета, и Наполеона и пр., а вот Фотия никто не находил), и, в частности, образовалась не только отвычка и отчуждение, но и вражда, в которой и пребываем. Теперь о догматах католи чества. Я знаю, что для Тебя не будет вопроса ни о непорочном зачатии, ни о латинской литургии, которая благополучно суще ствовала и до разрыва, и блаженстве святых и о пургатории 48, — здесь может быть, самое большее, лишь разговор о богослов ских тонкостях. Кроме примата Папы, серьезным и единствен ным вопросом является filioque или противоположная ему фо тианская формула µ 49 .

Для Тебя не новость, конечно, что все эти годы я не отходил от вопроса о Св. Духе, и старался знакомиться с богословской литературой, в частности, филиоквистическим спором. Первоначально я был решитель ным противником filioque (замечательно, что это же самое повторяется со многими выдающимися униатскими греками, например, патриархом И. Векком, даже кардиналом Виссарионом 50, хотя бывало и наоборот: Геннадий Схоларий 51 из униата латинофрона стал воинствующим латинофобом), но затем все больше понимал и историко догматическую его пра воту и внутреннюю правду. В пределах доступного я изучал и изучаю эту полемическую литературу у греков с IX в., начиная с Mystagogia Фотия 52, в фотианской и антифотианской литера туре, вплоть до последних тезисов Болотова 53 по вопросу о filioque, и в результате я с полной очевидностью пришел к вы воду, что фотианство µ есть неправославное новшество, потому что господствующим у отцов было либо 54, либо filioque… (и, само собою, «от отца исхо дящего» в символе оставляет вовсе открытым этот вопрос, по тому что его тогда не было). Это признано и Болотовым в тезисах, и здесь нечего ломиться в открытую дверь против ре тушеров, как епископ Сильвестр, частью митрополит Ма карий 55. И по существу я пришел к заключению, что filioque — истина, и во всяком случае третья Ипостась в похождении свя зана не только с Первой (что и утверждает однобоко Фотий), но и со Второй. Излагать все сложные пути мысли здесь не стоит, для Тебя и не нужно, но и у Тебя, помимо небрежных и враж дебных слов о «католическом богословии», в Твоей метафизи ческой схеме А—В—С третий член, С, оказывается непосред ственно связан с вторым и лишь посредственно с первым, т. е .

тоже выходит или filioque (что, по существу, одно и то же;

разнится лишь в оттенках мысли). Это между прочим. Во вся ком случае, помимо отношения к католичеству, в этом вопросе как богослов и метафизик, я — «филиоквист», если выразить это в грубых и условных терминах. Во всяком случае фотиев ское µ противоречиво и неправославно, а все дальнейшее фотиевское богословие не прибавило ни одного су щественного аргумента к спору, кончая Марком Ефесским 56 и Схоларием .

V

Но это все не важно, т. е. мои мнения, theologumena и philo sophumena 57, я себе цену теперь знаю и знаю предельный внут ренний вес своих мнений, и, кроме того, столько раз менял их во время своих многочисленных идейных романов и все продол жаю менять, что и сам не имею полного доверия к прочности своих мнений (боюсь даже, что твердость их не выдержит испы тания Твоей критики), и постольку поскольку я опираюсь на свои мнения, я всегда допускаю возможность увлечения и обольщения. Но важен догматический факт, обнаружение кото рого во всей силе было для меня настоящим открытием, давшим мне церковный фундамент для моих догматических домыслов, и лицо к лицу перед этим фактом я и Тебя хочу поставить, тре буя от него того или другого ответа. Факт этот — Ферраро Фло рентийский собор 1438—1439 гг., представляющий собой подлинный — осьмой — Вселенский собор 58, властно, Духом Святым, изрекший ряд первостепенных догматических опреде лений (о filioque, о папском примате и проч.). Собор этот не только оклеветан так бессовестно и нагло, как умели это делать византийцы, обучившие этому и наших богословов, но просто изглажен даже из книги времен, как будто его и не было (а был какой то съезд мошенников: Исидора, Виссариона с Папой во главе, побежденный, однако, доблестью Марка Ефесского) и с ним можно не считаться. И потому, повторяю, и для меня яви лось настоящим открытием, когда я увидал, что это был никем не оспоренный, а только оболганный безбожно настоящий Все ленский собор. Насколько для меня это было возможно, я всматривался и вчитывался во все его черты, его деятели стали для меня конкретными историческими личностями, те сочине ния их, которые напечатаны в патрологии Migne 59, я прочел до строки и говорю это с полным убеждением. Это был настоящий вселенский собор и по полноте представительства всех Церк вей, и по серьезности, достоинству и продолжительности своих работ и даже по полному почти единогласию своих решений, подписанными всеми участниками, кроме Марка Ефесского, последовавшего в этом, как справедливо говорили на Соборе, примеру непокорных Церкви Ария, Нестория 60 и под. Вообще эта фигура представляет собой смесь Антония Иллариона и Илиодора 61, истерик, даже эпилептик и демагог, сначала он пытался держаться на подложности якобы святоотеческих тек стов, но когда был разбит, перестал ходить на заседания, где должен был быть дан ему ответ, вовремя заболевши своим 1 гр. нрзб. и все стремился бегать домой, а на последнем со вещании греков, после двухлетнего почти соборования с лати нами, провозгласил, что они — еретики, с которыми нельзя иметь общения, тем не менее обещал императору подписать акт соборных постановлений, но по возвращении, а на самом деле принялся немедленно за илиодоровскую демагогию против Собора. И хватает еще совести говорить о насилии над греками, когда даже за бунт против Собора к нему не было применено мер церковной дисциплины. Вообще эти антониевские разго воры, типичные для греков, о подкупе, насилии со стороны Папы и императора (который будто бы запретил Марку являть ся на заседания как непримиримому спорщику, а между тем он на самом деле сам удрал) страшно преувеличены, особенно если сравнивать, под каким давлением той или другой партии при дворе проходили Вселенские соборы, что не мешало им, как и Флорентийскому, явиться Таинством веры. Да, нет оснований отрицать значение Флорентийского собора, как акта власт ного провозглашения церковной истины, и позднейшие отвер жения его на частных Соборах совершенно не имеют силы, ина че бы давно уже ничего не осталось и от первых Вселенских соборов, — я думаю, что и Ты не будешь спорить: Вселенские соборы есть таинство, совершенное совокупностью епископов всех Церквей, оно не может быть упразднено епископами в от дельности. Да кроме того, были многие из греков, защищавшие унию горячо, искренно и страстно, пришедшие к ней после ко лебания и борьбы. Ведь греки ехали на Собор (особенно, по ви димому, Марк) с легкомысленной самоуверенностью, что они латинян раскатают, и вовсе не принимая их догматов (так было и с Виссарионом, и с Геннадием Схоларием и др.), но, раз при нято было решение вопроса вручить Вселенскому собору, нельзя свое личное мнение не подчинить этому решению. На Соборе был цвет византийского богословия и науки, так что бой был настоящий и решительный. Греки отвергли Собор уже по сле падения Византии, когда совершенно осатанели в латино фобстве, тоже последовали сделать и «восточные патриархи»

(и тогда уже только церковно исторические статисты, как и те перь), а в Москве мальчишка князь (20 лет) Василий Темный просто арестовал Исидора — и все. Такими средствами не мо жет быть упразднен Вселенский собор, который требует себе признания и подчинения хотя бы через 500 лет. Греки, а вместе с ними и мы, и вся восточная Церковь совершили клятвопрес тупление, так как при совместном совершении литургии после Собора обе стороны перед Св. Дарами дали обет сохранить ему верность. Если до этого Собора (не считая Лионского 62) в схизме можно было считать повинными обе стороны, то теперь схизматики — мы, восточная Церковь. И этот грех влечет за со бой неотвратимое наказание, — пала Византия, а вместе с ней оскудела восточная Церковь. Теперь пала наша Византия, и ос кудела Русская церковь. Если Ты уверенно и парадоксально ги бель России связываешь с небрежением к догмату об Имени Бо жием, еще не раскрытому церковно, то что же Ты должен сказать перед лицом этого клятвопреступления и церковного бунта и схимы. Грех этот должен быть осознан и исправлен, и до тех пор не преодолеть нашей Церкви духа рабства и порабо щения, которое было и остается ее уделом. Итак, соединение Церквей совершилось в 1439 г., хотя оно доселе не осуществле но и не использовано, мы уже в единении с католиками, а по этому ни о каком переходе или даже соединении с католиче ством речи быть не должно .

В то же время не должно быть речи и об облатинении, потому что восточный обряд признан равночестным с латинским во всем своеобразии и на Флорен тийском соборе, и особенно в наши дни. Но мы должны испол нить всякую правду — и явить правду Флорентийского собо ра. Папа Римский есть верховный архиерей Вселенской церкви с непогрешительностью в качестве учителя веры, и его церков ной властью утверждается (а не домыслами моими) и истина filioque. Вот что для меня теперь стоит как непререкаемая дог матическая действительность. Если сумеешь, отмысли мне факт VIII вселенского собора. Единение с западной Цер ковью и признание Папы требует именно мое православие, в глубине которого и сначала интуитивно, а затем исторически открыл это, ибо православная восточная Церковь есть Церковь не 7, но 8 Вселенских соборов! Флорентийский собор не утра тил свою силу и не может ее утерять вследствие нашего грехов ного ослепления и небрежения. Да будет общество Флорентий ского единения!

VI

Все это было бы верно и безотносительно к русским вопро сам, но гибель России, и катастрофический развал Русской цер кви и явное гниение русского народа являются громами и труб ными гласами с неба. В истории Церкви и в мировой истории теперешнее время в России аналогично с падением Византии, только здесь внутреннее, а там внешнее завоевание, аналогич ны и вопросы, и нестроения, и настроения, только различен возраст мировой истории: тогда пал второй Рим и под обломка ми своими похоронил царскую, константинопольскую Церковь (ибо эллинская эпигонская церковь после него принадлежит уже к иной эпохе, в сущности пережила себя и, как пережиток, потеряла и свой исторический смысл, и силу жизни), но начи нался Третий Рим, хотя и второго издания, московский, возни кала новая царская церковь, которой первым сознательным це зарепапой был Грозный 63. (Я говорю здесь кратко, намеками, намечаю ходы мысли пунктиром, но для Тебя достаточно. Ты поймешь.) Русская революция, отняв царя, обезглавила Рус скую церковь и лишила главы грекороссийство, она неудержи мо рассыпается, и это происходит на наших глазах: извне гоне ния и удары, внутри — протестантизм, если не хуже. А ему может быть противопоставлен в лучшем случае лишь консерва тизм, неподвижность и реставраторство. И этого развала не ос тановить, из этого канонического болота, в котором мы завяз ли, не вылезти. Разумеется, остаются и останутся мистические точки, алтари, но историческая Церковь своими силами не вос становится и даже не удержит того, что имеет, как под страш ными внешними ударами, так еще более под давлением своего собственного внутреннего бессилия; к тому же надвигается цер ковное невежество и одичание, которое постигло и греческую Церковь (и ведь Византия то была не чета Москве). Нужно смотреть горькой действительности в лицо бесстрашно, и Ты все это знаешь. Тебя не нужно убеждать в этом, поому что и без того Ты, по видимому, не видишь в широкой Русской цер кви, по крайней мере, клире, ничего кроме «пошлости». Я так не смотрю, я вижу здесь церковную трагедию и церковную кару — за бунт и клятвопреступление против VIII Вселенско го собора. Собор всероссийский, патриаршество, разные за платы — все это очень быстро раскрылось в своем бессилии .

Или Россия безвозвратно погибла вместе с Русской православ ной церковью (как в сущности, погибла в 1453 г. Византия, ибо теперешние греки и не эллины, и не византийцы) или… долж ны быть новые исторические дрожжи, новый Херсонис 64, µ 65, поворот с востока (уже не существующего) на запад. Я заново проверил свою «русскую идею», и результа ты вполне неожиданно оказались в полном единомыслии с Чаа даевым 66 и Вл. Соловьевым (и как раз в том, в чем я его особенно высокомерно третировал, теперь я вижу в нем истинного слу жителя Божия). Здесь я ожидаю, что Ты с эсхатологическим фатализмом скажешь: не бывает второго рождения, поздно. А я слышу в происходящем: се Аз творю все новое 67, и всякое леон тьевство 68 просто грешно. Тут решает, конечно, внутренний го лос, шестое чувство: кончена ли история и начался уже конец, или же будет история, и мы в истории. Раньше я был очень па док, вместе со всеми дилетантствующими литераторами, к безответственному и, в сущности, дряблому и трусливому эсха тологизму. Теперь я ясно вижу, как много было здесь и поэм, и иллюзионизма, который свою «имагинацию» принимает за мистическую реальность (сколько за эти годы я прозрел в себе таких имагинаций, и как отрезвляюще было это прозрение), и просто неумения приняться за дело (этого умения я, конечно, не приобрел, так бездельником и умру, но приношу Богу пока яние в своем бездельи, — Ты, опять таки, отлично понимаешь, о чем я говорю). За эти годы исканий и в этом уединении я от крыл очень простые, но верные вещи: о себе, что я умру как все люди, и с благодарной покорностью и умилением это приемлю, а раньше я искренно шмидтианствовал 69 — с соответствующей мистической имагинацией, что я не вкушу смерти по случаю преображения; о мире же, что история еще не кончилась и что думать так грех, и надо ориентироваться на историю, и мне ста ло казаться (но только казаться, это может быть, еще и 70), что ранее конца предстоит еще великий расцвет хрис тианства, новые Средние века (о чем и Ты говоришь), и Россия, пережив посланную ей небом трагическую судьбу, предопреде ленную в Херсонисе, где греки вместе с крещением отравили нас своим завистливым и надменным особнячеством, еще нач нет новую жизнь вместе со всей христианской Европой. И когда мистически изгладятся следы антихристовой подделки Белого Царя, — цезарепапы, под водительством Петра, она исполнит свое дело, которое есть все таки тоже Белое Царство. Но для этого нужна µ 71, а затем и другое воспитание. В тепе решнем виде русский характер не годится никуда: это — ки сель без всякого костяка, это, действительно, рабье состояние, почему теперешняя Совроссия и есть грандиозный муравейник рабов. И это рабство должно быть побеждено, новый русский человек, перед которым растерянно остановился Достоевский да так в Алеше ничего и не умел сказать (а бессознательно гово рил о светском ордене, т. е. о том, что сам ругал католическим иезуитством). Православие — «грекороссийство» оказалось не состоятельно в деле воспитания русского народа, и это потому, что оно само было больно схизмой и рабством, ибо всегда было это рабство, оно то и растопило кости и мышцы ее. Не думай, конечно, что я наивно и просто призываю иезуитов (хотя, дей ствительно, как то незаметно для себя все положительнее отно шусь к духовному католическому рыцарству), но я верю, что если в нас произойдет в этом отношении сдвиг и покаяние, то это учтено будет и в небесах и на весах истории. Ведь теперь, как и вообще во времена кризиса, приходится думать не о мас сах, но о командном составе, о горсти людей, верных, отважных, сильных, которые могут сделать великие дела, но их нужно воспитать. Если говорить внешне и грубо (только не пользуйся этим для полемических инвектив), нужны орденские организа ции, которые не соответствуют русскому безвластию, соединен ному с рабством. Нужны новые дрожжи. Но и это соображение пахнет утилитаризмом. Думать об единении с западной Цер ковью повелевает истина, и это все. Ты скажешь, конечно: есть ли и там жизнь? живо ли католичество и способно ли оно влить жизнь, которой само не живет? Для меня нет такого вопроса .

Но, конечно, я думаю, что соединение с востоком и для запада было бы грандиозным событием, наступлением полноты Церк ви, которое явилось бы началом новой эпохи в истории. Ты ска жешь, как говаривал прежде: из этого ничего не выйдет, като личество и православие окажутся несоединенными до второго пришествия. Значит, можно соединяться со всяким западным паскудством: протестантизмом, антропософством 72, интернаци оналом, но не с Церковью. Так можно было еще судить ну — хотя до революции, а не теперь. Но главное, я думаю, что так судить — грех, нам не дано, не позволено .

Пусть Хозяин забо тится об урожае, надо его сеять. Еще скажут многие (наш ми лейший М. А. 73, вся наивность и беспомощность православство вания и вражды к католичеству особенно типичные): слопают нас, конечно, «о. о. иезуиты», и все тут, бойтесь волков в овечь ей одежде. Скажу на это: нас все равно уже слопали и лопают, поздно этим пугать, но кто лопает? все, только не христиане, так что этот страх фальшив и преувеличен. Кроме того, что я ничего, кроме хорошего, для русской дряблости и безвольности не жду от католического воспитания, которое может ведь ока заться единственным светом in partibus infidelium 74 (ведь к тому идет дело), я не боюсь этого. Я верю и знаю русскую душу, русскую одаренность, вообще русский гений, который нуждает ся в воспитании, но не боится его. К тому же время нацио нальных внешних перегородок отошло в прошлое, в мире царит интернационал, и национальность есть теперь факт внутрен ний, духовный, первозданный. И как раньше в Московии мы могли домариноваться до раскола и смуты и просто задохнуть ся, и Петр насильственно разбил окно и впустил воздуху, так и теперь надо нам спасаться от своей несостоятельности, но не светски и безбожно, а единением с Церковью. Повторяю: это трагедия. Пред судом всемирной истории русский народ не ви новат за то, что поезд его, поставленный на запасной путь, уда рился в тупик, но виноваты все те, кто не выведет его из этого туника, не сознают его, не помогут. Я пока говорю не о конк ретностях, но об исторических заданиях .

Но, говорят (даже и у Тебя это проглядывает), католическая духовная жизнь, их святость, их мистика — это духовная пре лесть, есть только один и единый путь духовной жизни в право славии, в старчестве. Я этому просто не верю и не придам зна чения этим общим жестам. Дары различны, и служение различно, и этот единый духовный путь есть или бледная отвле ченность, стена, не соответствующая многообразию духовного опыта востока, особенно в разные эпохи церковной истории, или же этот путь, истина и жизнь есть Христос, но попробуйте отнять Христа у западной Церкви — до разделения или после разделения? Нужно быть Антонием Волынским (и к нему, увы! от страха пред католичеством, который в глубине души непрестанно испытывают православные, знаю это и по своему опыту, присоединяются многие), чтобы пойти на такое брато убийственное осуждение, его я оставляю без рассмотрения. Ра зумеется, западные всегда — и до разделения Церквей, — были смелее ?, чем восточные, это то и явилось естественной поч вой для растущего отчуждения и разделения, однако, это отчуж дение давно уже преодолевается внутренним проникновением запада — в наше богословие, в нашу культуру и литературу. А затем чем же нужно быть, чтобы сказать, что все не наше есть прелесть? То немногое, через что я чувствую и знаю эту жизнь, напротив, возбуждает лишь удивление, даже при чуткости сво ей: готика, схоластика, Данте 75 и Фома Аквинский 76, Фран циск и Игнатий Лойола 77 и т. д. И во мне только радость воз буждает мысль, что есть целый мир — чуждый, но и вместе родной, который еще остается не изведан. И то же самое я ду маю и про религиозную их практику, про их духовные ордена, и ораторию, и их литургические особенности (культ Сердца Иисусова, Богоматери, почитание Евхаристии и под.). Да я по чти не сомневаюсь, что Тебя мне не нужно в этом убеждать .

Разумеется, форма латинского богословия и его стиль, с ко торым связаны и некоторые особенности католического бого словия (ее столь преувеличенный и часто столь недопонятый и недооцененный «юридизм»), имеет в себе много специфически латинского, что, вероятно, останется нам по существу чуждым, но что как раз более всего — положительно или отрицательно, сознательно или бессознательно повлияло на наше школьное богословие. Да и что мы вообще, по совести говоря, можем мы противопоставить как свой стиль? у византийцев (конечно, не у теперешних греков) было, а у нас: творения епископа Сергия или митрополита Антония? Или разве opera omnia 78 Флорен ского, но они еще дальше от «православного стиля», чем като лическое богословие. Скажу одно: я большую часть жизни, как Ты знаешь, возился с протестантами, и теперь, когда от крылись у меня глаза и для католического богословия, я чув ствую себя в родном мире, который доселе почему то оставался чужд… Кончаю. Вот беспорядочно, намеками выраженное то, что родилось во мне как итог и опыта моего священства, и вообще самосознания моего православия, а вместе всего того трагиче ского и страшного, что пережилось и переживается теперь .

Миссия русской революции разрушить средостение, — красного иудейского интернационала — соединение Церквей и преодоле ние церковного иудаизма. Тебе первому (или почти первому) открываю свою тайну (ибо это еще тайна от мира). С трепетом жду Твоего отзыва. До него не только внешне, но даже внутрен не я не ставлю точку. Ты можешь меня переубедить, если толь ко это вообще возможно. Во всяком случае один, без Тебя, я перед Богом и перед своим сердцем не могу сказать последнего слова. Так страшно, так трудно, а вместе с тем чувствую здесь дело Божие. Аминь!






Похожие работы:

«учреждение муниuлtпальное бюджетное обшеобразовательное Федунuа кЛицей иN,{ени Ивана Ивановl,rча УТВЕРЖДЕIIО РАССМОТРЕ,IIО педагоги Llеского со вета ei\,l peLll e},l и на заQедании лабора,гории протоI(ол от З0,0В. 20l бг, }Гs l гуманитарных llayk Председател ь педагогического l)Vково_lи...»

«ФИЛОСОФСКАЯ АСПИРАНТУРА факультета гуманитарных и социальных наук Направление подготовки : "Философия, этика и религиоведение" Открой Мир в одном университете!РУДН СЕГОДНЯ В ходе модернизации системы образования в нашей...»

«Самсоненко Людмила Сергеевна ПСИХОЛОГО-ПЕДАГОГИЧЕСКИЕ УСЛОВИЯ ФОРМИРОВАНИЯ ЖИЗНЕННОЙ ПЕРСПЕКТИВЫ У ВЫПУСКНИКОВ ИНТЕРНАТНЫХ УЧРЕЖДЕНИЙ 19.00.07 – педагогическая психология АВТОРЕФЕРАТ диссертации на со...»

«Шпотова Т.В. ДОМ Методические материалы по интегрированной программе для работы с детьми младшего школьного возраста "Животные – не меньшие братья наши и не бедные родственники. Они – иные народы, вместе с нами угодившие в сеть...»

«Консультация для родителей "Игровые упражнения как средство развития певческих навыков дошкольниковдыхания, дикции, артикуляции".Подготовила: музыкальный руководитель Цветкова В.А. Пение является основным средством музыкального воспитания. Дети любят петь и охотно поют. Пение развив...»

«Департамент образования администрации города Липецка Муниципальное автономное учреждение дополнительного образования Центр развития творчества "Левобережный" г. Липецка "Рассмотрено" "Утверждаю" Педагогическим советом Директор ЦРТ "Левобережный" ЦРТ "Левобережный" _ Т.В. Ханеня Протокол № "" 2017 от Дополнительная общеразвивающая программа...»

«Литература двух Америк. № 2. 2017 УДК 82.3 DOI 10.22455/2541-7894-2017-2-386-412 Eкатерина СТЕЦЕНКО КОНЦЕПТ ДЕТСКОСТИ В ЛИТЕРАТУРЕ США Аннотация: В статье рассматривается специфика концепта детскости в литературе США, где обращение к тем...»




 
2019 www.mash.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.