WWW.MASH.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - онлайн публикации
 

Pages:   || 2 | 3 |

«Томск, 2005 г. 2 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ Иванов Л. Н. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ В марте 2003 г в издательстве Томского университета вышла в свет книга рассказов «Когда я гостил на ...»

-- [ Страница 1 ] --

Посвящается

60 летию Дня Победы

Томск, 2005 г .

2 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Иванов Л. Н .

КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

В марте 2003 г в издательстве Томского университета вышла

в свет книга рассказов «Когда я гостил на земле». Это были

отрывки из неопубликованной книги с одноименным названием .

Полный текст книги 1 и книги 2 публикуется впервые .

Автор книги – коренной томич полковник Лев Николаевич Иванов – родился 18 января 1920 г в деревне Батурина Томской области. Он рассказывает о своем деревенском детстве и юности, прошедшей в Томске в так называемом Заозёрье. Интересны его воспоминания о жизни в Томске в 20 тые годы 20 того столетия (первые годы Советской власти). Рассказы «Ледоход», «Белые пароходы» полны любви к родному краю, сибирской природе и к родному Томску. Рассказ «Как просто украсть револьвер» о начале его военной жизни во время учёбы в Томском артиллерийском училище .

В 1938г выпускной курс ТАУ был переведен в Харьковское артиллерийское училище. В войне он участвовал с первых дней, командовал батареей легендарных «катюш», был тяжело ранен, награжден двумя орденами Красной звезды и Отечественной войны 1 степени. После войны закончил две Военные академии и до выхода в отставку в 1976 году работал старшим научным сотрудником Военной Академии им. М.В. Фрунзе. После выхода в отставку работал в редакции журнала «За рулем». Умер в апреле 2004 года .



Книга интересна читателям всех возрастов, а также историкам, изучающим жизнь и быт сибиряков в 20х – 40х годах ХХ века .

© Л. Иванов, 2005 © Проект “Пресс Интеграл”, 2005

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Успеть услышать, пока живы.. .

Вы держите в руках необычную книгу, уважаемые читатели. Впрочем, каждую из книг можно считать необыкновенной, поскольку автор вложил в нее часть своей души, отдал ей кусочек своей жизни. Автор этой книги, Лев Николаевич Иванов, шел к изданию своей книги всю жизнь. И очень радостно, что он успел ее увидеть, дожил до выхода в свет первого, сокращенного издания своих воспоминаний. Сейчас, в год шестидесятилетия Победы готово к печати наиболее полное издание книги с поэтичным и многозначительным названием «Когда я гостил на земле», и приятно, что томичи первые смогут прочесть эту книгу. Это и не удивительно – значительная часть записок связана с томской землей. Сегодня в преддверии великого праздника, большого юбилея победы особенно нужны такие книжки, позволяющие разным поколениям читателей почерпнуть из них что то свое… Ровесники автора и прочие пожилые люди, заставшие описываемые времена будто вновь окунутся в прошлое. Старшие поколения смогут более ярко представить то, о чем много раз слышали от своих родителей и бабушек. А совсем юные, с трудом отличающие Великую отечественную от прочих войн, предыдущих и последующих, надеюсь, побольше узнают о ней и смогут лучше разобраться в родной истории. То, что повествование ведется от лица конкретного человека, чьи снимки можно увидеть в приложении, делает рассказ еще более убедительным .

Немало Томичей воевало на фронтах Великой Отечественной, многие из тех, что остались в живых, добились потом больших успехов, сделали военную карьеру, уехали из родного города, колеся по стране, как и полагается военнослужащим. Зачастую это были люди, вошедшие в войну уже взрослыми, сформировавшимися людьми. Таким был и полковник Лев Николаевич Иванов, бывший наш земляк, впоследствии ставший москвичом. Он родился в деревне Батурина Томской области в январе 1920 года, в 1936 году поступил в Томскую артиллерийскую школу. Воевал с первых дней войны, командовал батареей



4 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

легендарных «Катюш». Бои под Москвой зимой 1941 го, Калининский фронт, тяжелые ранения в голову и в руку…Позднее он преподавал в ТАУ, московском училище реактивной артиллерии. Среди его военных наград – два ордена Красной Звезды, орден Красного знамени и Отечественной Войны 1 степени .

Когда завершилась война, Лев Николаевич закончил две военные академии, работал старшим научным сотрудником академии имени Фрунзе. В отставку вышел в 1976 году и после этого еще долго работал в журнале «За рулем» .

Выйдя на пенсию, Лев Николаевич, как и многие, начал писать воспоминания. Это множество небольших новелл, рассказывающих нам о разных страницах его жизни. Из них и сложилась книга «Когда я гостил на Земле». Впервые она вышла в свет в Томске в 2003 году, а до тех пор не одно десятилетие существовала в виде массивных томов, перепечатанных на машинке и переплетенных вручную. Изданием настоящей книги занималась племянница полковника Иванова, Татьяна Александровна Попова. Она – настоящая духовная наследница семейных традиций, бережно сохранила все оставшиеся от мамы архивы, семейные фотографии, старые документы и даже газеты…Побывав в Москве у Льва Николаевича, она взяла у него материалы книги и подготовила ее к печати. Тираж книги невелик, всего две сотни экземпляров, но она есть в главных библиотеках города, и из нее юные читатели могут узнать о том, как жили до войны в селах притомья, как мужали тогдашние мальчишки, какова была судьба сирот того времени…А вот у свидетелей тех событий книга может вызвать непрошенную слезу. Лев Иванов писал незатейливо, без прикрас, но, как говорится, жизненно .

Получив тираж своей первой книги в 83 года, Лев Николаевич был очень рад тому, что она все же была напечатана – приятно было увидеть ее возрожденную, современную, получить почти стостраничное чудо в синенькой обложке (дизайн ее, кстати, разработал сам автор) взамен машинописной рукописи с вклеенными копиями фотографий… А он, несмотря на преклонный возраст и болезни, продолжал работать над записками. Сейчас в окончательном варианте книги более полусотни рассказов о разных эпизодах не только его долгой жизни, но и истории нашей страны… Они написаны живо и занимательно, повествуют о том, что близко многим .

новелл Льва Николаевича о своей жизни. В первую книгу вошло лишь пять рассказов, и Татьяна Александровна за последние полтора года подготовила к выпуску второй и третий сборники .

Есть там и рассказы о войне – о годах учебы в артиллерийском училище, о первых боях, о службе на Дальнем Востоке. Они передают подлинную атмосферу того времени, читатель будто сам попадает в гущу событий .

А в 1952 году в Президиуме Академии Артиллерийских наук, в историческом здании на Арбате в Староконюшенном переулке, фронтовиков собрали для вручения наград – и юбилейных, и затерявшихся на фронтовых дорогах. Сам

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ





Семен Михайлович Буденный, который вручал награды, снялся со всеми приглашенными на групповую фотографию. Этот снимок – ценная реликвия, что хранится в семейном архиве более полувека. Давно пора было сделать достоянием наших читателей эту редкую фотографию .

Вот уже почти год нет уже в живых Льва Иванова он умер в конце апреля, не дожив каких то недель до выхода в печать второй книги своих рассказов, не дождавшись любимого праздника – предъюбилейного Дня Победы .

Закончились дни и года, когда он гостил на земле, и на память о его пребывании здесь осталась интересная и полезная книга. Все больше ветеранов уходят безвозвратно, многого не успев, не поведав, не рассказав. Лев Николаевич Иванов успел оставить хорошие мемуары. Новые издания книги Татьяна Александровна посвящает его памяти. Он хотел, чтоб люди будущих поколений прочли их и могли с их помощью лучше разобраться в давнем прошлом. В событиях века двадцатого, на который выпала и его долгая жизнь. Я не была знакома со Львом Николаевичем, о нем мне прекрасно рассказали его книги и конечно же, Татьяна Александровна. Она совершила большой труд, самоотверженный, бескорыстный и скромный. Подготовить к печати рукописи, часть которых не была даже перепечатана, набрать их вычитать и издать за свой счет – нелегкое дело. Татьяна Александровна и ее муж справились с этим делом, хотя и сами уже пожилые и не отличающиеся образцовым здоровьем люди. Поэтому я считаю без натяжки Татьяну Попову соавтором этой необычной книги, ибо без ее усилий читатели не увидели бы этого издания. Не у каждого в семье найдутся люди, способные так трепетно отнестись к творческому наследию предков. Если каждый внимательно просмотрит семейные архивы и вложит душу в то, чтоб они не канули в небытие, может, мы больше будем знать и о своей семье, и об истории в глобальном смысле слова .

Стремительно быстро уходят из жизни люди того поколения, что приняло на себя первые удары войны. Но еще среди нас последние из живых ветеранов .

Если они есть рядом с вами, будьте к ним особенно внимательны не только в эти праздничные торжественные дни, но и все те дни и годы, что им еще остались .

Выслушайте, запомните, расспросите еще раз. Если не успеть этого сейчас, потом придется пожалеть. Уходит, как льдина под воду, большой пласт прошлого, последние свидетели важных страниц нашей истории. Будущее рассудит, насколько ценны эти сведения. Наша задача их сохранить .

–  –  –

В погожую летнюю пору, когда мне удавалось жить вдали от городского шума и суеты, я замечал, что незадолго до захода солнца наступает какая то тихая благодать: листва едва колышется, с неба струится мягкий свет и все замирает.

Природа как бы прислушивается к себе и тихо шепчет:

– Как все хорошо и ладно… И человеку на склоне лет жизнь иногда дарит короткое, но прекрасное время, когда душа его успокаивается, и он чувствует потребность оглянуться и увидеть свое прошлое .

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

У меня сейчас именно такая счастливая пора: я спокоен, я повернулся к прошлому и внимательно всматриваюсь в него, стараясь вспомнить, понять и оценить, каким оно было. Но по мере того, как я все глубже вникал в суть про шлых событий, спокойная и удовлетворенная созерцательность незаметно сме нилась сложными, часто горестными раздумьями: передо мной стали все резче очерчиваться былые трагедии народа. Порою я с тревогой думаю, что вот сейчас, когда у меня все хорошо, миллионы людей моего поколения погибли в те страш ные времена .

Их так давно уже нет, что и вспоминать о них почти некому. Стали беспоко ить и те эпизоды жизни, когда я был неправ .

Некоторые из них хотелось бы вычеркнуть из памяти, похоронить. Но это не в наших силах: прошлое раньше нас не умирает .

Великий Гете как то сказал, что нет такого былого, о котором бы стоило печа литься. Однако в нашем былом столько трагического, что не печалиться о нем невозможно: душа болит по безвинно погибшим, разум вопиет, узнав всю правду о великой трагедии народа. От сознания столь позднего прозрения разрывается сердце.

Я думаю, если бы Гете был моим современником, то он бы воскликнул:

Боже, укрепи мой дух! Пусть бесконечная скорбь о чудовищных жертвах народа не лишит меня сил! Подвигни меня и впредь на дела во имя светлого будущего, во имя добра и справедливости .

В моем сознании огромное горе прошлой жизни не убило памяти о том, что было в ней хорошего. Я об этом хорошем никогда не забываю. Это поддерживает мое жизнелюбие и оптимизм, оберегает душу от очерствения, помогает сохранять веру в свои идеалы .

Я чувствую себя в постоянном долгу перед добрыми людьми и низко кланя юсь счастливым случайностям, пощадившим меня в критических ситуациях .

–  –  –

Иногда я рассказывал о некоторых эпизодах из своего прошлого. Теперь я хочу рассказать по возможности обо всех событиях, достойных внимания .

Рассказать подробно когда, что и как было. Но кому поведаешь о всей своей жизни? Поэтому я решил поговорить с самим собой. Так лучше: никого не обременишь, не будет вопросов и возражений, ни вообще суждений со стороны, которые бы помимо моей воли могли повлиять на описание и оценку минувшего .

В моей памяти о былом и без того могут быть неточности, ибо память наша не безупречна .

Каждому покидающему гостеприимную землю, надо ответить на вечный как мир вопрос: как ты прожил жизнь?

Я на этот вопрос, по сути, отвечаю в этих книгах своих воспоминаний. Если коротко, то могу сказать так: старался жить достойно, принося пользу стране и людям, радуясь бытию и всему хорошему, что есть на земле .

Одним словом, стремился жить так, чтобы добрые люди вспоминали меня добрым словом .

Итак, моя жизнь, какой она была…

–  –  –

Каждый человек должен знать свою родословную. Знать историю рода – вовсе не значит как то выделить его среди других. Просто каждый человек нуждается в живой нити памяти, которая тянется к нему от предков, и не забывал, из какой дальней дали течет его фамильный родник… Жизнь близких нам людей не должна исчезать бесследно подобно по тухшему во тьме светильнику. Родословная помогает сохранять память о прошедших поколениях, позволяет увидеть, какое место занимает каждый из рода на фамильном дереве жизни .

Историю рода Ивановых по линии отца и рода Ячменевых по линии матери мне пришлось восстанавливать по крупицам. Я так поздно стал этим заниматься, что и спросить было почти не у кого. Важной находкой оказа лась написанная отцом автобиография, где он немного рассказывал о своем отце Илларионе, матери Анастасии и о себе. Помогли также знакомые мне с детства старые фотографии, которые сохранились у старшей сестры Таси в Томске. Кроме того, я много припомнил из того, что рассказывал мне отец о родне, о разных историях из своей жизни .

Очень хорошо знала историю Ивановых и Ячменевых Прасковья Матве евна – жена старшего брата отца Ивана Илларионовича, погибшего во время гражданской войны в Сибири в 1918 году. Она была прирожденным фамильным историографом наших родов. Когда я подолгу гостил у них в Новосибирске, то не переставал удивляться, как она умело, в лицах изобража ла тех, о ком шла речь, и ярко, в деталях, описывала обстановку, в которой происходили события. Со мной она разговаривала, как с интересным собеседником, хотя я только молча слушал и лишь изредка задавал я вопросы .

10 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Также много знал о нашей родословной Лев Иванович – мой старший двоюродный брат – сын Прасковьи Матвеевны. Когда он проездом на южные курорты, бывал у меня в Москве, я обычно расспрашивал его о нашей родне .

Не задумываясь особо, он как то нарисовал схему нашего родословного дерева .

Эта схема потом мне очень пригодилась. Свои познания о нашей родословной он, конечно, почерпнул от своей матери – тетки Прасковьи .

Помню, как она в наших долгих разговорах, как бы между прочим, наставляла, каким я должен расти. Ее сын Лев был хорошим работником и человеком, но много пил, осложняя жизнь матери, жены Ани и дочери Лили .

– Ты должен стать настоящим человеком, – говорила она убежденно и немного сурово. Посмотри на всех Ивановых! Все рослые, работящие и красивые мужики! Большие мастера по кузнецкому делу. А Михаил Лариво ныч до инженера сам дошел. А вот пьянствуют, дома – горе одно. Уж лучше бы в десять раз меньше зарабатывали, да только не пили. Чуть что скажут жены – сразу отговорка: на свои деньги пьем и вы голодными не сидите. Уж, право, лучше жить впроголодь, чем без конца видеть пьяную рожу и постоянно ждать, какой новый фортель выкинет!

Чувствовало, видимо, сердце тетки Прасковьи, что приведет водка к беде. Но судьба ее пощадила: когда ее сын, будучи пьяным, совершит страшное преступление, то ее уже не будет на свете. Это было не так давно и об этом я расскажу в конце книги .

Что касается родословной Ячменевых – маминой родни, то ее я описал, вспоминая рассказы бабушки Степаниды, тетки Прасковьи, ее сына Льва Ивановича и моей старшей сестры Таси. Родословную Ячменевых я помес тил в главе, посвященной Степаниде Григорьевне .

Дед мой Илларион Иванов и бабушка Анастасия – уроженцы России .

Они были крепостными людьми графа Шереметьева. После отмены крепос тного права, они, как и многие россияне, натерпевшись подневольной жиз ни, подались на вольные и благодатные земли Сибири. Обосновались они в довольно обжитой к тому времени Томской губернии .

Деревня Батурина, в которой они до наступления заморозков успели поставить небольшую избенку, находилась в Спасской волости Томского уезда в двадцати верстах от губернской столицы города Томска .

Первые избы этой деревеньки поставил много раньше такой же россий ский переселенец Иван Батурин. Жители окрестных русских и татарских деревень называли эти первые избушки, притулившиеся к опушке дремучей тайги, заимкой Ивана Батурина. Позже, когда избы вытянулись по обе стороны вдоль тракта, заимку стали называть деревней Батурина .

В Томской губернии, как впрочем, и во многих других районах Сибири,

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

жило много русских переселенцев с рек Чала и Дон. Поэтому местные жители прозвали их чалдонами. Вообще русские люди, а сибиряки в особенности, – большие любители и мастаки давать прозвища. Так стали чалдонами и дед Илларион, и бабушка Анастасия, и все в большом роду .

Можно предположить, что мои предки были из малороссов, как в те времена называли украинцев.

Дело в том, что мой отец, будучи навеселе, часто пел песенку с непонятными для меня словами:

Хоп, мои гричаники, Хоп, мои билы…

Я его спрашивал, что такое гричаники? Он разводил руками и говорил, что все так поют. Украинского языка он не знал. Да я и не припомню за все свое детство, чтобы кто то говорил на украинском языке, кроме одного случая, о котором я расскажу позже .

Как и все батуринские, дед и бабушка, пользуясь близостью большого горо да, выращивали на продажу огурцы и картофель. Хлеб сеяли только для себя .

Незадолго до Русско Турецкой войны 1877 78 годов деда призвали в ар мию. Царствовал тогда Александр второй. Как рослого и сильного мужика, его определили в артиллерию. По прибытию к месту службы в артиллерийский полк его назначили подносчиком ядер в составе прислуги при тяжелой пушке .

Ядра были чугунными и часто имели неправильную форму и разные огрехи литья. Заметные на глаз выступы дед спиливал крупным напильни ком. После этого он проверял, проходит ли ядро через контрольное коль цо, которое называлось калибром. Ядра с большими дефектами он склады вал отдельно, а на позиции зарывал в землю, для того, чтобы в пылу боя кто либо из прислуги не схватил ядро, которое при заряжении застрянет в стволе .

Кроме монолитных чугунных ядер были и разрывные. Они назывались гранатами или бомбами, в зависимости от размера. Разрывных ядер было меньше, и они особенно ценились, т.к. наносили большие потери противнику .

Гранаты и бомбы имели внутри полость, заполненную порохом. К полости вело круглое отверстие, которое на снаряжательном заводе плотно заглушали пробкой. На позиции перед заряжением заглушку извлекали и вместо нее вставляли деревянную трубку, заполненную пороховой мякотью. Эта трубка играла роль запального бикфордова шнура: пороховая мякоть воспламенялась при выстреле, медленно горела, пока ядро летело к цели, и поджигала разрывной заряд гранаты, когда та была над головами неприятеля. Если разрывы гранат были очень высокими, то вставляли более длинные трубки. При взрыве гранат на земле использовали более короткие трубки .

12 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Надо заметить, что уже в наше время дистанционные взрыватели долгое время именовали «трубками» и это слово фигурировало в командах артиллери стов .

В 1877 году началась одна из многих Русско Турецких войн. Россия выступила на стороне балканских народов, поднявшихся на борьбу с ту рецким владычеством. Тогда нам сопутствовал успех: за полтора года бое вых действий русские войска освободили от турецкого ига значительную часть Балканского полуострова, Южную Украину, Бессарабию, Крым, Черно морское побережье Кавказа, значительную часть Грузии и Армении .

Дед Илларион в составе артиллерийского полка участвовал в захвате и обороне Шипкинского перевала. Горячие были бои: не хватало боеприпа сов, русские и болгарские солдаты страдали от недостатка воды. Лето выдалось сухое, а перевал проходил на большой высоте, где было мало источников .

Теперь на Шипке стоит памятник Свободы, сооруженный болгарами в честь совместной победы на Шипке. У этого памятника стоят стволы рус ских пушек, к одной из которых мой дед подносил ядра и гранаты более века тому назад .

В центре Москвы был сооружен памятник русским гренадерам, павшим в боях за свободу братьев болгар. Он до сих пор поражает своей художе ственностью и искренностью. Его воздвигли однополчане и семьи погибших на свои средства… В последнем сражении за перевал дед был ранен и контужен при взрыве турецкой бомбы .

Потянулись бесконечные дни по лазаретам и дорогам в далекую Россию и невероятно далекую Сибирь .

Однако, дед, хотя и стал инвалидом, сумел добраться до родной дерев ни. Встретила его жена Анастасия и односельчане, как пришельца с того света: уж очень редко возвращались тогда домой служивые люди. К тому же вернуться с такой далекой войны! Это крестьянскому воображению было просто непостижимо!

Как инвалид войны дед раз в год получал от казны небольшое (девять рублей) денежное пособие. Но семья росла, и сводить концы с концами становилось все труднее .

В это время строилась великая транссибирская железная дорога. Эта гигантская стройка велась практически без средств механизации. Главными орудиями были лом, кирка, лопата, тачка да опрокидывающаяся двуколка, запряженная мохнатой сибирской лошадкой. Многотысячную армию рабо чих составляли крестьяне окружающих губерний и волостей .

Центром стройки был Ново Николаевск. Там через полноводную широ кую Обь строился небывалый по тем временам железнодорожный мост. Сварки

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

тогда не знали. Все конструкции моста были склепаны. Клепальщики были самыми видными фигурами среди других рабочих специальностей. От качества их работы зависела и долговечность моста. Кстати, этот мост надежно служит до сих пор .

Ушли на строительство моста и железной дороги (как тогда говорили « чугунки») и сыновья Иллариона: Алексей, Иван, Михаил, Яков и Афанасий .

Впоследствии все они, кроме Михаила, стали кузнецами и жили главным образом в Ново Николаевске (Новосибирске) .

В 1888 году у деда Иллариона и бабушки Анастасии родился младший из всех братьев – Николай – мой отец .

Со временем деду и бабушке Анастасии стало не под силу выращивание огурцов и картошки для продажи в городе. Дед наловчился обжигать горш ки, которые он продавал, развозя по окрестным деревням .

В 1892 году на Томск и значительную часть Томской губернии обруши лась эпидемия холеры. Тогда же от холеры умер дед Илларион. Пятилет ний Николай остался один с матерью. Трудно сейчас сказать, почему взрослые сыновья Анастасии не помогали своей матери. Ведь все они хорошо зараба тывали на стройке .

Отец рассказывал, что они сильно бедствовали с матерью. Она была вынуждена отдавать его в наем к деревенским богатеям боронить поля за пять копеек в день. По пахоте он едва успевал за лошадью, т.к. обут и одет был в обноски взрослых .

Прошло пять трудных лет. Отец подрос, и мать отдала его в Томск к колбаснику Фомину, где он работал два года за пропитание и одежду .

Главной его обязанностью в колбасной, рассказывал отец, было бегать за водкой и тайком проносить ее рабочим, которые бражничали на работе. Хозя ин знал об этом и строго пресекал выпивки. Поймав отца с запретной покуп кой, он отбирал воду и давал вдобавок хорошую оплеуху. Придя к рабочим без водки и без денег, он также получал тумаки за нерасторопность .

От Фомина отец ушел к кузнецу Зыкову, где также долго работал за еду и одежду. Работали с шести утра до десяти вечера. Затем Зыков, видя умение и прилежание молотобойца, положил ему десять рублей в месяц. Здесь отец приобрел специальность кузнеца, которой остался верен до конца жизни .

В 1901 году у отца умирает мать. Ничто уже не связывало отца ни с Томском, ни с Батуриной и он уезжает строить Кругобайкальскую желез ную дорогу .



Недалеко от Байкала, в Нижне Удинске, тогда жил один из старших братьев отца – Афанасий Илларионович с женой Марией .

Детей у них не было, и они постоянно помогали младшему Николаю после смерти матери Анастасии. Вот они и позвали его на строительство железной дороги .

14 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Первое время он работал на станции Слюдянка, а затем на станции Амурская .

В 1904 году отец едет в Читу, где работает в железнодорожном депо. Здесь его застают события первой русской революции 1905 года. В августе этого года в железнодорожных мастерских и депо создается вооруженная рабочая дружина, в которую вступил и мой отец. 24 ноября революционные рабочие освободили политических заключенных из тюрем Читы и Акатуя .

К декабрю численность рабочей дружины достигла четырех тысяч человек .

Вскоре на всех производствах был установлен восьми часовой рабочий день и рабочий контроль .

Стала выходить большевистская газета «Забайкальский рабочий». Деятель ность правительственных учреждений была парализована .

Читинский комитет РСДРП и Совет солдатских и казачьих депутатов объявили о создании Читинской Республики. Трудовой люд ликовал, до бившись таких успехов в борьбе с царизмом, с бесправием и жестокой эксплуатацией. Но радость народа была короткой: разгромив декабрьское вооруженное восстание в Москве, царское правительство направляет про тив Читинской республики карательные отряды Рененкампфа и Меллер Закомельского. 22 января 1906 года они ворвались в город одновременно с двух сторон, и Читинская Республика пала. Тюрьмы вновь заполнились политзаключенными. Руководители Республики и ее активные деятели были повешены или расстреляны. У оставшихся на воле участников восстания власти отобрали паспорта и выдали белые билеты (в народе их называли волчьими билетами). Обладателю этого билета предписывалось в кратчай ший срок прибыть к своему постоянному месту жительства, которое ука зывалось в билете. В пути разрешалось останавливаться лишь на станциях и в деревнях не более трех суток, чтобы заработать на следующий этап пути. Проживание в городах категорически запрещалось .

Такой билет получил и отец. Добравшись до Томска, он вновь пошел работать к кузнецу Зыкову, который ценил его как хорошего помощника .

Вскоре волчий билет отец поменял на временный паспорт .

Вспоминая бурные дни Читинской Республики, отец рассказывал, как он ходил патрулировать с берданкой. Дружинники были вооружены в основном охотничьими ружьями, револьверами разных систем, включая мелкокалибер ные дамские никелированные браунинги, которыми и муху то убить было нельзя. Народ удивлялся полному отсутствию вездесущих городовых: они разбежались по домам и появлялись на людях только в гражданской одежде .

Пришло время призыва в царскую армию. Но отец имел льготу: в армии служили его старшие братья. Поэтому он был зачислен в ратники Ополче ния первого разряда. Сохранилось свидетельство, выданное отцу в 1908г,

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

что он является ратником ополчения до 1932г. На удостоверении стоит гербовая печать, в центре которой изображен Георгиевский крест с вензелем Николая II и надписью «За Веру, Царя и Отечество». Не знал тогда писарь этого Присутствия, что в 1932 году уже не будет ни веры, ни царя, что останется лишь многострадальное Отечество, народу которого внушали, что он строит свое светлое будущее .

Но вместо позолоченного царского трона была воздвигнута величествен ная красная трибуна, на которую воссел восточный деспот со своими едино мышленниками. Не знал бедный писарь, что к 1932 году его Родина покро ется густой сетью лагерей смерти и человеческого унижения, в которых он и сам сгинет, как бывший военнослужащий царской армии. Не знал он того, что сотни и сотни тысяч труженников будут названы кулаками и врагами народа и будут сосланы в сибирскую глухомань на съедение несметных полчищ болотных комаров и гнуса, на неизбежную смерть от голода и болезней. Не знал писарь, что кровь народная польется рекой от своей родной советской власти, что стон будет стоять над великой страной, что повиснет над ней черной тучей изувер Джугашвили и чудовищная машина ГПУ, страшные щупальца которого обовьются вокруг каждого человека. Никто не будет чувствовать себя в безопасности. Все будут испытывать постоянное чувство страха быть схваченным и уничтоженным .

Но все это будет позже. А пока еще доживала свои последние годы старая Россия с ее разлагающимся царским двором, где главными советни ками русского царя были его жена немка и проходимец Гришка Распутин .

Злой рок неумолимо толкал великую страну к великой трагедии: она сбро сит старого тирана и посадит себе на шею нового, неизмеримо более страш ного и коварного… Однако жизнь, как и река времени, течет без перерыва, и я возвращаюсь к рассказу о жизни моих родителей .

В 1909 году отец уезжает в Ново Николаевск, где жили и работали кузнецами его старшие братья Алексей, Михаил и Яков. Там он вступает в товарищество «Сибирский мукомол» в качестве кузнеца и масленщика при паровой мельничной машине с окладом 25 рублей в месяц. Вскоре его назначили помощником машиниста и увеличили оклад вдвое .

В это время отец познакомился с молодой крестьянской девушкой – Татьяной Александровной Сизиковой – моей мамой. Она была из рода Ячме невых, которые жили в селе Вьюны, что стоит на берегу речки этого же названия и впадает в Обь примерно в 60 ти верстах ниже Ново Николаевска .

В 1910 году молодые люди поженились, а через год у них родилась Тася – моя старшая сестра. Все складывалось у них хорошо. У главы семьи была

16 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

интересная и хорошо оплачиваемая работа. Он поставил себе цель быть вскоре машинистом паровой машины, что в те времена позволяло занимать видное место среди рабочего и служащего люда, а также сулило безбедную жизнь в быстро растущем городе .

Но все вдруг круто изменилось: отец получил сильную травму головы от удара болтами, которыми был свинчен мощный приводной ремень машины. В нарушении правил безопасности он не имел предохранительного ограждения .

Оно было снято по распоряжению администрации, превратившей машинное отделение в дополнительный склад зерна. Суд определил администрацию виновной в произошедшем несчастии. Отца вылечили и выдали солидное единовременное пособие. Медицинская комиссия признала его инвалидом второй группы. На семейном совете с участием старших братьев было решено, что в городе теперь делать нечего. У него сильно болела голова, и работать, как прежде, он уже не мог. Все согласились с тем, что отец с мамой и годовалой Тасей, переедут в Батурину – родную деревню всех братьев Ивановых, что в положении отца было очень важно .

Приехали в Батурину. Встретили их деревенские приветливо, сочувство вали отцу. Они были довольны тем, что отец стал опытным кузнецом. Он умел ковать лошадей и ремонтировать такие сложные машины, как сеялки, веялки, сепараторы .

Временно их приютил Вершинин, который в детстве дружил с отцом .

Как раз в это время продавался угловой пятистенный дом, стоявший против дома Вершинина. Отец купил его на полученное пособие по инвалидности .

Этот дом до сих пор стоит и находится в прекрасном состоянии, благодаря старанию и умению его хозяев, с которыми я иногда переписываюсь .

Соседские мужики помогли отцу поставить хозяйство, а их жены сове том и делом помогали маме по дому и уходу за годовалой Тасей .

Мама была общительной и доброй женщиной и потому в деревне ее быстро признали своей, а это так важно, когда люди живут в глухих дере веньках, где каждый знает друг друга .

Когда я, спустя более тридцати лет, приехал в Батурину, то провел несколько часов в кругу ее подруг и знакомых женщин, которые сбежа лись в наш дом, прослышав, что приехал «Танин младшенький» .

Удивительно быстро разбегаются новости в деревне, удивительно добро желательны ее жители к своим бывшим односельчанам .

У меня хранится напечатанный на машинке протокол, составленный в полицейском участке города Ново Николаевска в связи с увечьем отца. Это очень любопытный документ является живым свидетелем того далекого времени. Я его привожу дословно .

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

ПРОТОКОЛ № 20 1912 года, января 15 ого дня в Закаменский полицейский участок г. Ново Николаевска явился крестьянин Томской губернии и уезда, Спасской волости, д. Батурина Николай Илларионов Иванов, проживающий по ул. Гудимовской в доме №112, который словесно заявил следующее .

26 марта 1911 года он, Иванов, работая на мельнице «Сибирский мукомол»

помощником машиниста, дал послеобеденный гудок и пошел в отхожее место .

Назад возвращался через обоичное отделение, в котором было темно, т.к. окна отделения были завалены мешками с зерном. Между мешками оставался только узкий проход под низко нависшим приводным ремнем, оградительный футляр которого был снят. Он, Иванов, идя этим узким проходом, нагнулся под ремень, который был в действии, но выпрямился немного раньше времени, т.к. было темно. В результате стяжные винты приводного ремня нанесли ему поранение головы. Он, Иванов, был отправлен в больницу в бесчувственном состоянии .

Позднее он лечился в клинике нервных и душевных болезней Императорского Томского Университета, из которого имеет свидетельство о тяжелом увечье .

Он, Иванов, в течении десяти месяцев, находясь в болезненном состоянии, не мог заявить о случившемся полиции. Он, Иванов, в подтверждение своего заявления, просит допросить очевидцев и свидетелей происшествия .

Подписи: Николай Илларионов Иванов Околоточный надзиратель Закаменского участка г. Ново Николаевска Кривцов Опрошенный машинист мельницы – мещанин Московской губернии горо да Вереи Александр Федоров Калинин, проживающий при мельнице по ул .

Фабричной, объяснил, что 26 марта 1911 года к нему заступил помощник машиниста Иванов. Через некоторое время к нему подбежал кочегар и сказал, что Иванова поранило приводным ремнем. Когда он, Калинин, пришел, то Иванова уже положили на телегу, чтобы везти в больницу. Лицо и голова Иванова были в крови. В обоичном отделении, где поранило Иванова, было темно, т.к. окна были завалены мешками. Много мешков лежало на полу. Под приводным ремнем был оставлен узкий проход. Ремень был без футляра и находился сравнительно с ростом человека низко. Иванов, как человек высокого роста, должен был сильно нагибаться. В настоящее время означенный приводной ремень находится на той же высоте, но только заключен в футляр .

Подпись: Александр Калинин

18 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Опрошенный завальщик мельницы «Сибирский мукомол» – крестьянин Уфимской губернии, Бирского уезда, Андреевской волости Леонтий Андреев Вяткин, проживающий по улице Бийской в доме Куклина №45, объяснил, что 26 марта 1911 года он вместе с Ивановым зашел в обоичное отделение, сам стал засыпать пшеницу, а Иванов пошел в отхожее место. Минут через десять он, Вяткин, нашел Иванова лежащим под приводным ремнем в бессознательном состоянии и когда увидел кровь на голове Иванова и на полу под приводным ремнем, то понял, что Иванова поранило. Тут же он, Вяткин, известил других служащих, и Иванова отправили в больницу .

Управляющий мельницей Богатов по отправке Иванова велел кровь на полу смыть. В обоичном отделении в то время было много мешков с пшеницей, которые закрывали и окно, а потому в отделении было темно. Приводной ремень был низко и не имел футляра. Пол был завален мешками и проход оставался только под ремнем, который был скреплен железными накладками и болтами .

Они и ушибли потерпевшего Иванова. Фуражка Иванова была найдена на мешках вверху, т.к. ее отбросило силой приводного ремня .

Подписи: Леонтий Вяткин Околоточный надзиратель Кривцов С Р О Ч Н О. Настоящее дознание препровождаю Господину Мировому Судье 5 го участка Томского уезда для привлечения управляющего мельни цей «Сиб. Мукомол» К.И. Богатова к ответственности по 1494 статье Уло жения о наказаниях .

Марта 16 го дня 1912года .

Пристав Закаменского участка г. Ново Нкиолаевска

Подпись: Самарин Круглая печать с гербом Российской империи

Хочется сказать по этому поводу, что дело отца было быстро и без волокиты решено, и он получил денежное возмещение за свое увечье. А ведь он пришел в Закаменский участок полиции спустя почти год после этого печального события. Этот факт, а также и то, что отцу выдали на руки копию протокола, напечатанную вполне профессионально и грамотно, говорит о том, что уже тогда в Сибири местная администрация работала неплохо .

…Вскоре из Ново Николаевска на подводах брат отца Яков и взрослый племянник Гриша – сын старшего брата Алексея. Они привезли отцу куз нечный мех, большие тиски и наиболее сложный кузнечный инструмент: клещи,

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

бородки, гладилки, гвоздильни, плашки, метчики. С их помощью, а также с помощью соседских мужиков, отец переделал большой сарай в просторную кузницу. Вход сделали с улицы, убрав часть заплота (заплот – глухой высокий забор из плах или горбылей) .

Батуринские мужики ставили кузницу, как свою: не надо будет больше ездить за много верст к кузнецам в соседних деревнях .

Пришел момент, когда отец бросил в горн древесного угля, подложил под него сухих лучин, поджег их и стал слегка накачивать мех. Угли быстро разгорались и от них запылало жаром. Мама с Тасей на руках с радостью наблюдала, как разгорался огнь.

Вдруг она воскликнула:

– Колюша, давай сварим картошку! Не пропадать же такому жару даром!

Отцу понравилась эта мысль, и вскоре в большом чугуне весело бурлила вода, а по кузнице пошел приятный домашний запах варившейся картошки .

Так, в новой кузнице отец начал не с ковки гвоздя, а с картошки. Потом уже позже на моей памяти и в деревне, и позже в городе частенько рядом стоял законченный чугунок с каким либо варевом .

Только после того, как появился дешевый каменный уголь, от которого шел отвратительный серный дух, чугунки из кузницы исчезли .

Помогали отцу в кузнице сами заказчики: качали мех, неумело били молотом за молотобойца, что либо поддерживали. Постепенно работать в кузнице наловчилась и мама. Хлеб отец не сеял, но имел сенокос, т.к .

вскоре купил лошадь Серко, а вскоре корову и овечек. Отец особенно был рад коню. Его прежний хозяин был, видно не простой мужик: он обучил Серко многим интересным штукам. Например, если сильно закричать «Гра бят!», то он понесет и потом его трудно остановить. А грабили тогда на дороге часто: по лесам шатались беглые каторжники, которых тогда назы вали варнаками .

В 1913 году родился второй ребенок – брат Миша. Жизнь родителей в Батуриной пошла своим чередом. Но не знали родители и никто в деревне, что над ними нависли черные тучи военной грозы: первого августа 1914 года Россия вступила в первую мировую войну. Много батуринских мужиков не вернется с этой всемирной бойни. Отец избежит окопов этой бесславной войны лишь как инвалид труда .

Затем будут события февраля и октября 1917 года, жестокая гражданская война и военная интервенция, которые не обойдут стороной и нашу деревеньку:

уж очень близко она была к большому и важному Томску. Наконец, будет победа Советской власти в Томске и Томской губернии в декабре 1919 года, всего за несколько дней до моего рождения .

20 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Глава 2 Деревня Батурина

–  –  –

В то же время меня не покидают горькие думы о тех бедах, которые выпали на долю нашего поколения. В памяти вновь и вновь возникают жуткие картины насильственной коллективизации, приведшей к разрушению столетиями складывавшихся семейных родов и хозяйств, и высылке с родных мест в гиблые места миллионов людей. В итоге – нехватка продуктов питания в городах и голод в деревне. На Украине – житнице страны – вымирали целые деревни. Затем черная волна уничтожения лучших людей в руководстве страной, в науке, в армии, в народном хозяйстве, названных врагами народа. Их миллионы. Вскоре после этого чудовищные потери людей и материальных ценностей государства в трагический 1941 год и огромные потери в последующие годы долгой ожесточен ной кровопролитной войны против Гитлеровской Германии. Наконец, милли оны наших соотечественников, уничтоженных фашистами в концентрационных лагерях, миллионы погибших на каторжных работах гитлеровского рейха .

Миллионы могил с крестами, со звездой, могил безымянных и безвестных, братских могил с обелисками и без них, просто братских ям в неведомых местах, тонны пепла из крематориев Майданека и других фабрик смерти! Я не перестаю ужасаться, подумав, сколько же людей погибло! Естественно так устроена жизнь острота даже этих страшных потерь постепенно угасает. Но забыть этого нельзя!

–  –  –

Я даже косвенно и отдаленно не повинен в гибели хотя бы одной души из этого безвинно погибших и безвременно ушедших людей, но я никогда не забывал и не забываю о том, что все мы, живущие сейчас, в неоплатном долгу перед ними .

Деревня Батурина, где я родился, и по сей день стоит на правом берегу прозрачно голубой реки Томи. Ниже по реке раскинулся старинный си бирский город Томск. Жители нашей деревни с давних пор выращивали вкусные и пахучие огурцы, которые Томичи очень любили и называли «бату

22 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

ринскими». Еще наша деревня славилась белокочанной капустой и рассыпчатой картошкой. Поэтому батуринские бабы и мужики были завсег датаями городских базаров .

Когда по дороге из Томска мимо Басандайки едешь в Батурину, то с высокой горы, где дорога спускается вниз, открывается вид на бескрайнюю равнину правого низкого берега реки Томи. На переднем плане видны мно гочисленные дома большого села Коларово с высокой белокаменной церко вью посередине. Верстах пяти за Коларово просматриваются постройки нашей деревни. Далее за Батуриной, почти на горизонте, среди деревьев виднеются домики села Вершинино, где находился наш сельсовет .

Я уже говорил, что в январе 1920 года, Томск праздновал восстановление советской власти в городе и во всей Томской губернии. Отец в это время болел тифом и лежал в Томской инфекционной больнице. Поэтому мама была подолгу в городе, оставляя меня и двухлетнюю Олю на попечение старшей девятилетней дочери Таси. Семилетний Миша по прежним деревенским меркам был взрослым пареньком и уже кое что делал по хозяйству .

Мама ездила в город на санях, запрягая в них нашего коня Серко. Делала она это проворно и умеючи: в дороге у нее никогда не ослабевал супонь, гужи не сползали с оглобель, а дуга и седелка не сбивались набок. Дорога в Томск к тому времени стала безопасной: банды были ликвидированы. Однако мама ездила только днем, т.к. стаи голодных волков и при новой власти разбойничали по ночам на дорогах .

Серко был любимцем нашей семьи. Обычно он свободно гулял по дво ру, и я часто подманивал его к окну на кухне кусочком хлеба. Брал он хлеб добрыми мягкими губами, на которых росли редкие жесткие волоски .

Под полом в конюшне Серко жили маленькие зверьки, похожие на куницу .

Это были ласки, которые питались мышами и другими мелкими грызунами .

В этом смысле они были полезными. Но вреда от них было несравненно больше: по ночам они забирались в гриву Серко и так запутывали волосы, что расчесать ее потом было невозможно. Гриву приходилось отрезать, чтобы скомканные волосы не набивали холку под хомутом. Кроме того, ласки не давали Серко за ночь, как следует отдохнуть .

Эти шустрые ночные зверьки пользовались самой скверной репутацией у деревенских жителей. О них бытовали самые невероятные поверья. Вроде того, что они связаны с нечистой силой, которая и посылает их путать гривы лошадей и щекотать их по ночам .

Вторым по важности на дворе был черный гладкошерстный пес Мо ряк с белой звездочкой на груди и белыми кончиками лап. Моряк вел себя с большим достоинством и возможно считал себя на дворе первым .

Он постоянно сидел на цепи под амбаром, стоящим на высоких стойках .

На ночь его спускали на проволоку, высоко протянутую через весь двор от

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

ворот до заднего огорода. Случалось иногда, что Моряк становился вдруг мрачным и даже злобным. Отец говорил, что он может взбеситься, прилеплял к его носу кусочек вара и отпускал на волю, сняв ошейник. Счи талось, что вар на носу позволяет собаке легче перенести бешенство. Моряк тотчас убегал куда то за деревню в поля и бесследно исчезал. Примерно через две недели он возвращался домой здоровым и веселым. Он радостно прыгал на грудь то одному, то другому, норовя лизнуть в лицо. Все говорили, что собака в это время лечится травами и возвращается к хозяевам только тогда, когда почувствует себя совершенно здоровой. Видимо пес кроме травы ничего не ел, т.к. возвращался страшно истощенным: кожа да кости, как говорила мама. Возможно, он лечился не только травами, но и голодом .

Крестили меня дома. Время было смутное, и церковь не топили. Жители старались без особой нужды не выходить на улицу. Церковные служители, как и многие в деревне, уважали моего отца, и поэтому предложили исполнить этот обряд дома, в тепле. Батюшка принес большой медный крест, рясу и веничек, которым кропят ребенка при крещении. Пономарь приволок купель, похожую на глубокий таз. Мама хорошо натопила дом, приготовила угоще ние. Облачившись в ризу, батюшка приступил к делу… Моим крестным отцом стал, гостивший у нас в ту пору, брат отца Михаил Илларионович. Потом, когда я подрос, меня заставляли называть его не дядя Миша, как его звал, а крестным. Но пересилить я себя не мог, чем выводил из себя бабушку Степаниду Григорьевну – мамину мать. Немного научившись грамоте, я решил написать дяде Мише письмо.

Бабушка тут как тут:

– Пиши: «Здравствуй, дорогой крестный!» .

Я согласно киваю и пишу: «Здравствуй, дорогой Хреный!» .

Никто не стал проверять мои каракули и письмо ушло в Новосибирск. Вскоре я получил ответ. Дядя Миша благодарил меня за письмо, приглашал на лето погостить к себе. Написал он и о том, как я его назвал и как это слово следует писать. Дядя Миша был образованным человеком и требовал соблюдения условностей в обращении. С той поры у нас дома при мне дядю Мишу называли только «Хреным» .

Женщины для исполнения роли крестной матери тогда под рукой не оказалось, и батюшка великодушно разрешил быть крестной моей старшей сестре Тасе, которой тогда было десять лет .

Стал вопрос как меня назвать. И тут, я считаю, мне не повезло. К тому времени у дяди Миши был годовалый сынок, которого звали Львом. Был Лев и у старшего брата Ивана Илларионовича, который погиб два года назад во время крестьянских волнений в Колывани и его жена тетка Прасковья воспитывала сына одна .

Поэтому братья порешили, а мама согласилась назвать меня Львом, чтобы и у младшего из братьев Ивановых был свой Лев .

24 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Замечу, что в святцах для родившихся в январе мальчиков, среди других имен русская церковь рекомендует и это имя. Однако имя Лев, на мой взгляд, для русского человека вовсе не годится, и мне оно никогда не нравилось. В детстве ребятишки сочиняли разные неприятные дразнилки. Когда мы приехали в Томск, то мои новые приятели весело кричали: «Лев загрыз собаку, собака съела Льва». Складно, но не обидно. Надо сказать, что отец редко меня называл Львом. Чаще звал Ипатом, особенно, когда был в хорошем настроении. В Сибири вообще парни и мужики часто называли друг друга совсем другим именем. За глаза было только прозвище. Я эту сибирскую привычку переиначивать имя так же усвоил, и многих своих друзей называл Васей. По этой причине был такой курьез. Как то мы сидели большой компанией, где был и Володя –брат моей жены Милы. Володя был со своей подругой сердца. В разгар веселья я по привычке обратился к Володе, назвав его Васей. Володя привычно откликнулся на это имя. Сидевшая рядом подруга изменилась в лице, незаметно взяла его за руку и повела в другую комнату объясняться… Володя потом рассказывал, что пришлось показывать удостоверение личности .

Хочется рассказать о зыбках, в которых качали меня и других батуринских младенцев. В те времена в своих тесных избах сибиряки не ставили детских кроваток. Они подвешивали младенцев в зыбках, которые не занимали места .

Зыбки укреплялись на конце гибкого шеста – очепа, укрепленного к брусу полатей. Эти детали внутреннего обустройства сибирской избы перечисляют ся в иронической присказке, высмеивающей того, кто строит несбыточные планы далекой поездки: «поедешь с печи на полати, а по брусу домой». Позже в городах стали изготавливать большие пружины для зыбок, которые крепились на крюке, ввернутым в потолок. В отличие от кроваток, зыбку можно было легко и быстро сделать самому, обтянув мешковиной рамку из четырех палок и, подыскав сухой тонкий шест для очепа. К зыбке обычно привязывалась веревка с петлей на конце, в которую женщины вставляли ногу, раскачивая малыша. Руки их были свободны для другой работы, которая всегда находилась в избе с утра до темна .

Зыбка была удобна и в том случае, когда ребенок намокал: достаточно подтереть пол под зыбкой и все дела. Никакой возни с пеленками, которые в зыбке и сами быстро высохнут.

Зыбка имела еще одно ценное свойство:

ребенка в ней можно было качать, как из стороны в сторону, так и верти кально сверху вниз. При вертикальном раскачивании ребенок быстро успо каивался под воздействием ритмичной смены невесомости в верхней точке и перегрузки в нижней. Когда ребенок засыпал, его потихоньку раскачивали из стороны в сторону, поддерживая его сон. Если ребенка не с кем было оставить дома, и мать была вынуждена брать его с собой в поле или еще куда, то для быстрого и надежного усыпления, она совала ему в рот «жовку» – завернутый в тряпочку разжеванный мак. Хотя сибирский мак совсем не тот,

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

что на юге, но для ребенка было достаточно и той мизерной доли наркотика, который в нем все же есть. Как видим, уже в те далекие времена на ребенка воздействовали и невесомостью, и перегрузками, и наркотиком .

В Батуриной я прожил только до пяти с половиной лет, и в памяти моей она осталась в пределах досягаемости деревенских ребятишек моего возраста .

Деревня представляла собою два ряда домов, протянувшихся вдоль дороги .

Еще два ряда домов шли вдоль переулка, который в одну сторону вел к Томи, а в другую – к низенькой деревянной церкви и далее к кладбищу на крутой и высокой горе, за которой уже начиналась тайга .

Наш дом стоял и стоит сейчас на углу пересечения улицы и переулка .

Против нашего дома стояла покосившаяся избенка рыжего мужичка Лоба нова. Единственная комната в этом ветхом жилище была настолько мала, что ребятишки постоянно сидели на полатях. Когда мы с Олей бежали к Лобановым поиграть – это значило, что мы идем сидеть на полатях, точнее лежать, т.к. сидеть было нельзя: мешал потолок .

Макар и Орина На противоположном углу от нас стояла небольшая изба деда Макара. Она была срублена из могучих лиственниц, видимо, еще первыми батуринскими жителями: бревна нижних венцов покрылись зеленым мхом, а сама изба замет но осела и скособочилась. Дед Макар был скор на ногу и на руку, не лез в карман за словом, слыл среди деревенских великим краснобаем и любителем почудить на людях .

Вот он сидит у себя дома на лавке рядом с бочкой воды, опершись на ее крышку локтем, и кричит:

– Орина, напой!

Бессловесная, но не по годам подвижная старушка Орина, жена деда

Макара, привычно подходит к бочке и ласково говорит:

– Позволь, Макарушка!

Дед важно, как бы досадуя, что его беспричинно беспокоят, убирает ло коть.

Орина открывает крышку, зачерпывает ковшом воду и подает его деду со словами:

– Изволь, Макарушка!

Хотя все в деревне уже наизусть знали эту наивную сценку, старики ее повторяли при каждом удобном случае. Тогда мы называли соседа Макара

26 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

дедом, а ему, наверное, было не более пятидесяти. Дело в том, что все мужики тогда носили усы и бороды и с малолетства тяжело работали. Изнурительная работа и тяжелые бытовые условия быстро старили людей и поэтому старики тогда были молодыми. Недаром дед Макар любил петь озорные частушки, вроде таких:

Пропьем сестру, прогуляем брата:

Мы надеемся на то – бабушка брюхата… Частушки дед Макар обычно пел под свою старенькую гармошку с малиновым мехом. Гармошка была незатейливой однорядной с колокольчи ками. На уголках меха поблескивали металлические накладки. Но некото рые уже отскочили, углы меха размохрились и из них посвистывал воздух .

Веселой натуре Макара было мало пения и игры, и он то и дело вскакивал со скамейки и быстро ходил по кругу, приплясывая и выделывая замысло ватые коленца.

В паузах между частушками Макар продолжал играть, под держивая музыкальный такт бесконечным повтором:

–  –  –

Уставши, дед Макар обычно выкрикивал:

– Орина! Поддержи!

Орина застенчиво улыбалась, шла от шестка на круг, спрятав под фартук изуродованные еще в детстве руки .

– Ты, Макарушка, мил дружок, мне подыграй, а я спою, – и она, не ожидая мелодии, сразу начинала:

–  –  –

Орина пела славно, с большим чувством, медленно двигаясь по кругу и не замечая никого и ничего. Все молчали, завороженные словами песни, и тем как Орина пела. Даже не любивший длиннот Макар терпеливо выводил мелодию песни, резко нажимая на меха, когда Орина делала повторы. Вот кончилась грустная песня, и Макар вновь ведет веселье по знакомой ему торной дорожке .

Если Макар собрался что либо сделать по дому, то соседи об этом знали задолго. Не было другого дела, они шли к Макару помочь или просто посидеть и послушать этого веселого человека. Помнится, как Макар перекладывал трубу на своей избушке, кирпичи которой разъехались в

28 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

стороны, а некоторые давно валялись на замшелой тесовой крыше. Работа эта нехитрая, всем известная. Но Макар делает ее легко, с шутками да прибаутками. Макар чувствует себя на сцене, а мы – словно зрители в самодеятельном театре. Дед замешивает глину в помятом ведре. Долго крутит в нем палкой, пока не получается тягучий как сметана раствор .

– Сам бы ел, да деньги надо! – восклицает Макар, показывая, как глина медленно стекает с поднятой мешалки в ведро. Потом он приставляет к избуш ке сколоченную из тонких жердей лестницу и, кряхтя и причитая, лезет к развалившейся трубе. Там он разбирает остатки трубы, чистит мастерком кирпичи, не переставая смешить своих слушателей. Сложив первый ряд, дед кричит своему сыну, сидящему с нами внизу:

– Вань. Ванька!

Небольшого росточка мужичок с босыми ногами и в длинной холщовой рубахе без подпояски откликается, задирая вверх нечесаную голову:

– Чо, тять?

– Подай ишшо струменту!

– Какого, тять?

– Воды! Не знаешь, чо ли!

Иван понимающе улыбается, зачерпывает поганым туеском воду из бочки для полива огорода и лезет с ним по лесенке на крышу…

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Огненные глаза домового деревенские воспоминания Из моих детских воспоминаний ярко высвечивается пожарная машина, купленная батуринскими жителями вскладчину, которая стояла недалеко от церкви под специально сделанным для нее навесом. Рядом с навесом на столбе с перекладиной висел кусок рельса, в который били, собирая жителей на сход или еще по какой срочной надобности .

Сразу за околицей начинались посевы, а за ними шли заливные луга с возвышенностями гривами и заболоченными низинками еланями. На этих лугах были покосы. За покосами начиналось мелколесье, которое посте пенно переходило в тайгу. Темневшая вдали тайга, где хозяйничало зверье, как и незнакомый мне Томск, в противоположной стороне, были для меня одинаково чуждыми и вызывали тревогу .

Чтобы деревенский скот не потравил посевы и не уходил далеко, дерев ня по околице была обнесена сплошной изгородью из жердей. Крестьяне эту изгородь образно называли поскотиной. В местах, где поскотина пере секала дороги, сделаны жердяные ворота, которые в летнюю пору всегда закрыты. Каждому хозяину отводился свой участок поскотины, который он был обязан держать в исправности. Я несколько раз помогал отцу ремонтировать наш участок. Наиболее тяжелой была замена подгнивших кольев новыми. Делалось это без лопаты или кувалды: заостренный кол загоняли в землю, раскачивали, поднимали и снова сильным ударом загоня ли его еще глубже в землю. Чтобы земля была податливой, надо было тонкой струйкой лить воду из чайника в образовавшуюся лунку. Это делал я, вихрем летая на речку Икунину, когда чайник опоражнивался. Вот отец с силой втыкает кол в лунку. Из нее фонтаном вылетает жидкая грязь .

Домой мы возвращались страшно перепачканными .

Более грязных мужиков я видел только однажды, когда мы с отцом ездили за древесным углем к углежогам, которые работали в тайге верстах в десяти от нашей деревни. Там заготавливали дрова. Оставшиеся пни углежо ги выкорчевывали, свозили в огромные кучи и засыпали землей, оставив наверху дымоход, наподобие жерла вулкана. Затем пни поджигали, и они медленно горели, тлели без пламени. Снизу по лоткам вытекал деготь, если пни были березовыми, или смола, если пни были от хвойных деревьев .

Дегтем мазали оси телег, сбрую, сапоги, а смолой – лодки, сваи и другие деревянные изделия, защищая их от гниения. Когда куча прогорала,

30 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

землю убирали. Вместо пней громоздились страшные чудища из угля. Мужи ки крушили их тяжелыми дубинками на мелкие куски. Получившийся древес ный уголь они ссыпали в большие плетеные короба. С наступлением санного пути их везли в Томск, где его продавали кузнецам для горнов и горожанам для каминов, печек, самоваров и утюгов .

Когда углежоги дробили обуглившиеся пни, то напоминали выходцев из преисподней: на совершенно черном лице были видны лишь глаза и рот .

Труден был их хлеб и добывали они его истинно в поте лица своего… Самыми радостными событиями моего деревенского детства в те далекие времена были поездки на сенокос, по жерди, по шишки, грибы и ягоды .

Как только начинались сборы, Моряк жалобно повизгивал, бегал под амба ром взад и вперед, рвался с цепи. Но ошейник с него снимали только после того, как мы выезжали за ворота: иначе он не давал ничего делать, мешая своей суетой и радостным лаем. Спущенный с цепи, он вихрем вылетал на улицу и занимал свое место перед лошадью. У ворот поскотины подвода останавливалась. Я бежал вместе с Мишей открывать и закрывать ворота .

Моряк привычно поливал колья изгороди, а потом с деловитым видом принимался что то выцарапывать из травы. В действительности пес нервни чал и старался это скрыть. Дело было в том, что Моряк всегда бежал впереди и заметно гордился тем, что Серко и едущие на подводе следуют за ним. Но собака знала, что вскоре за поскотиной будет развилка дорог, где конь мог свернуть направо, если ехали на Лысую Гриву, или налево, если ехали на Тарганак. Моряк нашел достойный выход из этой щепетильной ситуации и никогда не ставил себя в такое положение, при котором Серко и ехавшие на подводе заметили бы, что он не знает куда бежать. Он останавливался в том месте развилки, откуда еще можно было бежать и в ту, и в другую сторону, не вызывая подозрений, что он не знает дороги .

Остановившись в этой спасительной точке он делал вид, что нюхает землю, кося при этом внимательные глаза на мелькающие копыта Серко. Как толь ко он понимал, куда они направляются, тотчас поднимал голову и, как ни в чем ни бывало, бежал вперед, набирая привычную дистанцию .

Интересно было смотреть, как Моряк делал запасы еды. Редко, но случалось, когда он наедался досыта, а в корытце оставались еще хорошие кости. Тогда он их вытаскивал и относил в сторону насколько позволяла цепь. Затем рыл передними лапами глубокую ямку, клал туда кость и… зарывал ее носом. Работал он своим носом как поросенок пятачком. Меня это очень удивило, когда я увидел это впер вые .

Я привык к тому, что наш кот Василий, выйдя во двор по большой нужде, отыскивал рыхлую землю, деловито рыл в ней ямку. Сделав свои дела, он старательно зарывал ее опять лапкой. Моряк же рыл ямку лапкой,

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

а зарывал носом. Это меня очень смешило. Казалось бы, что проще: зарыть яму лапой – быстрее и надежней. Но нет, зарывал только носом. Видимо, из уважения к тому, что зарывал .

Со временем я совершенно забыл об этом своем детском наблюдении. Но как то совсем недавно вновь увидел, как собака прятала кусок хлеба про запас, зарывая его носом. Снова мне было смешно, и я невольно вспомнил нашего Моряка и как он прятал кости на черный день .

Интересно было смотреть, как ложился Моряк, когда на улице было холодно .

На облюбованном месте он начинал крутиться, как бы догоняя свой хвост. Сделав несколько оборотов, он ложился калачиком, прикрыв нос хвостом. Другим манером ложился Трезор – наша вторая собака. У него была длинная густая шерсть (со спины он напоминал овцу), а потому не мерз в сильные морозы. Собравшись подремать, он никогда не крутился, а спокойно ложился на снег и сворачивался кольцом, как это делают северные ездовые собаки .

Как то совсем недавно я был у своих знакомых на подмосковной даче. День был жарким.

Зайдя в дом, я увидел забавную сценку: собаки Даша и Лайма спали рядышком, лежа на спине и широко разбросив лапы по сторонам… Лена и Боря – хозяева и великие любители собак и кошек – пояснили, видя мое немалое удивление:

– В жаркое время они всегда спят на спине. Так им прохладнее. Такое могут позволить только домашние собаки .

Внутренне рассмеявшись, я представил себе этих двух представительниц слабого собачьего пола спящими зимой под нашим батуринским амбаром на спине .

Но вернусь к Моряку .

Печальным был конец у этого хорошего пса. По какой то причине он стал выть по ночам. Мама сильно забеспокоилась, чаще стала подходить к нему и ласкать. Мы стали лучше кормить его. Но Моряк продолжал свои волчьи ночные песни, накликая беду на свою голову. Однажды отец с заказчиками долго «обмывали» в кузнице что то сделанное отцом и он лег спать пьяным. Услышав ночью долгий, леденящий вой Моряка, отец вскочил с кровати, схватил со стены двустволку и застрелил беднягу прямо на цепи под амбаром. Утром мы с Мишей сняли ошейник с Моряка, взяли его за передние лапы и оттащили за баню. Там Миша вырыл яму, в которую и зарыл Моряка. Я старался не плакать, т.к. Миша был невозмутим и спокоен. Можно было подумать, что он ежедневно зарывал убитых собак. Меня резко одернул, когда я, забывшись, слегка заревел .

Удивительно, но Миша был любителем расправляться с животиной. Если надо было зарезать курицу или утопить лишних котят, то отец поручал это дело

Мише со словами:

– Иди, отнеси бабушке… На их условном языке это означало “отправить на тот свет” .

32 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Курице он обычно отрубал голову и бросал на землю, чтобы посмотреть, как она, хлопая крыльями, бегает жуткими бессмысленными зигзагами. Недаром о бестолково суетящихся людях говорят: носятся как безголовые куры .

После смерти Моряка в доме долго стояла напряженная тишина. Двор осиротел. Все об этом думали, но молчали. Наконец, отец привез откуда то совсем молодую черную собачку. Это был Трезор. В отличие от гладко шерстного Моряка он был невероятно кудлатым и видел только потому, что мы постоянно выстригали ему волосы вокруг глаз. Когда отец продал дом в деревне, Трезор плыл с нами на плоту в Томск и еще много лет жил в городе .

Рассказывая о деревне, нельзя обойти нашу речку Икунину, которая вытекала из небольшого озерца под горой и, петляя, бежала к Томи отдать свою родниковую воду. Название речки созвучно с названием деревни и фамилиями попа Бартунова и пономаря Свистунова.

Поэтому деревенские рифмоплеты пустили в ход четверостишье:

Деревня Батурина, Речка Икунина .

Поп Бартун, Пономарь Свистун .

Самое интересное место на Икуниной было около деревянного мостика на четырех сваях. Этот мостик был границей моих владений, если бежать по улице в сторону города. Здесь я часто подолгу ждал, когда зазвенит знакомый поддужный колокольчик, и я увижу Серко, запряженного в дол гушку с плетеным кузовком, на которой отец и мама обычно ездили в город .

Центром притяжения для голопузой ребятни были довольно глубокие омутки, вымытые быстрой водой у мостовых опор. В них деревенские бабы обычно мочили рассохшиеся бочки и кадушки, а мы плескались, проводя теплые летние дни в веселых забавах .

Описывая Сибирь, обычно принято рассказывать о ее суровых зимах с сорокоградусными морозами. Но сибирское лето! Какое это замечательное время: долго стоит теплая сухая погода – ведро, как говорили тогда сиби ряки. Солнышко жаркое, ласковое. В воздухе неповторимый запах разно травья. Жаркие солнечные дни обычно заканчиваются тихими теплыми светлыми вечерами .

Идут погожие, июньские деньки В своей нетленной синенькой рубашке… Николай Рубцов

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Местами в размытых вешними водами берегах речки выступали слои ярко синей глины, которая напоминала размокшее мыло. Крестьяне мыли ею руки, а мы измазывали себе все лицо и тело. В своих росписях мы не повторяли индейские или африканские маски: мир для меня и моих сверстников был ограничен обыденной жизнью глухой деревушки, которая ничего этого не знала. Поэтому мы подрисовали себе лишь привычные усы, бороды, да мор щины на лице. Вообще же мы старались вымазаться до неузнаваемости, подра жая взрослым ряженым на деревенских праздниках .

Большой помехой для нас, ребятишек, были речные пиявки, которых мы очень боялись. Но особый страх нам внушали «живые волосы», которые, как все считали, могут быстро и незаметно впиться в человека. Эти змееподобные существа быстро плавали, извиваясь своим очень тонким телом. Деревенские считали, что это конские волосы, ставшие живыми от долгого лежания в воде .

Много много лет спустя я как то был под Ленинградом и купался в реке Сестре. Там я вновь увидел эти мерзкие существа, которые быстро плавали между крупных камней, прижимаясь к самому дну. Вновь я испытал непри язнь к этим тонким черным змейкам. В то же время в душе всколыхнулись родные образы речушки моего детства, которая теперь текла в таких далеких и, казалось, нереальных краях… В деревне против нашего дома жили Лобановы. С лобановскими ребя тишками – нашими одногодками – мы с Олей играли чаще всего. Когда наступали ненастье и холода, деревенская ребятня сидела безвылазно дома за неимением обуви и одежды. Когда взрослых не было дома, Лобановские ребятишки и мы с Олей начинали отчаянно маячить в окнах: мы звали их к себе, они звали к себе .

Наконец, какая либо из сторон не выдерживала, и, голоушими и босыми, по холодной грязи или даже по снегу, вихрем перебегали дорогу и тотчас забирались на полати отогреваться .

Накануне «переворота» Лобанов – рыжий суетливый мужичок – затеял строительство новой избы: старая избушка по одному окошку на сторону совсем пришла в негодность. Но до бурных событий 1917–1920 годов он успел поставить только сруб, который потом долгие годы маячил у нас перед глазами, пугая в темноте своей необжитостью .

Миша нарочно усиливал мои страхи, утверждая, по вечерам он видит горящие глаза домового то в одном, то в другом оконном проеме. На мой вопрос, почему я не вижу домового, он отвечал, что я не туда смотрю. Мне очень хотелось увидеть хозяина Лобановского дома и я часто с наступле нием сумерек упирался лбом в стекла окна и пристально вглядывался в жутковатые оконные проемы заброшенного сруба. Наконец, я увидел эти страшные огненные глаза домового, которые отчетливо помню до сих пор… Не случайно люди иногда так привыкают к разного рода небылицами своей жизни, что вспоминают и рассказывают о них как о реальных событиях .

34 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Деревенское кладбище Удивительное кладбище в нашей деревне. Оно спряталось в березовой роще на плоской вершине высокой горы с крутыми овражистыми склонами. Узким перешейком эта гора соединяется с таким же высоким коренным берегом Томи .

Выбрали это место наши батуринские предки, видимо, не желая занимать па хотные земли в низине. Кроме того, деревню и окрестные поля весной изредка топило. Этой участи кладбище на горе избегало .

В 1957 году спустя более тридцати лет после нашего переселения в Томск я посетил родные места. Обошел всю деревню, нашел памятные с детства старые дома и постройки. Поговорил со старожилами, которые помнили еще нашу семью и были рады встрече. Поднялся и на кладбищен скую гору. Кладбище я застал в ужасающем беспорядке: повсюду повалив шиеся полусгнившие кресты, многие могилы можно различить лишь по заросшим бурьяном холмикам. Немногочисленные каменные надгробия, по ставленные в прежние времена, сброшены под гору. Там они лежат в гус том чертополохе как валуны, оставшиеся от ледника забвения и беспамят ства. Были и свежие могилы со стандартными оградками и крестами, сде ланными электросварщиками. Но расположены они были как попало, вовсе не вписываясь в издревле принятый порядок захоронения на сельских клад бищах. По сохранившемуся чудом «фамильному камню», о котором мне много раз рассказывал отец, я нашел могилу своего деда Иллариона Иванова и бабушки Анастасии .

Невольно я стал размышлять о причинах заброшенности и неухоженно сти наших деревенских кладбищ. Многое, конечно, объясняется нашей бед ностью. Но ведь в старое время и деревенский народ ставил каменные кресты и памятники и соблюдал порядок на кладбищах. Главная причина этого печального обстоятельства, мне кажется, кроется в тех социальных потрясениях, которые выпали на долю русских деревень с начала этого столетия. Сперва грянула русско японская, а потом Первая мировая война. За Первой мировой потянулась долгая гражданская война. Миллионы и миллионы деревенских парней и мужиков сложили свои головы бог весть где, оставшись лежать на чужбине в бесчисленных братских могилах. Потом произошли великие потрясения 1929 1938 годов, также сорвавшие с родных мест миллионы крестьян и лишившие возможности быть похороненными у себя на родине .

Ну, а за всеми этими бедами обрушилась трагедия Великой Отечественной войны, которая выкосила не менее трети жителей каждого села и поселка .

Деревни повсеместно пришли в упадок, и оставшимся в живых было не до

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

мертвых. Ко всему этому яростная борьба с религией в первые годы после революции, привела к разрушению веками выработанных канонов и обрядов погребения. Отделенная от государства церковь уже не заботилась о кладби щах. Новым же властям не до похорон своих односельчан. Для них они перестали быть Иванами, Михаилами, Николаями, а стали кулаками, середня ками, бедняками, колхозниками. Надо было вовремя раскулачить, осудить, отобрать имущество, сослать. К тому же новые власти не знали, как следует поступать с канувшими в Лету при новом строе: не было инструкций, какими должны быть новые обряды .

Ко всему этому надо добавить неистребимую наклонность молодежи (вследствие невоспитанности) бить и крушить направо и налево все, что можно разбить и сокрушить безнаказанно. Это они изуродовали на наших кладбищах старинные памятники и надгробия, многие из которых являли собой произведение искусства .

Кладбище, кладбище... Последнее пристанище человека… Немного ты можешь рассказать о тех, кто здесь лежит, но много гово ришь о тех, кто их похоронил. По тому, как содержится кладбище, можно точно сказать, как обстоят дела у живущих…

–  –  –

В конце лета 1924 года стояла теплая погода. Дождей давно не было. Отец с моим старшим братом Мишей собрались в урочище Тарганак по жерди. Это довольно далеко от деревни, а мне еще нет и пяти. Поэтому отец сказал маме, чтобы она увела меня в огород, находившейся на заднем дворе за стенами конюшни и глухим заплотом из горбылей, чтобы я не увязался за ними. В это время он быстро запряг Серко в дроги и уже собирался выехать со двора. Я почувствовал неладное и, бросив огородные дела, кинулся к дому. И во время: Миша еще не успел открыть ворота .

Я быстро устроился на дрогах, предвкушая удовольствие дальней поездки, да еще на дрогах! Они плавно качают даже на ухабистой доро ге, где телега, по выражению мамы, всю душу вытрясет. Выехали на улицу. Миша закрыл ворота, подошел к отцу, сидевшему впереди, и они, смеясь, о чем то поговорили .

Отец тронул Серко. Тут Миша спрашивает меня:

– Ленька (он звал меня всегда только Ленькой), а куда ты будешь собирать землянику?

Я быстро понял свою оплошность. Когда отец остановил Серко, я мигом соскочил с дрог и опрометью кинулся в дом. Схватил кружку, в которую всегда собирал ягоды, и выбежал за ворота… Но наших и след простыл: вдали за поскотиной виднелось лишь относимое ветром облачко дорожной пыли… Мне показалось, что солнце погасло и рухнуло небо. Я залился горькими слезами и побежал к маме. Это была первая большая обида в моей жизни .

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Тем же летом отец все же взял меня с собой в поле косить траву на Лысой Гриве. Она заметно возвышалась среди бескрайних просторов заливных лугов по берегам Томи. Крестьяне ценили этот покос за высокий и пахучий травостой .

Запахи сибирских трав! Их по настоящему ценят те, кто когда то жил в деревне, а теперь дышит автомобильной гарью городов. Эти запахи запом нились мне навсегда и занимают важное место в ощущении Родины .

Когда через тридцать с лишним лет я приехал в Батурину, то почувство вал себя здесь своим человеком, лишь зайдя в высокие травы батуринских сенокосов.

Знакомые с детства запахи как бы говорили:

– Ты наш, чалдон, ты – частица нашего бытия!

Вечером мы сидели у небольшого костра, над которым в закопчен ном ведерке грелся чай. Когда Миша подправлял прогоревший сушняк, дым подхватывал яркие искры, и они поднимались высоко в черное небо, пока, погаснув, не исчезали. Я всегда любил неторопливые кост ры. Любил подолгу смотреть на живую, постоянно меняющуюся карти ну праздника огня .

Чем ярче горит костер, тем плотнее становится окружавшая нас темно та. Отвернувшись от огня, я вижу лишь слегка освещенные контуры пасу щегося Серко, телегу с поднятыми и связанными оглоблями и темневший конус стоящего вдали стога .

Постепенно мое лицо, грудь, колени сильно нагреваются, а спину неприят но холодит влажный ветерок с близкой реки. Я встаю, грею спину и снова сажусь к костру, вороша его длинным прутиком. Потом я отхожу в темноту и тлеющим его концом выписываю замысловатые зигзаги .

–  –  –

После чая мы идем к стогу. Он сделан в виде чума: связанные сверху тонкие жерди обложены вокруг свежим сеном .

Снизу два отверстия, через которые может пролезть человек. Я думал, что это шалаш для косарей и охотников. На самом же деле, так крестьяне метали стога из сырого сена. В таком стогу сено досыхает и стоит сухим до нового лета .

Залезаем в стог. В нем тепло: сено отдавало дневное солнышко. Отец с Мишей надергали сена, разровняли его и накрыли кошмой. И вот мы – трое мужиков – заваливаемся спать. Слышалась негромкая перекличка ночных птиц в ближних кустарниках, мирно похрумкивал и шумно фыркал Серко. Изредка доносился глухой стук его копыт и звяканье ботала, когда он делал очередной скачек на спутанных ногах. Путы не дают ему возможности уйти за ночь далеко от стоянки, а по звуку ботала его можно легко отыскать, если он забредет в высокие кустарники или опустится в низинку напиться из бочажка .

Но молодые и резвые лошади, особенно жеребцы, и на опутанных ногах могут за ночь ускакать далеко и их приходиться долго искать. Таких лошадей стреноживают: одну из задних ног привязывают к спутанным передним .

–  –  –

Неугомонный Миша еще долго возился, то и дело выползал из стога. Я подумал, что он опять ловит этих мерзких летучих мышей, разложив на траве белую тряпку. Так он часто делал в темные вечера на лужайке перед нашим домом .

Вот я слышу его громкий свистящий шепот:

– Ленька! Хочешь посмотреть на Стожары?

Я не знаю, что это такое и молча, стараясь не потревожить спящего отца, быстро выбираюсь из стога. Миша стоит с поднятой рукой, показы вая мне на скопище звезд, которое я быстро нахожу на черном небосводе .

– Это Стожары. Их еще называют Вороньим Гнездом, – говорит Миша .

Показал он мне и созвездие Большой Медведицы, которое он назвал Ков шом, и которое на ковш, действительно, походило .

Не знал я тогда, что потом много лет я буду привычным взглядом отыскивать на ночном небе созвездие с характерным расположением све тил, чтобы найти так нужную иногда Полярную звезду .

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Запомнилось образное название созвездия Стожары. Видимо, оно проис ходит от слов: сто жаров. Не забыть ошеломляющего впечатления, которое на меня произвел впервые увиденный звездный мир. До этого я видел светлое небо днем и немного потемневшее в сумерках. Потом я спал, не подозревая, как меняется облик привычного нам мира ночью! Не знал того, что только при виде грандиозного звездного купола у человека землянина возникает чувство сопричастности к всей вселенной… Едва развиднелось, а наши косцы уже вовсю махали литовками: коси коса, пока роса… Я же еще сладко спал, не ведал вовсе, какое событие меня ожидает. Про снулся мгновенно от истошного крика Миши:

– Ленька! Вставай! Аэропланы летят!

Меня как подбросило, и я пулей выскочил из стога, не успев еще продрать глаза. Спешил я не потому, что хотел посмотреть на аэропланы .

Я никогда их не видел и знал только по рассказам. Меня подхлестнул необычный голос брата .

Отец с Мишей стояли рядом, задрав головы. Они показывали руками, куда мне смотреть и возбужденно переговаривались .

Высоко в чистом небе я увидел два небольших медленно двигавшихся крестика, услышал их стрекотание. Я стоял, как завороженный, чувствуя себя участником этого невероятного события: я своими глазами вижу аэро планы, о которых было так много разговоров .

Долго провожал я взглядом невесть откуда взявшихся и неизвестно куда летевших небесных странников, пока они не растворились в мареве разгоравшегося летнего дня .

Улетели аэропланы. Вновь на сенокосе только я, Серко, отец и Миша, да родные картины лежащей окрест природы. Но где то в глубине души я чув ствовал, что в моей жизни произошло что то очень важное: гигантский купол звездного неба, ярко мерцающие в черноте ночи Стожары и люди, летящие в синеве летнего дня на крылатых машинах… Много воды утекло с той поры. Иногда, вспоминая события тех далеких лет, я уже стал сомневаться в их достоверности: действительно ли видел я тогда самолеты? Откуда было им взяться? Может это не более, как возник шие в моем детском воображении огненные глаза домового в недостроен ном лобановском доме?

Но сомнения мои были напрасными. Как то, читая мемуары одного из наших первых авиаторов, я узнал, что летом 1924 года проходил междуна родный соревновательный полет по маршруту, Париж Москва Владивосток Токио. Тогда наши самолеты с трудом, но долетели до финиша, а французы и еще, кажется, итальянские сошли с дистанции из за поломок в двигателях .

40 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Автор воспоминаний и участник этого интересного перелета писал, что его маршрут в Сибири проходил через Томск .

Значит, он прошел и через нашу деревню, наш покос на Лысой Гриве и через мое сердце… На Лысой Гриве со мной произошел смешной случай. Мы с отцом поехали туда за сеном, которым он набивал сеновал над стойлом Серко .

Для этого он брал только хорошо просушенное сено с лучших делянок покоса, где было много клевера. Запасенное на сеновале сено отец скарм ливал зимой при снежных заносах, когда к стогам в поле не подъехать, а также весной до первой травы .

Выехали за поскотину. Моряк, как обычно, бежал впереди, показывая, как ему казалось, Серко дорогу. Иногда он резко прыгал в густую траву на обочине, почуяв полевую мышку или еще какое живое существо .

Бесконечно красива полевая дорога летом в хорошую погоду! Бежит она не спеша, плавно извиваясь среди благоухающих трав, в которых на высо кой звонкой ноте непрерывно трещат кузнечики. Ветра почти нет. Тут и там поют жаворонки, неподвижно зависнув высоко над своими гнездами .

–  –  –

У дороги три колеи: две накатаны колесами, а третья между ними выбита копытами лошадей. Средняя колея обрамлена рядами высоких травинок, испачканных сверху колесной мазью. Я любил бегать по гладким колесным колеям. После дождей они были плотными и влажными, а в жаркое время покрывались толстым слоем мягкой и теплой пыли. Я то и дело спрыгивал с телеги и бежал сзади .

Часто отец, делая вид, что не заметил как я спрыгнул, подгонял Серко .

Я прибавлял ходу, потом бежал что есть силы, но расстояние до телеги не уменьшалось. Тогда я поднимал крик, боясь отстать. Серко сбавлял ход и я с радостью наваливался грудью на край телеги и усаживался на свое место .

Уставши, я с особым удовольствием предавался счастью поездки. Смотрел, как ритмично переставляет Серко задние ноги, как ладно лежит на нем сбруя, украшенная медными бляшками, как иногда он ударом хвоста сгоня ет с крупа надоедливого слепня…

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Был у отца в запасе еще один способ попугать меня: он незаметно прятался за копну, стол, угол дома, дерево, прикрывал шапкой или еще чем мягким рот и звал меня, сильно крича .

Голос его был приглушен, и мне казалось, что отец где то очень далеко .

Если это было в лесу или в поле, или еще в каком месте, я пугался и начинал усиленно крутить головой, стараясь определить где искать отца. Потом я начинал кричать и звать его. Видя, что дело идет к слезам, отец выходил из укрытия, смеясь над моим испугом. Я же радовался, что не потерялся, что отец рядом .

Иногда я таким способом попугивал сына Алика, потом дочку Наташу, а еще позже – внучку Катю, не доводя, конечно, дело до сильного испуга и слез .

Всякая забава хороша, если кончается смехом и хорошим настроением .

Приехали на место. На скошенном лугу возвышались поставленные на шими накануне приземистые копны сена .

–  –  –

Хорошо, привольно на сенокосе! Только вот по стерне босым ходить нельзя. Но спасала полевая дорога, по которой можно бегать с любой скоростью, не глядя под ноги .

Отец разнуздал Серко. Конь почувствовал облегчение, избавившись, наконец, от железных удил, мешавших ему жевать .

Затем отец ослабил чрезседельник и подпругу и бросил Серко охапку сена. Теперь конь мог свободно нагибаться к земле и жевать .

Правилам обращения и уходу за лошадьми я научился с детства и всегда их строго выполнял в Томском, Сумском и Харьковском артиллерийских училищах, где использовалась конная тяга. Эти правила записаны и в воинс

42 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

ких уставах кавалерии и артиллерии. Они особо предписывают не поить разгоряченного коня, а дать ему время остынуть. Иначе будет опой, конь выйдет из строя и будет годен лишь татарам на махан (мясо) .

Давно я не имею дела с конями. Но остро переживаю, когда вижу (в основном на телеэкране), что всадники дают возможность лошади пастись, не разнуздав ее и не ослабив подпругу. Если бы лошадь умела говорить, то она бы сказала незадачливому наезднику, что об удила она крошит коренные зубы, а затянутая подпруга больно режет живот, когда она нагибается к траве .

–  –  –

Задав Серко корму, отец взял вилы и стал брать сено из копны, ровны ми пластами укладывая его на телегу. Когда вырос хороший воз, он стал притягивать сено бастриком – длинным и прочным березовым древком .

Один конец бастрика крепился веревкой к передку телеги, а другой также веревкой протягивался к задку через кольцо .

Это кольцо крестьяне обычно делали из березового нароста – капа. От долгого употребления кольцо полировалось до блеска и по нему легко скользила веревка .

Пока отец натягивал веревку, я вскарабкался на передок, оседлав баст рик. Наконец бастрик был хорошо притянут, надежно уплотнив воз .

Когда отец закреплял конец туго натянутой веревки, деревянное кольцо вдруг лопнуло и бастрик как катапульта бросил меня вверх и вперед. Пере летев через Серко, я, к счастью, упал на соседнюю копну и заревел белугой .

Отец, видя, что все обошлось благополучно, стал меня со смехом спраши вать, как обстоят дела там, в небесах. Не в натуре сибиряков ехать и ехать по поводу случившегося, особенно тогда, когда все хорошо кончилось .

С тех пор, когда мне приходится видеть возы с сеном, я невольно вспоминаю жаркое лето на батуринских покосах, неповторимые запахи подсыхающей скошенной травы и свой полет верхом на бастрике…

–  –  –

Я уже рассказывал о радостях сенокосной поры. Приятно было прока титься на телеге, а еще лучше – на долгушке или на дрогах по полевой дороге среди цветущего разнотравья в лучшую пору сибирского лета! А сколько было удовольствия ночевать в свежесметанных стогах! Проехаться на подхваченной снизу веревкой копне, которую Серко волочет к жердяно му остову будущего стога .

Праздниками были и поездки за черемухой, брусникой, черникой, кали ной. Возвращались домой с полными корзинами, которыми заставляли все свободные места на телеге и ещё держали на коленях. Когда ездили за черемухой, то рты и руки у всех были черными, и это делало нас очень похожими друг на друга. Черемуху сушили, бруснику мочили, из черники варили варенье, а калину парили и потом пекли с нею пироги .

Большую радость доставляли и поездки по грибы. Все особенно любили собирать рыжики. Их засаливали и ставили в погреб. Рыжики необыкновенно быстро солятся. Если с вечера их уложить слоями в кадушку, слегка присали вая каждый слой, и придавить камнем, то утром они уже готовы .

Сенокос, ягоды, грибы – все это прекрасно. Но поехать шишковать – это ни с чем не сравнимо! Вся деревня три четыре года с нетерпением ждет урожая кедровых орехов. Кедр у сибиряков исстари пользуется особым уважением. Они его берегут, несмотря на то, что в их натуре с давних пор утвердилась привычка полного пренебрежения к окружающей их дикой природе: всего кругом всегда было много, и мысль о бережливости не возникала. Но даже самые бесшабашные не осмеливались спилить кедр для того, чтобы обобрать с него шишки, как, бывало, не задумываясь делали с черемухой ради ее ягоды .

О кедре сибиряки знали все подробности. Особенно много разговоров о нем было во время шишкобоя, когда оставались в кедровом лесу не сколько дней .

Живет кедр около ста пятидесяти лет. Плодоносит лишь в расцвете своих сил, в возрасте двадцати семидесяти лет. Шишки зреют два года. Созрев примерно в конце августа, падают на землю не раскрываясь. Природа плохо

44 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

позаботилась о самосеве кедра. Береза, например, разбрасывает по ветру милли оны своих зрелых семян. Не случайно брошенные поля, неудобья, канавы зарастают главным образом березой. Часто молодые березки мы видим в рассе линах скал, на стенах и балконах старых кирпичных построек .

К счастью, у кедра есть невольные помощники – это птички кедровки. Они питаются спелыми орехами и, наевшись вдоволь, начинают прятать орехи про запас в землю на полянах и гарях – там, где можно без помех летать. Не все зерна они потом находят. Спелые же орешки, оказавшись в земле, быстро прорастают. Появляются слабые побеги, которые только через двадцать тридцать лет станут плодоносными кедрами .

Кедровые орехи очень вкусны и питательны. Ими кормятся белки и бурундуки. Любят лакомиться орешками соболи и куницы. А еще это основная пища для небольших птичек – зимородков – в холодную сибирс кую зиму, когда у них появляются птенцы. Эти птицы так приспособились к кедру, что выводят птенцов в лютый мороз, когда на кедрах висит еще много неопавших шишек и есть чем питаться самим и кормить своих малы шей. Зимо родки: родящие зимой .

Осенью 1924 года на кедровые шишки выдался богатый урожай. Уже в середине лета многие батуринские мужики побывали в кедровых лесах и привезли хорошие вести .

– Шишки, Ларивоныч, видимо невидимо! – возбужденно рассказывал отцу обычно молчаливый и уравновешенный сосед Вершинин. Он только что вернулся из тайги, куда ездил к своему брату, жившему на глухой заимке .

– С хорошего кедра не мене пяти кулей можно взять, – убежденно закончил Вершинин .

Подходил к концу сухой и солнечный август. По вечерам, когда встре чали Беляну с выгона, становилось уже зябко. В доме все чаще слышались разговоры о том, когда же лучше ехать шишковать. Поедешь рано – шиш ка будет неспелой: зеленоватой, крепкой и очень смолистой. Да и сбить ее с кедра будет трудно. Опоздаешь – много спелых шишек попадает на землю, и их соберут более удачливые шишкобои .

Наконец, решено было ехать шишковать. С нами собирались ехать Вер шинин с женой и приятель отца Кузовлев со своей многочисленной семьей на двух подводах. Еще Лобанов с женой и старшим сыном. У деда Макара лошади не было, но не взять по шишки его было нельзя – хороший и веселый человек .

Жить несколько дней в глухой тайге далеко от дома в одиночку никто не решался. Потому обычно собирались компаниями в несколько подвод и брали с собой ружья .

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

К шишкобою готовились основательно: починили кули, подправили боль шие решета для отсеивания орехов, из листов кровельного железа отец сделал большие противени со множеством дырок для прожаривания шишек над костром. В аршинном березовом швырке* отец продолбил круглое отверстие .

Потом в лесу он срубит тонкую сосенку и сделает из нее длинную рукоятку .

Получится огромный деревянный молот, которым будут бить по кедру, сбивая с него шишки .

Утром, лишь начало светать, наши четыре подводы выкатились за ворота поскотины. Мы ехали всей семьей в сопровождении Трезора. Его никак не устраивало то, что Серко трусил за телегой Вершинина, и Трезору приходи лось бежать сбоку, а не впереди, как обычно. Вскоре проехали заросли моло дого березняка и осинника, за которыми открывалось урочище Тарганак. За урочищем дорогу обступил высокий сосновый лес: начиналась коренная тайга .

У прозрачной речушки с обрывистыми берегами мы сделали привал .

Дали лошадям немного отдохнуть. В туеса и лагушки набрали свежей водички, слегка перекусили («заморили червячка») и двинулись дальше .

День был уже в разгаре, когда показалась темная зелень Ближнего Кед рача. Здесь решили сделать остановку, чтобы пообедать и изготовить молоты и прислоны.** Быстро развели общий костер и стали разогре вать еду и кипятить чай .

Я пошел с отцом и Мишей осматривать кедры, которые я видел первый раз в жизни. На кедрах висели редкие шишки .

– Не было шишек, и это не шишки! – ворчал отец. – Здесь уже до нас побывали и посбивали шишки ещё зелеными. Ну и народ: рубит сук, на котором сидит. Зачем им эти зеленые шишки? Одна смола и неспелые зерна .

После обеда отец соорудил большой молот и срубил небольшую сосну для прислона. Решили проверить, как дело пойдет с молотом. Вот отец с мамой и дедом Макаром высоко подняли его за рукоятку и двинулись к большому кедру. Они выбрали место, где ветвей было поменьше, и стали наносить сильные удары по стволу. Попадали редкие шишки. Орина шуст ро бегала и собирала их в мешок .

– Ну, хватит, – сказал отец. – Молот хорош. Нужны только кедры со спелыми шишками, и дело пойдет!

– Ларивоныч, – засуетился Макар. – Теперича надоть проверить справ ность прислона .

– А что его проверять? Бревно оно и есть бревно .

* Швырок – круглое полено ** Прислон – небольшое бревно, торцом которого ударяют по кедру, сбивая с него шишки

46 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

– Не скажи, Ларивоныч, не скажи! Надоть непременно спробовать. Вдруг не та механика получилась!

Все засмеялись и двинулись к прислону, лежавшему в сторонке. Они втро ем подняли тяжелое сырое бревёшко, поднесли его к другому кедру и, раска чивая, сильно ударили по стволу несколько раз. После каждого удара с кедра слетало несколько шишек, гулко ударяясь о плотную землю. Мне очень хо телось побыстрее схватить шишку, но мама отгоняла меня в сторону, чтобы шишки не разбили голову. Сами же шишкобои, чтобы уберечься, обычно надевали шапки или заматывали головы толстыми платками .

Когда наши компаньоны также закончили изготовление молотов и присло нов, обоз вновь двинулся в путь. Вскоре передняя телега Вершинина свернула с торной дороги, которая вела к Дальнему Кедрачу. Теперь мы ехали по едва заметной колее от давно проезжавших здесь редких телег. Это была тайная дорога, которую знал только Вершинин и которая вела к Медвежьей Пади. За нею нахо дился кедровник, усыпанный, по словам Вершинина, ядреными спелыми шишками. Четыре года назад он набил их здесь столько, сколько мог увезти .

Свернув на заветную дорогу, все мы невольно притихли. Уже никто не перекликался и громко не говорил. Были слышны лишь пофыркиванье лошадей да глухое постукивание хорошо смазанных колес. Кому неведомо состояние человека, который пошел по грибы, ягоды или за зверем и, наконец, приближается к заветному месту, где его ждет большая удача? Мне это чувство хорошо знакомо. Особенно я волновался на охоте, «скрадывая» дичь: сердце готово выскочить из груди, и я ничего не могу с ним поделать. Видимо, тогда в человеке просыпается первобытный охотник, для которого вопрос «убить или не убить» часто был равносилен вопросу «быть или не быть»: для другого такого счастливого случая у него могло не хватить оставшихся сил, да и это копье могло быть последним .

Чем дальше вглубь тайги продвигался наш обоз, тем она становилась гуще и темнее. Ко мне потихоньку подбирался страх, и я плотнее прижался к маме. Она крепко обняла меня теплой рукой .

– Не бойся, Львишка! Здесь никого нет, – сказала тихо мама. – Видишь:

только одни кедровки. Сейчас набьем шишек, и я тебе нашелушу орешков .

Свеженькие то они очень вкусные .

Вершинин время от времени останавливал своего Буланого и шел вперед, отыскивая исчезнувшую вдруг дорогу. Порой встречались упавшие поперек пути деревья, и мужики, кряхтя и чертыхаясь, брались за пилы и топоры .

Приехали на место, когда уже смеркалось. Вершинин нашел поляну, где он провел три дня, шишкуя здесь в двадцатом году: хорошо было заметно заросшее буйной зеленью старое кострище и полуистлевшие палки шалаша .

Первым делом быстро обежали росшие вблизи кедры и остались доволь ны: на всех было много крупных спелых шишек. Потом поставили телеги по

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

большому кругу оглоблями к центру. Распрягли лошадей и привязали на длинных поводах, чтобы они могли пастись. Оглобли подняли вверх и стяну ли чреcседельники. Так они не намокнут в случае дождя, а накинутые на них дерюги или брезенты становятся удобными балаганами для ночевки и отды ха .

Места для костров подготовили между телегами. Таким образом, ночью, когда могут появиться волки, люди и лошади будут находиться в безопас ном кольце из огня и телег. Такой порядок ночлега выработан сибиряками с незапамятных времен, и они его строго придерживаются. Так же органи зуется ночевка и в степи .

Закончив со стоянкой, каждая семья направилась бить шишки прямо от своей телеги: кругом стояли хорошие кедры, усыпанные шишками. Присматривать за стоянкой осталась Орина, которая уже суетилась по хозяйству у телег Кузовлевых. Ей приготовили своеобразный барабан – перевернутое ведро, в которое она должна была стучать палкой в случае какой беды. Оставили и при вязанного к телеге Трезора, который отчаянно рвался и скулил, когда мы уходили в лес .

Макар шел впереди, минуя кедры с массой шишек.

Недоуменный вопрос отца и мамы он упредил:

– Мы, Танюша, зайдем глубчее и почнем бить к стоянке: когда стемнеет – мы будем у костров, а не в тайге. А ить в глухом от лесу, да в темноте, и волки могут сожрать в одночасье, – закончил Макар изложение своей стратегии .

Все молча согласились. У меня же еще долго дыбились волосы от страха, который нагнал на меня Макар, так просто сказавши, что нас могут съесть волки .

Кого кого, а волков деревенские ребятишки боялись пуще смерти: нас ими постоянно пугали, да и тревожные слухи о нападении этих страшных хищников то и дело проносились по деревне, обрастая все более страшными подробностя ми .

Удивительным был человеком этот наш сосед дед Макар. Он был умен, имел большой житейский опыт, всячески помогал людям, давал им дельные советы, если возникала какая трудность. Но своего крепкого хозяйства он так и не нажил. Был он истинным бессребреником. Все деревенские уважали и любили его за бескорыстие, за острый язык, за легкий и смешливый характер, за умение пошутить там, где, казалось, нависла большая беда и было не до смеха .

Пройдя шагов сто вглубь кедрача, наша группа остановилась, бросив на землю прислон.

Отец поплевал на руки и бодро сказал:

– Начнем с Богом!

Отец, Макар и мама втроем подняли деревянный молот и стали бить по стволу облюбованного кедра. Мы с Тасей, Олей и Мишей встали в сторонке вокруг кедра и запоминали, куда падают шишки. Потом наши бойцы стали бить по другому дереву, а мы кинулись разыскивать добычу .

48 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Устав орудовать молотом, наша троица взялась за прислон, удары которым были хотя и менее эффективны, но не требовали таких усилий, как битье моло том .

В лесу стояла полная тишина и воздух был неподвижен: ни малейшего дуновения ветерка, как это обычно бывает летом в хорошую погоду перед наступлением вечерних сумерек. Поэтому усердно работавшие шишкобои вскоре вспотели, то и дело смахивали с лица крупные капли пота. Но шишек было мало, и они сумели набить лишь три куля, когда уже сильно стемнело и надо было возвращаться на стоянку .

– Завтра шишки будут спелее, да и день весь наш, – подбадривал компанию дед Макар, неся на плече туго набитый куль .

– Эка тяжесть, – повторяла мама, также неся шишки. – А обшелу шишь да просеешь, и ведра орехов не будет!

Я брел за мамой, постоянно спотыкаясь о сучья и коряги: мое внимание было поглощено шишкой, крепкие и смолистые чешуйки которой я отдирал зубами и выгрызал орехи .

Когда мы подошли к стоянке, там уже ярко горел костер, разведенный Ориной у телег Кузовлевых. От костра пахнуло чем то вкусным, от чего на меня нахлынула и накрыла с головой вязкая волна голода. Я уже не мог ни о чем думать, кроме как о том, чтобы побыстрее и побольше поесть что дадут. Мама позаимствовала огонька у Орины и заторопилась с разведени ем своего костра, для которого Миша уже принес большую охапку сушня ка. Но, несмотря на голод, я остался у костра Кузовлевых, где было тепло и интересно: они уже начали прожигать первые шишки, от чего вокруг распространился приятный запах, напоминавший аромат свежеиспеченного хлеба. Разогретые в противне, шишки из твердых и зеленоватых становились мягкими и красноватыми, и на них уже не было этой страшно липучей смолы .

Горячие шишки высыпали на дерюгу и стали разбивать их на чурбачке небольшим деревянным вальком. После этого орехи легко вышелушивались .

Оставшаяся от шишек мягкая и теплая вкусная мякоть сама просилась в рот, и я ее с удовольствием жевал. Добрая душа тетя Марья – жена Кузовлева – насыпала мне в карман еще теплых орехов, и я побежал к своему костру. Здесь также кипела работа: отец прожигал шишки, Миша разбивал их, Тася и Оля шелушили, а мама просеивала орехи. Я стал помогать маме собирать их и ссыпать в мешок .

Свет четырех больших костров хорошо освещал всю поляну и кедры, стоявшие вокруг сплошной стеной. Тайга за кедрами вовсе скрылась в густой тьме, и мне порой казалось, что мы стоим в поле, а вокруг плотным кольцом в один ряд стоят большие деревья .

Дед Макар, помогавший нам с шишками, вдруг закричал на всю поляну:

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

– Бабоньки! Не пора ли кормить мужиков? Уже ночь на дворе!

От костров весело и дружно отозвались, и вскоре все принялись за ужин .

Подкрепившись, взрослые вновь взялись за шишки, а нас с Олей мама уложила спать в наскоро сооруженном балаганчике под оглоблями телеги .

Мы лежали на сене, застланном кошмой, укрывшись лоскутным одеялом .

Под головы, чтобы было повыше, были подсунуты хомут и седелка. В щели дырявого брезента проникали веселые зайчики от костров, вносив шие в наше убежище уют и отгонявшие страхи. Тем более, совсем рядом были слышны голоса родителей и соседей .

Оля старше меня на два года. Она была великая любительница погово рить и посмеяться по любому поводу и просто так. Вот и теперь она без конца тараторила, а я больше слушал и ограничивался короткими реплика ми и согласным мычанием: рот был занят орехами, которые я быстро и без остановки щелкал. Мне нравилось, что не попадало ни одного гнилого, который обычно портит все дело: приходится выплевывать вместе с ним и те хорошие, которые успел разжевать, но не проглотил .

На свету гнилой орех легко отличить: на его тупом конце уже не горит ярким огоньком веселый глазок. В темноте же этого не увидишь, приходится разжевывать все ядрышки подряд. Гнилой орех сразу почув ствуешь по скверному вкусу, после которого приходится долго отплевы ваться .

Я, как и все деревенские ребята, с раннего детства научился быстро, по сибирски, щелкать орехи. Это – целое искусство, которое я постараюсь опи сать .

Берешь орех и убеждаешься, что у него на торце есть яркий глазок. Потом кладешь орех боком на нижние передние зубы тупым концом в рот, упираешься в торец ореха кончиком языка и слегка сжимаешь зубы так, чтобы скорлупка ореха прогнулась и надтреснула. После этого поворачиваешь орех другим боком и повторяешь описанную операцию. При втором сжатии передних зубов скор лупка ореха лопается пополам, а зернышко остается целым. В умении вовремя остановить сжатие передних зубов (после того, как лопнет скорлупка) и состоит суть искусства быстро щелкать орехи. Немногие умеют это делать и часто переку сывают ядрышко пополам. Эти две половинки или выбрасывай, или доставай из скорлупок английской булавкой. (Именно английской! Обычную булавку или иголку детям никогда не давали, т.к. они их могут нечаянно проглотить) .

Итак, два быстрых нажима передними зубами. На кончике языка остается отскочившая половинка скорлупки. Ее мы быстро выплевываем, а передними зубами осторожно вытаскиваем ядрышко и отправляем его на коренные зубы .

К большому сожалению, на кончике языка рано или поздно появляется типун .

Приходится разгрызать орехи боковыми зубами, но это уже совсем не то .

50 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Насмеявшись, наговорившись и нащелкавшись орехов, мы с Олей крепко заснули. Я словно провалился в темную безмолвную бездну… Когда я проснулся, Оли уже не было. Вылез из балагана, жмурясь от ярко светившего солнышка. Кони лениво пощипывали траву. Трезор, натянув цепь, неотрывно смотрел в лес, куда ушли наши, иногда тихонько повизгивая и перебирая передними лапами. Я погладил Трезорку и пошел к тлеющему кос тру Кузовлевых, у которого жена Макара, сидя на бревнышке, шелушила шишки .

– Ну, Ленчик, пока ты спал, сколь чудес надеялось! – приветствовала меня весело тетка Орина. – Посмотри тка вокруг: везде шишки валяются .

Уж под утро, – продолжала она рассказ, – тайга вдруг эндак загудела, дерева закачались. По всем приметам ураган налетел. Кони заржали, стали рваться с привязи. Все повыскакивали из балаганов. Ларивоныч, так тот с ружьем выскочил! – округлила глаза тетка Орина – Боязно, боязно эндак стало… Постояли мы. Погода еще поиграла, дождь покрапал, а потом все стихло. И мы успокоились. Подбросили в костры сушняка, помолились и легли спать. Утром встали – и глазам не верим: вся земля в шишках .

Теперича вот все молота и прислоны побросали и знай кули шишками набивают. Ваши под ближними кедрами в одночасье три куля набрали .

Эвон у телеги стоят. Вот покормлю тебя кашей, и бежи своим помогать. Я тебя провожу, – закончила тетка Орина свой рассказ о тревожной ночи .

Так внезапная непогода оказала нам тогда большую услугу. Мы провели в тайге еще два дня, прожаривая и шелуша шишки, отсеивая орехи. При такой удаче никто не хотел везти домой сырые шишки: орехи занимали в десять раз меньше места и везти их не составляло труда. Наконец, наступил тот момент, когда все устали и всем все надоело. От шелушения горячих шишек на паль цах появились болезненные мозоли. Дружно решили, что пора ехать домой .

Утром в день отъезда встали пораньше. Развели общий костер и согрели ведро чая. У всех было приподнятое настроение: везли домой так много чистых орехов!

– Знатно, знатно ноне отшишковались! – повторял то и дело дед Ма кар, шумно втягивая горячий чай из большой глиняной чашки сквозь уз кую щель вытянутых губ .

– Сколь живу в Батуриной, да и от стариков не слыхивал, чтобы вот так пофартило, – поддержал Макара обычно молчавший Вершинин.Не удер жалась с советом обстоятельная и деловая, под стать мужу, жена Вершинина:

– Теперича одна забота – сохранить это богачество. Не могите и думать держать в кулях сырые орехи: в два три дни сопреют. Их надобно не мешкая прокалить. Еще денька три придется покорячиться. Но зато кале ные орешки в сухом от месте с годик, а то и боле могут простоять. Да и

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

скус у них очинно хорош, у каленых то! – закончила она, причмокнув и уставившись на Макара, ожидая его поддержки .

– Твоя правда, соседка! Тока калить орехи надоть с головой: перекалишь – сожгешь, не докалишь – сопреют. Надоть калить и пробовать, калить и пробо вать .

– Ну, поехали с орехами,* – громко сказал отец, вставая. Все засобирались .

Наш лагерь стал быстро разрушаться и теперь скорее напоминал потревоженный муравейник.Солнышко уже пошло на закат, когда мы приехали домой. Беляна услыхала свою хозяйку и трубно мычала: она соскучилась по маме и не давалась доить соседке, которую мама просила присмотреть за хозяйством, пока мы были в тайге. Отец с Мишей распрягли Серко, перетаскали мешки с орехами в дом и пошли в кузницу. Мама с Тасей принялись растапливать русскую печь. Мы с Олей насыпали на обеденном столе две одинаковых кучки орехов и принялись их щелкать наперегонки .

Мне из той поездки хорошо запомнилось облегчение, которое я подсозна тельно ощутил, когда наконец кончилась тайга и мы выехали на открытый простор со светлыми перелесками. Я снова попал в родную обстановку, и из моей души исчезли страхи, которые то и дело одолевали, пока нас окружал глухой лес…

–  –  –

Было раннее лето 1925 года. Прошло уже тринадцать лет, как отец с мамой и годовалой Тасей переехали после увечья отца из Ново Николаевска в родную деревню деда Иллариона и бабушки Анастасии. В этой деревне родился отец и все его многочисленные братья, а также родились Миша, Оля и я .

К этому времени Тася стала уже стройной красивой девушкой. Три зимы она прожила в Томске, учась в средней школе. Приютили ее знакомые родителей – супруги Гриченковы. Тасю догонял двенадцатилетний Миша, закончивший батуринскую трехлетку. Сама жизнь подталкивала нашу се мью снова в город. Теперь уже в Томск .

*«Поехали с орехами» – часто употребляемая в Сибири фраза, которую обычно произносят перед тем, как тронуться в путь .

52 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Особенно хотел уехать отец. В разговорах с мамой он часто вспоминал братьев кузнецов, которые жили в Ново Николаевске и хорошо зарабатывали .

– А какой прок от кузницы в деревне? – задавал он давно знакомый маме вопрос. – Паять деду Макару дырявые ведра?!

Новая экономическая политика побуждала к активной деятельности и на ших батуринских мужиков: их соблазняли льготы, которые давало государ ство мелким предпринимателям. Отец был среди тех, кто связывал с этой политикой надежды побольше зарабатывать, получше жить, дать детям обра зование. Особенно его прельщало то, что в городе он получит бесплатный патент для работы в своей кузнице, как инвалид труда. Одним словом, идея переезда в город вызрела окончательно. Ей посвящались короткие летние вечера за столом с подвешенной над ним яркой семилинейной керосиновой лампой .

О своих планах переезда в город родители поделились со всеми знако мыми в городе. Вскоре они присмотрели для нас небольшой двухэтажный флигель, стоявший посредине большого двора по улице Знаменской, кото рая проходила вблизи берега Томи .

До революции этот флигель был частью большой двухдомовой усадьбы, принадлежавшей богатому томскому домовладельцу Непомнящему. Потом дома перешли к двум разным хозяевам, и огромный двор усадьбы раздели ли пополам. Флигель приобрела Кайдалова Глафира Федоровна, сделав его доходным домом. Со своей взрослой дочерью Лизой она занимала полови ну верхнего этажа. Вторую половину она сдавала часовщику Маркову, который держал там большую мастерскую. Поперек всего помещения он соорудил прилавок, около которого принимал клиентов, а все стены заве сил стенными часами самых невообразимых форм и размеров .

Особенно интересно там было в полдень, когда все часы на свой лад долго отбивали время. Я это помню хорошо, так как Марков убрал свою мас терскую примерно через месяц, после того как мы переехали в город и все это время ютились на кухне .

Одну квартиру внизу Кайдалова сдавала Шелудякову – инвалиду русско японской войны, – артиллеристу из крепости Порт Артур. В комнате у Шелудяковых над комодом висела большая фотография, где он в составе при слуги стоял у огромной крепостной пушки, обнесенной толстой цепью на низеньких чугунных столбиках. Я удивлялся невероятному размеру орудия по сравнению с людьми, которые из нее стреляли и обслуживали. Работал Шелудя ков ночным сторожем, обходя наш квартал с деревянной колотушкой, которая напоминала пустой валек для белья .

Вторую квартиру внизу снимал Никифоров Петр Иванович, умеющий складно писать всякие заявления и бумаги .

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Отец с мамой быстро съездили в город и посмотрели флигель. Он им очень понравился. Они поговорили с хозяйкой, договорились о цене, дали ей задаток и обязались купить дом не позже середины лета .

Вернулись родители домой уже далеко за полночь. Утром, когда я про снулся, в доме во всю шли разговоры о флигеле в Томске. Отца все спра шивали, почему дом называется флигелем (все говорили «фригель»), но он сам не знал. Как я потом понял, что это незнакомое слово ему нравилось, так как придавало приобретаемому дому оттенок таинственности .

С того момента в нашей семье воцарилась суета. Под натиском еще неясных планов переезда в город рушился установившийся за долгие годы порядок деревенской жизни. Родители стали срочно искать, кому продать свой дом. К счастью, покупатель быстро нашелся. Это был зажиточный крес тьянин из деревни Ипатово. Когда сошлись с ним в цене, оказалось, что дом в городе стоил вдвое дороже. Тогда отец договорился с покупателем, что про даст ему Серко со всей упряжью, телегой, кошевой и санями, а также корову и овечек. Серко и корову Беляну я считал членами нашей семьи и потому ужаснулся, услышав, что их собираются продать вместе с домом. Радовало лишь то, что Трезора и огромного сибирского кота Василия твердо обещали взять с собой в Томск. Мне пять с половиной. Пользы в доме от меня никакой .

Поэтому я совершенно свободен и могу бегать за родителями, прислушиваясь с кем и о чем они говорят. Я не все понимал, но всегда безошибочно догадывал ся, когда дела у них шли, а когда во что то упирались. Вначале они сильно уперлись в то, что и в случае продажи нашей живности и хозяйства, денег на покупку дома все же не хватает. Я успел загореться желанием уехать в город и потому нехватку денег воспринял близко к сердцу. Однако, вскоре появилась надежда: в разговорах родителей замелькало новое и непонятное мне слово векселя, которые могли заменить недостающие деньги. Вначале они мне представлялись вроде упитанных добрых ангелов, которых я много раз видел на картинках из журналов, наклеенных на внутренней стороне маминого сундука. Только после того, как я много раз прослушал способ использования векселей, они стали мне представляться красивыми бумагами, которые могут все .

Наконец, я понял простой план родителей: вместо недостающих денег отец даст векселя, которые обязуется выкупить в течение двух лет .

Для того, чтобы хозяйка флигеля согласилась с этим планом, Серко дважды катал отца в город, пробегая большую часть из двадцати верст ры сью. Только благодаря хорошему отдыху и вдоволь задаваемому овсу, Серко сохранял в это тяжелое для него лето необходимую резвость .

Трезор же стал заметно сдавать: он сильно переживал, что его переста ли брать в поездки. Каждый раз, когда дрожки выезжали за ворота, он подолгу жалобно визжал и рвался с цепи. Носил еду Трезору только я .

54 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Носил два раза в день Это была моя обязанность по дому. Трезор был постоянно голоден и потому с жадностью набрасывался на кости, суп и вообще на все, что я ему вываливал из миски в деревянное корытце, которое было всегда чисто вылизано .

Я хорошо знал, что с Трезоркой можно было играть, если он в тот момент не ел. Но стоило ему что либо дать, как надо было быстро отбегать в сторону: при попытке приблизиться к нему он скалил зубы и угрожающе рычал. Можно было не сомневаться, что, он может укусить и своего кор мильца .

Невольно вспоминается 1949 год, когда мы с Милой, Аликом и Наташей отдыхали на Черном море, в Адлере. Во дворе соседнего дома жил пес. Алик иногда кормил его, бросая еду между кольями ограды. Однажды он положил еду собаке рядом с оградой, задумав погладить ее. Не успел он и дотронуться до головы, как собака схватила его за руку и сильно покусала. Потом я водил его в больницу, где ему делали болезненные уколы от бешенства. Только домашних закормленных теперешних собак можно гладить во время еды, если они, конечно, будут есть то, что вы им дадите.

Ведь если дать им кусок хлеба, то они его поню хают, а потом поднимут голову и презрительно оглядят вас с ног до головы:

откуда, мол, ты взялся с такой едой!

Как то у дверей магазина «Диета» я видел спящую собаку, у носа кото рой лежал большой кусок колбасы. Как же человек может поставить с ног на голову жизнь своих четвероногих друзей!

Так вот, я говорю, что Трезорка стал терять аппетит, видя, что Серко один без него стал возить отца. Я с удивлением стал замечать, что он уже не накидывался на еду, а в корытце еще кое что оставалось .

Когда покупка дома была, по выражению отца, на мази (понимал это я буквально, припомнив, как однажды мужики легко передвинули сруб дома по слегам, смазанным дегтем), неожиданно свалилась новая напасть: оказа лось, что векселя должны быть подписаны поручителем – солидным чело веком, который бы обязался уплатить деньги по этим векселям, если отец не сможет их выкупить в течение двух лет. Снова в доме тревога, снова хлопоты, снова Серко мчит в город, носится по его улицам в поисках поручителя. Скоро кончается обещанный хозяйке дома срок его покупки и задаток пропадет, как с воза упадет .

– А сколько бы овса можно было купить на эти деньги! – наверное думает Серко, крупной рысью отмахивая очередной квартал города .

Только кот Василий, корова Беляна да пять овечек, которых я не отли чал друг от друга, продолжали спокойно жить. Их спасало полное неведение о предстоящих больших переменах в их судьбе. Беляна безвыходно находи лась в стайке, где ее поили, кормили, доили и где она теребила из ясель душистое сено, сброшенное отцом с сеновала. Овец с раннего утра выгоняли

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

на улицу. Возвращались они к вечеру в плотной кольчуге из репейников, оглашая двор громким бессмысленным блеянием. Мне казалось тогда и кажется теперь, что овцы не кричат, а передразнивают друг друга .

Кот Василий ничего не знал потому, что по ночам занимался мышами, а днем, как персидский хан, дремал на солнышке. Кот Василий был у нас всеобщим любимцем и потому чувствовал себя дома этаким хозяином .

К слову расскажу, какой сюрприз этот “хозяин” преподнес нам под новый 1926 год, который мы встречали уже в Томске. Зимой у нас обычно топилась русская печь, стоявшая посредине дома и делившая его на кухню и две комнаты .

Только в особо сильные и затяжные морозы отец ставил еще железную печку. В том декабре железная печка еще стояла в амбаре, и к утру дома становилось холодно, неуютно. Сибиряки же любят теплые дома: из теплой избы приятно выходить на мороз и дольше не замерзнешь, находясь на улице. Поэтому мама старалась затопить печь как можно раньше. Топили раньше только березовыми дровами: береза давала много тепла и не ценилась как строительный материал. В ту зиму отец не сумел летом заготовить дрова, и приходилось топить сырыми, только что привезенными из леса. Чтобы они быстрее разгорались мама закла дывала их в печь как можно раньше. За ночь они согревались и немного подсыха ли. Под эти дрова, сложенные клеткой, мама клала смолистые сосновые лучины, а под них – куски бересты. Утром достаточно было поджечь бересту, как лучины ярко вспыхивали и на их сильном огне быстро разгорались дрова .

Так было и в то злополучное утро. Мама затопила печь и, когда дрова загорелись, подняла на ухвате большой чугун с картошкой в «мундире» и стала пристраивать его поближе к огню. И тут неожиданно, как черт из табакерки, из печи вихрем вылетает Василий. Мама с испуга уронила ухват и отскочила в сторону .

Разбуженный этой суматохой и испуганным вскриком мамы, я соскочил с лежан ки и выбежал на кухню. Мама сидела на табуретке, приходила в себя и, смеясь, рассказывала, что произошло. Василий сидел в дальнем углу под лавкой, где зеленым огнем горели его круглые испуганные глаза .

– Ишь, зенки то выкатил, варнак, – кивнула мама в его сторону .

Когда мама совсем успокоилась, чугун был снова налит водой и постав лен к огню, мы поймали Василия и стали осматривать. В общем все обо шлось благополучно: кот лишь слегка подпалил шерсть и усы.

Поворачи вая с боку на бок Василия, мама весело приговаривала:

– Ах, чтоб тебя кошки залягали! Чтоб тебе, варнаку, пусто было! Напугал то как! Да и сам мог сгореть!

Василий был крайне смущен случившимся: он жмурил глаза и отворачи вался, хотя смотрели мы на него с любовью и сочувствием. С тех пор Василий уже не лазил в печь погреться, а прыгал на полати или на печку, где было не так тепло, но безопасно .

56 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Почему же кот так долго сидел в топившейся печи и только потом ринулся через завесу огня? Дело в том, что в русской печи дрова вначале горят спереди, у чела*. Сзади же у стены, пода**, они начинают гореть значительно позднее, и там долго остается сносная температура. Вот Василий терпел, пока мог, и только потом, почуяв гибель, кинулся сквозь огонь .

Однако вернусь к тому, что на векселях отца должен был расписаться солидный человек – поручитель. Истинно сказано: ищите – да обрящете! Им согласился быть Федор Гриченков, в семье которого Тася прожила три зимы в Томске, учась в средней школе. В каком то городском присутствии отец пере дал Кайдаловой деньги и подписанные Гриченковым векселя. Ему выдали куп чую крепость с планом флигеля и надворных построек, красиво вычерченного на прозрачной восковой бумаге .

Позже, когда отец извлекал этот план из желтой плоской шкатулки с документами, я смотрел на него с особым уважением. Мне нравились красивые надписи и четкие прямоугольники построек, которые на деле представляли довольно ветхие конюшни и сараи, стоявшие между флигелем и огородом на задах .

Но все это было потом. А сейчас отец возвращался из города и на взмыленном Серко подъезжал на дрожках к воротам. Мы с Мишей были во дворе. По знакомому звону колокольчика догадались, что едет отец, и бросились к воротам. Миша убрал засов и открыл ворота, а я приподнял и отнес в сторону подворотню .

Сделали мы это быстро, и Серко, не сбавив хода влетел в ворота и резко остановился у крыльца: отец любил именно так прикатывать домой, чтобы ни секунды не стоять перед воротами .

Торжественно оглядывая выскочивших его встречать домочадцев, он с видом победителя вынул из за пазухи заветные бумаги, поднял их как флаг и широки ми шагами пошел в дом. Мама и мы бросились следом. Все быстро расселись послушать отца и посмотреть на привезенные им документы .

После того, как отец несколько раз, добавляя новые подробности, рассказы вал, как дом, наконец, был куплен, он немного успокоился и перевел дух. Все невольно замолкли и в доме воцарилась тишина. Слышалось только лишь громкое тиканье настенных часов из соседней комнаты. (Эти часы сейчас висят в комнате у внучки Кати). Эта минутная тишина была неким рубежом между прошедшей суетой, связанной с покупкой дома, и предстоящей суматохой переезда в город .

Недаром в те времена, когда не было автомашин, контейнеров и чемоданов, а иму щество простой люд перевозил навалом на телегах и в узлах, говорили: два раза переехать – один раз сгореть .

События эти происходили на исходе жаркого лета 1925 года, за которым пришли теплая осень, закончившаяся чудным бабьим летом. Но все это было уже в Томске… *Чело сводчатый вход в печь .

**Под пол печи, выложенный ровными кирпичами .

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Итак, мы сжигаем последние мосты, связывавшие нас с деревней. На дворе появился новый хозяин с женой и взрослым сыном. Мама водит женщину по двору и показывает, где что есть. Знакомит с Беляной, рассказывает сколько раз она телилась, сколько дает молока, когда и чем ее кормит. Потом они скрываются в хлеве, где на разные голоса громко блеют овечки .

Подхожу к отцу, который разговаривает с новым хозяином у привязанного к телеге коня. Серко прядает острыми ушами и косит на незнакомца огромные блестящие глаза, в которых я себя вижу очень маленьким и повернутым вверх ногами. В голосе отца, рассказывающего о коне, я слышу нотки сожаления: ему жаль верного, выносливого и красивого коня. Мне жалко и Серко, и отца, и я, спрятавшись за телегу, беззвучно плачу, тщательно стирая слезы грязными ладошками. Я не хочу, чтобы их видел отец, который не любит как все сибиряки ни слез, ни ласки, ни поцелуев, ни другой сентиментальности. Все это принято скрывать под маской спокойствия и нарочитой грубоватости .

В то время печаль и радость у меня часто сменяли друг друга без перехода .

Если дело касалось расставания с родным домом и всем, что было с ним связано, я грустил. Если говорили о предстоящей жизни в городе – радовался, строил воздушные замки .

На следующий день стали собирать и связывать в узлы домашние вещи. Но самые важные события происходили на улице. Там отец с Мишей и соседом Лобановым раскатывали по бревнышку нашу кузницу. Миша стоял на приставной лестнице и желтой краской выводил на бревнах номера. Я несколько раз спросил его, для чего он это делает. Миша молчал испытывая мое терпение .

Потом, опустив кисть в банку, он нехотя повернулся ив мою сторону и лениво изрек:

– Ну и дурачина ты, Ленька! Неужели не понимаешь, что без этих номеров нам кузницу в городе не собрать!

Я отстал от него, но, конечно, не понял, как они помогут нам потом вновь построить кузницу. Только позже, когда в Томске собирали сруб, укладывая каждое бревно на свое место, я понял их назначение. Этот эпизод засел у меня в голове бесполезным грузом на всю жизнь. Стоит мне где либо увидеть дом с пронумерованными бревнами, как я отмечаю про себя, что вот это строение перевозили .

План отца по перевозке кузницы в город был очень простым: из бревен и досок разобранной кузницы сделать плот, не который погрузить ее оборудова ние и поделочное железо. Наша деревня стоит на Томи выше Томска и плот легко сплавить к городу, пристав всего в одном квартале от купленного дома. На плоту поплывут отец, Миша, я и Трезор. Мама насторожилась. Это я понял по беспокойному взгляду, которым она посмотрела на меня, когда отец поведал ей о своем плане. Я еще не знаю, как к этому отнестись. Вроде интересно. Но я никогда не плавал на плоту, и огромная Томь пугала .

58 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Вершинин Когда сруб кузницы был на половину разобран, отец послал меня за соседом Вершининым. Я любил выполнять серьезные поручения и мигом слетал за ним .

Пришел сосед, запряг Серко в телегу, вынул толстый, густо смазанный дегтем шкворень, и телега отделилась от передка, который тотчас повернулся вверх осью. Затем он положил несколько бревен концами на передок, привязал ве ревкой, и Серко поволок их к берегу .

Вершинин мужик обстоятельный и уважительный. Он делает все спокой но и молча. Видя, что я собрался с ним к реке, он посадил меня на бревна, а сам пошел сбоку, управляя конем длинными веревочными вожжами. Пока Вершинин сгружает бревна на песчаном берегу, я ношусь по кромке воды, поднимая фонтаны теплых брызг. Потом я смотрю на куст тальника, оказав шийся в воде. Его гибкие прутья с длинными узкими листьями то вовсе скрываются под рябью стремнины, то выскакивают наверх, как бы глотнуть свежего воздуха. Противоположный берег далеко. На нем видны лишь круп ные деревья да темные купы кустарников .

Да, Томь – это не наша батуринская речка – переплюйка Икунина, которой и на середке воробью по колено. Картина полноводной широкой и быстрой Томи внушает опасения и страхи. Я на миг представил себя во власти этой грозной стихии. Однако картина гибели сменяется счастливым спасением, и я снова, оседлав прут, шлепаю босыми ногами по отмытому прибрежному пес ку, ловко поддевая носками прозрачную воду .

Возвращаемся за бревнами в деревню. Я иду рядом с Вершинным. На передок не сядешь: он крутится и к тому же весь в дегте.

Вершинин нагибается ко мне и ласково спрашивает:

– На вершни хошь?

Я согласно и радостно киваю. Своих ребятишек у Вершинина нет и я чувствую, что ему самому приятно возиться со мной. Он слегка сдвигает седелку к хвосту, осторожно берет меня своими железными клешнями под мышки и сажает на спину Серко между седелкой и хомутом. Серко продол жает идти ровным шагом и лишь изредка оборачивается и косит на меня свои добрые маслянистые глаза .

– Держись за хомут, не бойся, – говорит спокойно Вершинин, идя рядом по заросшему травой переулку. Вот он достает кисет из кармана засаленной поддевки, разматывает веревочку и желтыми заскорузлыми пальцами достает щепотку зеленой пыли. Это – порция нюхательного табака для одного раза .

Не убирая кисета, он не спеша закладывает понюшку в нос, шумно втягивая воздух одной и затем второй ноздрей. Я уже знаю, что скоро Вершинин

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

начнет блаженно чихать, открывая каждый раз рот и закрывая глаза. После этого Вершинин становится особенно сговорчив и добр. Прочихавшись, он будет с нетерпением ждать, когда можно будет опять достать душистый кисет. Если же он поторопится, то понюшка не вызовет желанного чиха. Но тянуть особенно Вершинин не любит, желая поскорее снова получить удовольствие .

Как зовут Вершинина я не знал, В доме у нас его называли только по фамилии .

Поэтому я его не называл никак, каждый раз выражая вопрос или просьбу подходящим способом. Как то я был все же вынужден его назвать и сказал «дядя Вершинин». Он улыбнулся, но ничего не сказал, и я не понял, как он отнесся к такому обращению. Меня он тоже не называл по имени, видимо, по деревенски стесняясь произнести чуждое для русского языка и уха имя Лев .

Вот так мы с ним и обходились без имен, питая друг к другу самые добрые чувства… Плот Наконец, разобранная кузница и станок для ковки лошадей перевезены на берег. Отец с помощниками принялся вязать и сколачивать плот. В ход пошли веревки, проволока, цепи, скобы, гвозди. Вначале плот сооружали на берегу, потом его пришлось столкнуть в воду, так как он получался очень тяжелым и стащить его в реку потом мы бы уже не смогли. Особенно тяжелыми были четыре толстых столба конного станка: нижние их концы были сырыми, так как долгое время стояли вкопанными в землю .

На следующий день стали возить груз: мех, наковальню, инструмент, железо и другую мелочь, которую жаль было бросать. По мере того, как старые щелистые бревна и доски намокали и увеличивался вес погружен ного на плот имущества он все более оседал и его время от времени приходилось все дальше отталкивать от берега .

Прибежав в очередной раз на берег покормить мужиков, мама сильно смутилась, увидев наше неуклюжее и перегруженное сооружение .

– Колюша,– ласково с надеждой на согласие обратилась она к отцу,– ребенка, пожалуй, на плот брать не стоит (отец и мама в присутствии старших Таси и Миши обычно называли меня ребенком. Если же меня кто либо оби жал, то ребенком называли обязательно) .

– Львишку я лучше отвезу вместе с Тасей и Олей, – продолжала она, как только вы с Мишей отплывете, я с узлами и ребятами выеду в Томск на Серко .

Я уже привык к мысли, что поплыву на плоту. Поэтому я кинулся к маме,

60 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

обнял ее за колени и, задрав голову, умоляюще смотрел в ее ласковые глаза и слезно просил, чтобы она отпустила меня вместе с отцом и Мишей .

Отец не любил менять своих решений, тем более на глазах семьи.

Он посмотрел на плот, на меня и твердо сказал:

– Ребенка посадим в обласок. На нем не опасно, да плыть то, – добавил он, – всего ничего: утром оттолкнемся, а к обеду причалим .

– Хорошо, Колюша, – согласилась мама: она с ним никогда не спорила. Но по всему было видно, что эта затея была ей не по душе. Она выросла на Оби, видела плоты и настоящих плотогонов и поэтому зрелище нашего ковчега, которым отец будет по сути управлять один, вселяло в нее тревогу .

Отплывали на следующее утро. К реке шли впятером. Мама с Тасей несли большую двуручную корзину со спальными принадлежностями. Оля пыталась им помогать, но чаще носилась за красавцами мотыльками, во множестве пор хавшими в теплом утреннем воздухе. Миша важно нес корзину с едой. Я возглавлял шествие, ведя на цепи Трезора. Отец ночевал на плоту, охраняя его на всякий случай .

Когда мы пришли, он уже был на ногах и, поджидая нас, еще раз проверял укладку имущества. Пока мама его кормила, меня усадили в обласок, а Трезора привязали к наковальне, стоявшей в центре плота ря дом с кожаным мехом. Наконец, все готово. Отец и Миша вооружились шестами и встали на краю плота .

– Ну, поплыли с Богом! Отвязывай, Танюша! – скомандовал отец, и они уперлись шестами в берег .

Мама отвязала веревку от вбитого в песок кола, быстро свернула и ловко кинула ее на плот .

– Тебе впору матросом на баржу,– засмеялся отец, отметив ее сноровку, и стал отталкиваться от берега .

Миша помогал. Вот плот подхватило течением и стоявшие рядком мама, Тася и Оля стали быстро удаляться. Смотрел на них я один. Отцу с Мишей было не до этого: они орудовали шестами, отгоняя плот в сторону от быстро приближавшегося к нам песчаного островка. Последнее, что я уви дел на батуринском берегу, были совсем маленькие фигурки женской поло вины нашей семьи. Но и они вскоре исчезли за прибрежными кустами .

Навсегда скрылся из глаз родной берег, берег моего детства, я плыл к незнакомому берегу своей юности… …Время придет уезжать – Речка за мною туманная Будет бежать и бежать… Николай Рубцов

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Отогнав плот к середине реки отец и Миша постепенно успокоились. Все шло как надо: плот попал на основной фарватер, и нас понесло еще быстрее .

Вскоре наши сплавщики обрели уверенность: они уже сидели на бревнах, греясь на солнышке и весело переговариваясь. Трезор же притих, тревожно озираясь вокруг: всюду была вода, куда бы он ни повернул свою кудлатую голову. Я удобно сидел на среднем сидении обласка и не отрывая глаз смотрел на проплывавшие мимо незнакомые берега. Меня стало занимать, что деревья, росшие вдали от берега, быстро обгоняли прибрежные кусты. Получалась непонятная и забавная карусель. Лес же на далеком высоком берегу Томи был неподвижен. Если не смотреть на постепенно отстававший от нас хоровод деревьев и кустов, то казалось, что наш плот, как и тот далекий лес, стоят на месте. Так мы плыли довольно долго. Плот медленно вращался и привязанный к нему обласок плыл то сзади, то сбоку, то спереди .

Я проголодался и запросил есть. Все оживились, вспомнив, что пора закусить. Миша взял корзинку, достал каждому по шаньге с молотой суше ной черемухой, и мы принялись за еще теплые мамины изделия, которые она пекла только по праздникам. Особенно вкусной была черемуховая начинка. Я всегда начинал есть шаньги с начинки. Голодный Трезор всполошился и всем своим просящим видом, часто переставляя лапы и тонко повизгивая, обращал ся то к отцу, то к Мише, то ко мне. На меня, как на своего кормильца, он смотрел значительно дольше. Мне ничего не оставалось, как бросить ему донышко – самую невкусную часть шанежки, которая находилась под начинкой и обычно плохо пропекалась. Но Трезор не знал этого и мгновенно проглотил лакомый кусочек. Потом съели еще по шаньге, запивая зачерпнутой из реки прозрачной и вкусной водой. Трезора Миша также чем то покормил. Потом его одолела жажда, и Трезор натягивал цепь, стремясь к воде. Миша ослабил ее и он долго и звонко лакал, упершись лапами в крайнее бревно плота .

Занимаясь едой, наши плотогоны поздно заметили мель: плот прошуршал по песчаному дну, остановился, и струи быстрой воды зажурчали по его бокам .

Я испугался и смотрел на отца, что он будет делать. Но отец только чесал затылок и повторял, чтобы эту мель язвило .

Если бы наш плот не сидел так глубоко, то мы благополучно миновали бы это мелкое место. Теперь же отец с Мишей разделись и взяв шесты спрыгнули в воду, которая даже отцу была выше колен. Они обошли плот кругом, измеряя глубину шестами. Затем они шестами же, как рычагами принялись сталкивать плот на глубокую воду. Трезорка, изнывая под паля щим солнцем, рвался в воду, полагая, что его друзья купаются .

С великим трудом снялись с мели. Теперь отец особенно внимательно смотрел вперед, стараясь во время заметить рябь на воде, которая обычно возникает на мелководье .

62 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Томь выше города не судоходна и речники не углубляют ее землечерпалка ми, как они это делают ниже Томска, поэтому она часто меняет русло, перегоняя с места на место придонный песок и создавая мели .

Мы довольно долго спокойно плыли, не подозревая, что к нам подбира ется более серьезная беда. Первым тревогу поднял Трезор, когда он вдруг вскочил и заскулил, перебирая мокрыми лапами. Тогда только мы замети ли, что плот наш осел и поверх бревен появилась вода. Наступил тот момент, когда все более намокавшие бревна и доски уже едва удерживали на плаву груз и людей .

Отец с Мишей быстро перебрались ко мне в обласок. Плот слегка приподнялся. Трезор, чуя опасность, рвался к нам в лодку. Его отвязали и устроили на носу .

Отец сел на весла и стал грести. Наш караван постепенно развернулся вдоль реки: обласок шел впереди, таща за собой плот. Отец еще сильнее налег на весла, и мы стали заметно обгонять воду. Отец понимал, что время работает против нас, и надо скорее добраться до города. Он сидел спиной к носу лодки и ему приходилось часто оборачиваться, чтобы видеть, куда грести. Мы с Мишей ему помогали, всматриваясь в расстилавшуюся впереди водную гладь. О мели мы уже не думали, так как река становилась все шире и глубже. Теперь отец неотрывно следил за плотом. Вскоре он заметил, что тот вновь оседает .

Положение становилось отчаянным.

Отец перестал грести, причалил к готовому погрузится в пучину плоту и в сердцах выругался:

А што бы тебя язвило!

И с таким тяжким вздохом добавил:

Железо придется сбросить… С угрюмой решительностью он вскочил на плот и стал быстро кидать в воду свое богатство .

Вот забулькали длинные прутики кругляка, зашлепали большие куски нового полосового железа для колесных шин, подняли фонтаны брызг тяже ленные ящики с болтами и гайками, забулькала прочая железная мелочь .

Дошла очередь и до шин, многие из которых были мне знакомы: отец давал мне катать и по улице перед кузницей. Все сверстники завидовали мне тогда, потому что шины были от настоящих тележных колес, а не какие то ржавые погнутые обручи от рассохшихся бочек, которые обычно катала ребятня .

Остановился отец, когда на плоту остался лишь мех, наковальня, тиски и ящик с инструментом. Он молча сел в обласок и, зачерпывая воду ладонью, умыл вспотевшее лицо. Посидев в раздумьи, взялся за весла. Обласок опять встал впереди, сильно натянув веревку. Теперь наш злополучный ковчег при поднялся и выглядел бодрее, вселяя надежду на благополучный исход сплава .

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Мне было жалко отца, жалко железо и особенно колесные шины. Миша, видя, что он сильно расстроен, успокаивал его и говорил, что в городе можно купить любое железо .

На правом берегу показалась группа желтоватых тесовых домиков в окружении темно зеленого кедровника .

– Басандайка! – обрадовано воскликнул отец, кивнув головой в сторону видневшихся построек. – Теперь до города рукой подать! Дотянем, ребята! – подытожил он весело и сильнее налег на весла .

В наших краях много рек, гор и деревень с татарскими названиями. Но эта, проплывавшая мимо деревенька со звонким татарским названием Ба сандайка показалась мне чем то особенным, спасительным: не даром так обрадовался ей отец .

Сидевший на носу Трезор слегка загрустил. Он не все понимал, что делали его двуногие друзья. Особенно озадачило поведение того большого и строгого, когда он кидал все в реку. Трезор едва успевал провожать глазами летевшие в воду всякие штуки. Память ему ничего не подсказывала, так как раньше он ничего подобного не видел. И только тогда, когда все спокойно уселись, и улыбающийся Миша вновь потянулся к заветной корзинке, Трезору снова стало все понятным. Он бодро вскочил, радостно забил хвостом и, взвизгнув на высокой ноте, быстро сглотнул голодную слюну…

64 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

–  –  –

В моем сознании мама достаточно ясно проявилась с лета 1924г, когда мне шел пятый год. Тогда мы еще жили в Батуриной. Через год мы перееха ли в Томск, где она вскоре трагически скончалась совсем молодой .

Судьба мне уготовила слишком малый срок общения с самым дорогим человеком: два последних года нашей жизни в деревне и четыре незаметно пролетевших года в городе. Потом потянулась бесконечная вереница воспо минаний: теплых и грустных, о счастливом времени, прожитом под ее крылышком, и горестных воспоминаний о ее внезапной болезни, кончине и похоронах, таких обыденных и таких прискорбных… Мама была невысокой, подвижной, слегка полноватой женщиной с при гожим лицом и длинными русыми волосами. Она легко сходилась с людьми, отзывалась на их нужды и заботы и потому у нее всегда было много подруг и на родной Вьюне, и в Новониколаевске, и в Батуриной, и в Томске. С 1911 по 1920 годы она родила двух девочек и трех мальчиков. Умер только мой братишка Валерик, когда ему еще не было и двух лет .

Я в семье родился последним. Родители, представляя меня незнакомым людям, называли обычно последышем, что никак не соответствовало моему виду: я не по годам был рослым и крепким. В тот двадцатый год народ в Сибири сильно бедствовал от разорившей ее гражданской войны. Многие голо дали. А тут еще отец заболел тифом и лежал в городской инфекционной больнице в Томске, откуда на Каштак, где было городское кладбище, то и дело увозили покойников .

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Мама разрывалась между домом и городом: надо было кормить меня – грудного младенца. И надо спасать мужа. Последнее было важнее. Поэтому я был переведен на коровье молоко от нашей Беляны, которым меня кормила старшая в семье девятилетняя Тася .

Позже мама и Тася говорили, что и меня ждала участь Валерияна. Но я каким то чудом выжил, не откинул свои еще мягкие копытца .

С того времени у меня осталось устойчивое отвращение к парному моло ку, а связанные с ним эпизоды, я хорошо помню, несмотря на то, что мне было три – три с половиной года. Они лежат на самом дне моей памяти, хранятся в первых ее ячейках и живут сами по себе, не будучи связанными с другими событиями, существовавшего помимо меня мира .

Тася рассказывала, что я сосал жгутик из тряпочек, которые она обма кивала в молоко. Со временем я настолько отвык от маминой груди, что потом ни в какую не хотел ее брать, стеснялся. Когда я уже подрос, мама это обстоятельство использовала, придумав своеобразную игру. Вот она подзывает меня, берет на колени, обнимает мягкими и теплыми руками, целует в макушку.

Я на седьмом небе, не часто на мою долю выпадали такие счастливые минутки, но вот мама наклоняется ко мне, и, щекоча горячими губами ухо, шепчет:

– Львишка! Хочешь моего молочка? – сопровождая вопрос движением руки за грудью .

Меня как ветром сдувало с колен и я убегаю в другую комнату, плотно прикрыв за собой дверь, за которой слышны веселые возгласы и смех .

Таким же способом мама часто сгоняла меня с колен, чтобы заняться бесконечными делами по хлопотному деревенскому хозяйству .

Летом 1924 года к нам в Батурину приехала бабушка Степанида Григо рьевна. Мама очень обрадовалась приезду своей мамы, она вся как то рас цвела и не знала, куда ее посадить. Мы – детвора – также очень радовались, тем более, что «баушка» (как все мы ее звали и как вообще звали бабушек в Сибири) привезла целый мешок всяких печенюшек. Приезд бабушки был ярким событием в моей жизни и потому хорошо запомнился. Бабушке еще не было и пятидесяти, и она была энергичной, работящей женщиной. Но вот бабушка гостит у наc несколько дней. В Сибири считается, что гость – на три дня: потом он включается в работу семьи. И бабушка принялась помогать маме по дому и огороду. В один из дней все женщины мама, бабушка, Тася и Оля – с утра пошли полоть задний огород. Когда я проснулся, то дома никого не застал .

Побежал в кузницу, где работал отец с моим старшим братом Мишей, и спросил, куда все ушли.

Когда отец был чем то расстроен или сердился на маму, то на мой вопрос, где мама, обычно грубо отвечал:

– Волки на твоей маме в лес по большой нужде уехали!

И на этот раз оказалось, что на маме уехали волки, и я побежал ее искать .

66 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Обнаружил всех в огороде. Бабушка заметила, что я плохо закрыл за собой калитку и крикнула, чтобы прикрыл ее плотнее. Я кинулся назад, но по пути задержался у толстых стручков бобов и гороха. Вездесущие куры воспользовались моей промашкой и тотчас же проникли в заветный для них огород. Они тотчас накинулись на самое дорогое в нем – огуречные лунки, быстро склевывая нежные зародыши и роя землю крепкими трехпалыми лапами. Казалось, что куры только и ждали случая уничтожить знаменитые батуринские огурцы – гордость жителей нашей деревни .

Бабушка первой увидела кур на лунках и ястребом кинулась на них .

Совместными усилиями мы впятером с трудом выгнали этих кудахтающих безголовых тварей. Когда с бедой справились, бабушка подошла ко мне и так сильно отругала, что я уже подготовился к затрещине, которую она была готова вот вот отпустить. Била она обычно концами согнутых пальцев по голове. Я стоял, низко опустив голову и нахмурил белесые брови .

Бабушка сказала мне еще несколько резких слов и ушла к своей грядке .

Когда суматоха постепенно улеглась, и женщины вновь усердно пололи, переговаривались между собой, я выдернул из грядки морковку покрупнее, скрутил мягкую ботву, вытер ею морковку и принялся жевать, стоя рядом с мамой. Но удовольствия от морковки я не получил: мне было обидно, что «баушка», которую мы ждали всю зиму и половину лета, наша дорогая «гостьюшка», так отругала меня за невольную ошибку! Я очень ее любил, а теперь – пожалуйста: чуть не ударила. У детей свой мир, в котором все родные и близкие – действующие лица в том житейском спектакле, кото рый сложился у них в голове. В центре же этого нехитрого действа, его главный герой – ребенок. И это естественно, так как он еще не может понять своего действительного места среди взрослых .

Только вот совсем неестественно, когда взрослые не понимают или не хотят понять, что у детей своя логика, с которой надо считаться. Я уже не говорю о том, что как бы взрослый человек не был сердит, волки в лес по нужде должны бегать на своих ногах .

В связи с этими волками припомнилось интересное обстоятельство .

Несмотря на то, что отец довольно часто говорил мне, что на маме (а иногда и на бабушке) волки в лес уехали, я всегда представлял себе обратную картину:

мама или бабушка ехали в лес на волках. Происходило это, видимо, потому, что представить себе волка, оседлавшего человека, или сидящего в телеге, в которую он запряжен, я не мог: не хватало фантазии .

Лето 1923 года бежало к концу. Стояли погожие деньки. В деревню приехал томский фотограф и снимал всех желающих. На следующий день он выдавал фотографии и собирал деньги. Карточки с большим интересом рассматривали все сбежавшиеся. Я то и дело раздавались веселые возгласы и дружный смех .

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Мы с Олей смешались с ватагой ребятишек и бегали от дома к дому, сопровождая важного незнакомца с большим черным ящиком на высокой треноге. Снимались чаще всего семьями у своих домов. Хозяева выносили за ворота скамейки или табуретки, фотограф вбивал два гвоздя в ворота или бревна дома и вешал на них большую белую простыню, которую он носил в бауле. Я впервые видел фотографа и на все, что и как он делал, я смотрел во все глаза и потому до сих пор помню устройство его аппарата, и как он снимал. Мог ли я тогда подумать, что примерно через шесть лет я сам сделаю простенький фотоаппарат и научусь фотографировать. Покупны ми были только две детали: линза от очков с большим увеличением и металлическая кассета для фотопластинки шесть на девять сантиметров. С тех давних пор я поти хоньку фотографирую всю жизнь. Вот и сейчас в перерывах между работой на машинке я делаю репродукции со старых фотографий для своей повести .

Аппарат того фотографа был похож на старенькую гармошку деда Ма кара: у него тоже был большой кожаный мех. Фотограф подолгу колдовал, накрываясь большим черным платком, потом выныривал из него, щуря глаза от яркого солнца.

Затем он торжественно двумя пальцами брался за колпачок на стеклянном глазке аппарата и строго произносил:

– Внимание, снимаю!

Лица фотографируемых каменели, глаза впивались в указанную фотографом точку. Намертво застывали и зрители. В торжественной тишине фотограф снимает колпачок, делает им в воздухе несколько плавных круговых движений и осторожно водружает его на место. Все с облегчением вздыхают, оживленно переговариваются, смеются.

Лица снявшихся вновь становятся естественными:

симпатичными и веселыми .

Фотограф накидывает на аппарат черный плат, приподнимает его, сво дит треногу, укладывает все это на плечо, берет баул, и мы сопровождаем его к следующему дому, где его уже ждут принарядившиеся хозяева .

К моему великому огорчению наш дом прошли мимо. Отец еще не вернул ся с охоты, а без него мама сниматься не хотела. Мама говорила, что он вот вот должен подойти. Легко сказать вот вот! А если он вообще сегодня не вернется с охоты? Заночует в стогу и все! Фотограф же снимает последний день. Завтра раздаст последние карточки и поминай как его звали .

Мои горькие размышления прервала прибежавшая Тася. Запыхавшаяся, она радостно сообщила, что отец пришел и попросила фотографа вернуть ся к нашему дому. Я полетел к маме: надо как следует подготовиться .

Фотограф, сняв нашего соседа Вершинина с женой, собрал свои принад лежности и направился к нам. Отец уже снял охотничью сумку, патронташ, отстегнул от пояса стянутых под горло ременной петлей убитых уток и сидит на скамейке в огромных охотничьих сапогах броднях. Мама берет ружье и охотничьи принадлежности, я беру уток, и мы спешим в дом переодеваться .

68 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Мама еще до прихода отца одела новое платье с белым вязанным воротнич ком и причесывала волосы. В ушах у нее дутые золотые сережки. Тася тоже одела новое платьице с короткими широкими рукавами. Мама достает из сун дука коробочку со своим золотым медальоном и надевает Тасе на шею. У Таси загораются глаза, но она сдерживает радость: сейчас не до этого. Миша одевает недавно купленный ему картуз, подпоясывается широким солдатским ремнем (его особая гордость) и обувает сапоги. На Олю мама махом надевает чистенькое платье балахончик. На меня надевают рубашку и подвязывают ее подвернув шейся под руку веревочкой. Обуть нам с Олей нечего и мы идем сниматься босыми… Я рад, что сохранилась эта давнишняя фотография. На ней у меня вполне серьезный вид. Правую руку я держу в единственном кармане:

никак не мог упросить маму сделать два кармана, как у больших, когда она на скорую руку строчила мне очередные штаны чуть ниже колен, которые обычно держались на одной лямке. Другого фасона мама или не знала, или считала этот самым лучшим .

Простая вещь – фотокарточка. Но она запечатлела время и вызывает столько воспоминаний. Нескончаемым потоком течет река времени, все даль ше относя от нас прошлое, но мгновение, остановленное на снимке, не поста реет никогда .

Пахотный надел Ранней весной 1924 года отец, пользуясь льготами НЭПа, получил пахотный надел. Он решил засеять его яровой пшеницей. В деревне с покон веков сеяли озимую рожь, а о «пашеничке» только мечтали, как только могут мечтать люди, у которых на столе всегда черный хлеб. Да и черного в те смутные годы не всегда хватало до нового урожая .

Работники волисполкома отмеряли отцу небольшой участок целины на пойменных лугах за Мокрой Еланью в трех верстах от деревни, чему роди тели были очень рады. Некоторые хозяева получили землю у Косой Балки, до которой надо было ехать и ехать .

Плуга и бороны у отца не было, и он все это позаимствовал у соседа Вершинина, пообещав ему за это оковать к зиме новые сани .

Ранним утром отец с Мишей запрягли Серко в телегу, погрузили на нее однолемешный плуг, борону «зигзаг» (и то, и другое было в деревне новинкой:

у большинства были еще деревянные бороны и сохи), корзинку с едой и лагуш ку с квасом. Но, к нашему удивлению, они вскоре вернулись сильно расстроенные. Оказалось, что ни Серко, ни отец не умели пахать. Отец только

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

видел как пашут, но сам за плугом не ходил. Серко горячился, тянул рывками, то и дело останавливался, не в силах тянуть плуг по целине, часто сбивался с борозды .

– Крепка целина, да черт ей рад. Это тебе не огород пахать, где земля перепахана, да перекопана, – ворчал отец, вздыхая .

– Целину надо пахать на хорошей паре. Да и пахать надо уметь .

Втроем – я, отец и Миша – идем снова к Вершинину просить у него теперь еще и коня. Вершинин, выслушав отца, стал усердно скрести заты лок. Гнедой для Вершинина это не плуг и не борона, а живое существо, на котором держалось все хозяйство. Сосед понимал, что Ларионыч хотя и хороший кузнец, но не пахарь и поэтому может ненароком запалить коня .

После долгого раздумья и переговоров порешили на том, что надел вспашет и заборонует сам Вершинин, а отец кроме саней отремонтирует ему еще и телегу и два раза подкует Гнедого .

Во время этих переговоров на дворе Вершинина, устланном широкими плахами, неожиданно появился дед Макар.

Узнав, что отец собирается заняться пшеницей, он сильно забеспокоился и решительно заговорил:

– Ларивоныч! Ты ведь меня знаешь! Я пахарь природный Как это там поется:

отец мой был природный пахарь, а я работал вместе с ним… затянул дребезжащим голосом Макар .

– Позволь мне, Ларивоныч, засеять твой надел, – скороговоркой продол жал Макар,– я на энтом деле не одну собаку съел. Посею – не пожалеешь!

Пашеничка вырастет отменная. Не сумлевайся, Ларивоныч!

Отец не стал отказывать услужливому человеку, и дед радостно ухватился двумя руками за поданную ему руку в знак согласия .

Мы с отцом пришли на пашню, когда Вершинин заканчивал боронить, рыхля мощные пласты дерна вековой целины. Он стоял на бороне, управляя длинными вожжами шагавшими в поре Гнедым и Серко. Пушистая шерсть этих неболь ших сибирских лошадок была мокрой от пота и прилегла к коже, отчего они казались сильно истощавшими. Плуг лежал боком на меже. Его отвал, лемех и нож серебром сияли на весеннем солнышке .

Разборонив последние пласты дерна, Вершинин съехал на межу, отце пил от вальков борону и пошел к нам навстречу, ведя под уздцы усталых лоша дей.

Отец подошел к Вершинину, обнял его мокрые плечи и сказал:

Ну, сосед, век буду ковать твоего Гнедко даром! Уж больно тяже лой оказалась эта целина! Я бы никому не поверил, если бы не увидел своими глазами .

Вершинин смутился, не найдясь, что ответить на добрые слова и только широко улыбался, вытирая рукавом мокрый лоб.

Потом он полез за кисе том и отзываясь на похвалу, как бы размышляя, заговорил:

70 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

– Да, чо, Ларивоныч! Пашешь – плачешь, а жнешь – от радости скачешь .

Ну, а касаемо помощи, так это – святое дело. Дерево крепко корнями, а человек

– дружбой. В одиночку всего не одолеешь, Кто сам ко всем лицом, к тому и добрые люди не спиной!

Сеять поехали на следующее утро. Серко, заметно напрягая задние ноги, тянул телегу, на которой сидели дед Макар, отец, Миша и я. К тому же мы везли мешок пшеницы, борону и прочую мелочь. Выехали на поско тину. По бокам потянулись знакомы поля и перелески .

– Еду как то поздней осенью,– начал байку Макар,– на своей черной кобыле. Незаметно ночь спустилась, а дорога как на грех бором пошла. Темень

– глаза выколи. Даже кобыльего хвоста не вижу, а волков вокруг – страсть: не заметишь, как в одночасье кобылу съедят. Порой соскакиваю, щупаю – кобыла цела и дальше еду. Страшно вспомнить, да грех – утаить! – заканчивает он небылицу, лукаво ухмыляясь в бороду. Все весело переглядываются, пони мая, что Макар, как всегда завирает .

– Бают, – продолжает, помолчав, Макар, – что так вот ночью коня у мужика съели, когда он задремал себе на беду. Очнулся, видит: волки шею в хомуте доедают. Мужик их с горя и досады давай кнутом по спинам да по бокам лупцевать. Два волка застряли в хомуте и помчали мужика не хуже пары лошадей. До дома уж совсем немного оставалось, да тут волки сумели из хомута выскочить и в лес податься, – заканчивает под общий смех Макар свою невероятную историю .

Проходит минута и Макар, складно сказав, что плохо, когда нет под рукой гармошки, запевает:

– Ехала телега мимо мужика… Потом, словно вырвавшись на простор бескрайних лугов, полились за лихватские частушки:

–  –  –

Дед немного притих, глубоко вздохнул и запел любимые в наших краях душевные частушки .

Тропка, под ноги ложись, Ветер, сыпь порошею .

Отвяжись плохая жизнь, Привяжись хорошая… Ой, летят, летят года – Кони белогривые .

Отвяжись любовь – беда!

Привяжись счастливая!

Веселье деда передалось нам, отец улыбается.

Изредка он слегка ударяет вожжой и без того старательно везущего нас Серко и с деланной строгостью покрикивает:

– Не спи, милай! Не спи! По ше ве ли вайся!

Каждая байка деда Макара – забавная небылица, услышав которую даже неулыбчивый человек не может оставаться равнодушным .

Миша пытается рассказывать мне тоже что то смешное, но больше рукой машет, называя пробегавшие мимо гривы и елани, поля и рощи, озера и старицы. Названия были в основном татарские, Миша старше меня на семь лет .

Он хорошо знает ближние окрестности нашей деревни и я в его глазах всего лишь несмышленыш, которому надо все рассказать, да растолковать. Делать это он не любит. Но сейчас у него хорошее настроение и он великодушен .

Приехали на пашню. Отец выпрягает Серко, крепит к хомуту постромки с вальком и цепляет к ним борону. Дед с Мишей снимают с телеги пшеницу и ставят мешок на траву у первой борозды. Макар насыпает зерно в потемневшее от времени берестяное лукошко, напоминающее большое решето, и перекиды вает широкую лямку через плечо. Сойдя на пахоту, он посерьезнел и стал тво рить короткую молитву, крестясь и кланяясь в сторону еще низкого солнышка .

Всем передалась торжественность происходящего. Мы замолчали и смотрели на Макара. Закончив молитву, Макар слегка приподнял голову и пошел вдоль кромки поля, захватывая пригоршнями зерно и разбрасывая его перед собой .

Он совсем преобразился, в его облике и движениях чувствовалась важность и особая значимость, даже святость того что он делал. Мне казалось, что по нашему полю шел уже не смешливый сосед Макар, а совсем другой человек, который умел делать то, что не умели мы, и который был связан с какими то таинствен ными, помогавшими только ему, силами .

72 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Родина! Просторные поля, Душ людских родное откровение… Тыщи лет знавала ты, земля, Пахаря – единственного гения.. .

Сергей Михеенков За дедом Макаром идет Миша, ведя под уздцы Серко, впряженного в борону .

Мы с отцом идем сзади. Отец мотыгой загребает зерна, оставшиеся на поверхности: иначе их тотчас склюют грачи, которые крутятся около пашни, выискивая червяков и прочую живность. Дойдя до конца пашни, мы идем обратно, делая новый ряд .

Дед Макар – веселый по натуре человек – не выдерживает долгого молчания и серьезности. Видимо, вспомнив или сочинив на ходу очередную небылицу, он широко улыбается, а потом смеется, оглядываясь на нас. Вот он в очередной раз останавливается с пустым лукошком, вытирает лоб и отдыхает, опустив руки. Мы с отцом и Мишей подходим к нему.

Макар обводит нас веселыми глазами, в которых прыгают резвые чертики, и начинает:

– Подавиться мне сметаной, если совру! Тому назад лет восемь это было .

Помню, что накануне переворота. Посеяли мы тогда с покойным отцом по осени рожь у Акча Бара, что сразу за Долгой гривой будет. Ты, Ларионыч, знаешь те поля. Она хорошо взошла, перезимовала благополучно, по весне пошли плотные зеленя. Летом смотрим и глазам не верим – вырос горох. Да такой хороший, что все амбары им забили. В один ларь с горохом дождевая вода попала, так ларь этот в щепы разнесло, туды его в качель! – он весело смеется вместе с нами, хлопая себя по бокам и показывая пожелтевшие от табака зубы .

После посева о пшенице вроде бы забыли, плодородная целина в удоб рениях не нуждалась, а обильные дожди, выпавшие в мае, сулили хороший урожай. Отец вообще не показывался у делянки, с утра до позднего вечера работая с Мишей в кузнице. По натуре он был рабочим, а не хлебопашцем .

Огород он тоже не любил и делал там только самое необходимое: копал по весне землю да исправлял изгородь .

Мама была совсем другим человеком. Она выросла в семье потомствен ных хлебопашцев и потому любила и умела работать в поле.

Не проходило и недели, чтобы мама, улучив момент, не спросила меня:

Поедем, посмотрим полоску? – зная наперед, что я всегда с радостью готов прокатиться .

На скорую руку она закладывает Серко в легкие дрожки, и тот на хорошей рыси мчит нас к «хлебу». Приезжаем. Мама привычным движени ем разнуздывает коня, ослабляет подпругу и чресседельник, бросает Серко

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

охапку сена и привязывает вожжи к растущему рядом кусту. Это на всякий случай, чтобы Серко не убежал, испугавшись чего либо, что с ним случалось .

Потом мы обходили нашу полоску. Пшеница взошла на славу – густая, ровная без огрехов .

– Хорошо посеял дедушка Макар! Спасибо ему, – говорит мама, собирая в горсть наливающиеся колосья и нежно отпуская их на волю, разжимая паль цы. Увидев среди колосьев кустик голубых васильков, она нагибается и выры вает его с корнем и кидает на межу. Я поднимаю на маму удивленные глаза. Она отвечает на мой немой вопрос:

– Сорняки это, Львишка, сорняки, хотя очень красивые и называются ва сильками. Их надо уничтожать! – а сама тянется к другому кустику синеньких цветов с таким ласковым именем .

Мне это кажется странным и я начинаю размышлять. К примеру, чертопо лох – сразу понятно, что растение плохое – сорняк: у него и вид и название – хуже не придумаешь. И колется как! А тут – василек. Теперь я думаю, что наверное люди давали такое хорошее имя этому цветку, увидев его впервые в диком поле, где он никому не мешал, а украшал местность. А когда люди стали сеять, и он перебрался на их поля, то было уже поздно придумывать ему новое название .

Как то отец уехал на Серко в город и мама взяла нас с Олей с собой посмотреть, как растет «пашеничка». Обычно туда мы ездили на дрожках, а тогда отправились пешком. Посмотрели поле и пошли домой опушкой большой рощи белоствольных берез. Мама собирала грибы, складывая их в поднятый за углы передник. Мы с Олей отыскивали переспевшие сладкие ягодки отошедшей уже земляники .

Вдруг откуда ни возьмись появился бешено мчавшийся к нам зайчонок. Вскоре мы увидели преследовавшую его собаку. Обезумевший от страха зверек, ища спасения, подлетел к маме, прыгнул к ней в передник, где лежали грибы и сжался в комочек. Страшно перепуганная мама стояла в полной растерянности Мы с Олей тоже разинули рты от неожиданности. Быстрее всех нашелся зайчонок .

Видя, что смертельная опасность миновала, он выскочил из передника и мгновенно скрылся в высокой траве. Собака же стояла на месте и смотрела то на маму, то в сторону убежавшего зайца. Видимо, она решила, что заяц наш и преследовать его на глазах хозяев побоялась. Собака была соседа, жившего через дом, и всех нас хорошо знала, так как на цепи он ее не держал. Когда волнения улеглись и мы продолжали свой путь вдоль опушки, обсуждая случившееся, она до самой деревни бежала сзади .

Как и многие деревенские женщины той поры, мама была суеверной и потому, рассказывая кому нибудь о странном случае с зайцем, она неизменно добавляла:

74 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

– Не к добру это, не к добру. Но бог не без милости. Может все обойдется… В разгар лета, когда стал наливаться колос, и небо по вечерам озарялось сполохами бесшумных гроз, по деревне прошел тревожный слух: у многих хозяев медведи потравили посевы. Эта весть встревожила хлебопашцев, взбудоражила охотников. В тот же день вечером, не сговариваясь, мужики собрались на деревенской площади у пожарного сарая, где на невысоком столбе висел кусок рельса. Я пошел с отцом. Охотник зарождался и во мне. К тому же предстояла охота не на каких то там беззащитных и пугливых уток, а на медведей. К ним народ с незапамятных времен относился одинаково со страхом и уважением .

Видимо, сибиряки это переняли от коренных северных народов, которые считали, что человек произошел от медведя .

Позже мне как то привелось посидеть у костра в верховьях Томи с мест ными жителями – остяками. Они радушно приняли меня, угостили ухой из стерляди, и наш разговор протянулся за полночь. Посчитав меня «ученым»

человеком, хозяева старались вести и «ученые» разговоры. Особенно их волновал вопрос, почему считают, что человек произошел от обезьяны .

– Пошто так говорят ученые люди?! – искренне недоумевал самый ста рый их собеседников, неотрывно держа у рта тонкий мундштук самодель ной трубки .

– Человек – обстоятельный, сильный и умный, как медведь. От медведя он и ведет свой род. Если бы он вел его от мартышки, то был бы суетливым, без конца прыгал и чесался! Видел я как то в Минусинске ходяк водил мартышку на поводке – одна суета и безобразие! Скажут же – от обезьяны, смешно и даже оскорбительно! – закончил старик и решительно выбил догоревшую труб ку, чувствуя неоспоримость своих доводов. У костра притихли, бросая быстрые взгляды в мою сторону. Я не стал разубеждать старого остяка. Тем более, что мне тоже казалось, что лучше бы человек происходил от медведя .

Вновь набив трубку и раскурив ее от прутика, вынутого из огня, древний старик, глядя в огонь, уже спокойно сказал:

– Не знаю, может какой народ и тянет род от обезьяны – спорить не буду .

Но мы – остяки – от медведя. Он – наш родоначальник!

В известной песне:

–  –  –

Хорошо видно отношение деревенских жителей лесных краев к этому сильному и опасному зверю, который, по их мнению, в то же время пони

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

мает заботы крестьян. В Сибири ряженый в шкуру медведя часто занимает центральное место в плясках и хороводах .

Стихийную сходку охотников распалял Пахом Одноногий. Этот средних лет подвижный мужик еще в молодости потерял ногу и теперь ходил то с костылем, то на деревянной «ноге» с подоткнутой под пояс пустой штани ной.

Свою инвалидность он переносил легко, и от него можно было часто услышать частушку:

Хорошо тому живется, У кого одна нога, Сапогов немного надо И партошина одна… Пахом по натуре был легким человеком и слыл в деревне одним из лучших хозяев. У него была добротно срубленная изба, хорошая лошадь, корова и полный двор блеющей, хрюкающей и кудахтающей живности .

Когда надо было косить или делать что другое двумя руками, Пахом бросал костыль и пристегивал к культе широкими ремнями самодельную «ногу»

конусный упор для колена с прибитой снизу круглой резинкой от старой галоши. Особенно удивляло всех то, что и охотился он наравне со здоровыми мужикам, неизменно возвращаясь с хорошей добычей .

Вот и сейчас он засыпал охотников разными советами по истреблению косолапых вредителей. Однако бывалые охотники медвежатники хорошо знали, что медведи – крайне осторожные звери. Порой им по неделе при ходилось сидеть в засаде, ожидая, пока медведь осмелится подойти к прива де – большому куску тухлого мяса или падали, который клали на верный выстрел жаканом. Поэтому было решено не терять время и не охотиться на медведей, а попугать их, отогнав подальше от посевов .

Мужики распределили между собой ночи, в которые они должны были объехать посевы и пострелять в воздух для острастки. Объезд решили делать раз в три дня, и потому на каждого выпала лишь одна поездка .

Больше медведи не безобразничали, они ушли к овсам тех деревень, где их не беспокоили ночными выстрелами .

Неслучайно батуринские мужики сошлись на таком мирном решении. Дело в том, что для деревенских жителей медведи не были врагами, зимой они спокойно спали в своих берлогах, а летом питались ягодами и кореньями. На скот медведи нападали крайне редко. Другое дело волки. Эти кровожадные и вечно голодные хищники «резали» овец, телят, коров и лошадей, нанося огромный ущерб крес тьянским хозяйствам. Поэтому охота на волков всегда организовывалась как беспощадная расправа. Тут одной острасткой не обойдешься .

76 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Жатва Кончился жаркий август. Хлеба быстро дозревали. Мама все чаще наведы валась к своей полоске, срывая и растирая в ладонях пожелтевшие колосья:

когда зерна станут полными и твердыми – пора жать. И вот долгожданный момент наступил. Мама пересыпала крупные желтые зерна из одной ладони в другую, сдувая полову. Потом она взяла мою руку, насыпала в ладошку немного зерна и сказала:

– Ану, Львишка, пожуй! – отправила себе в рот остальные зерна. Разжевав их, она с какой то беспредельной радостью стала оглядывать желтое поле, по которому легкий теплый ветерок гонял низкие пологие волны. От переполнив шего ее счастья мама схватила меня под мышки и стала отчаянно крутить, задорно восклицая:

– Лев чик, Лев чик, хлеб поспел! Лев чик, Лев чик, хлеб поспел! – Кру жась, она приблизилась к долгушке, с маху усадила меня на нее, как лихой извозчик, прыгнула боком на край плетеного коробка, и Серко, резво взяв с места, помчал нас домой. Я посмотрел на маму и незаметно сплюнул не понра вившиеся мне сырые зерна… Мама с бабушкой уже давно приготовились к жатве. Они любили эту прекрасную пору крестьянской жизни и с нетерпением ждали ее: купили в городе серпы, напекли впрок хлеба и наварили кваса, который стоял в погребе на льду, набирая силу. Все приготовления делались не спеша и обстоятельно. На все лады упоминали поговорку о том, что день жатвы год кормит .

Женщины учитывали, что будут еще помощники, которых надо хорошо накормить. Аппетит же у работающих в поле волчий.

Они это хорошо знали:

на их родной Вьюне хлеба сеяли много, чтобы хватило и для себя, и для продажи на базарах Ново Николаевска, куда его возили с установлением санного пути по замерзшей Оби .

Жатва всегда считалась женской работой. Мужики включались в уборку лишь с обмола.

Вот и сейчас, когда мама и бабушка только и говорят о жатве, отец не проявляет к ней никакого интереса, а только иногда, как бы между прочим, спрашивает:

– Ну, бабоньки, когда жать начнем?

Наконец, жатва началась. Рано утром, когда я еще крепко спал, мама, выполняя данное мне слово, осторожно будит меня, еще полусонного несет к телеге и укладывает на дерюгу, постланную на сено. Бабушка с соседками уже сидит на телеге, свесив босые ноги, и щелкал орехи. Мама взяла вожжи, выровняла их, и когда отец открыл ворота, слегка ударила ими Серко, прич мокнула, и мы тронулись .

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Я в полудреме лежал на спине между сидевшими вокруг меня женщинами и смотрел на редкие облака, светлевшие в лучах встававшего солнца. Когда колеса катились по неровным колеям, я раскачивался с боку на бок, отчего облака также качались из стороны в сторону. Постепенно небо потемнело, голоса женщин укатились куда то вдаль и я незаметно заснул… Разбудили меня громкие возгласы мамы. Я быстро сел, протер кулаками сонные глаза и увидел на поле женщин с блестевшими на солнце серпами .

Женщины что то весело кричали, показывая на лежавшие рядом снопы .

Видимо, соседи жали уже давно. К тому же на поле они, наверное, пришли пешком: ни коня, ни телеги поблизости не было видно. Наших женщин это обстоятельство смутило и задело за живое.

Бабушка, знавшая к каждому случаю присловья и поговорки, кричит им:

– Бог в помощь, девоньки красные! Ранняя пташка клюв очищает, а поздняя – глаза протирает. Но мы вас догоним, нас четверо .

Потом она повернулась к маме, поправила платок и как бы про себя, заговорила:

– Баско жнут девчата! Небось и встали, когда еще черти в кулачки не били .

А мы замешкались, Танюша! Ну, ничего. Ведь с нами еще мужик, – и она смеясь, похлопала меня по спине .

– В страду одна забота – не остановилась бы работа! – сказала бабушка уверенно, – а мы и не остановимся!

Подъехали к делянке. Мама мигом распрягла Серко, привязала к телеге и задала сена. Бабушка с соседками Прасковьей и Дарьей быстро смотали с серпов тряпки, в которые они были завернуты, чтобы никто не порезался .

Косые и острые зубы серпов напоминали мне зубы щуки, с которыми я однажды познакомился, сунув из любопытства руку ей в пасть. Потом женщины одели на свои вечно босые ноги опорки, чтобы не колко было на стерне, разошлись по кромке поля с интервалом в три шага, дружно пере крестились на солнышко и начали жать .

Пока мне было интересно, я смотрел, как они работают. Хотя они делали одно и тоже, но каждая трудилась по своему: в движениях каждой были особенности. Больше всего я смотрел на маму, и мне казалось, что она жнет лучше остальных. Потом мне захотелось пить: солнце поднялось высоко и палило нещадно. Я побежал к телеге искать лагушку с квасом .

Нашел ее под кустом рядом с корзиной со снедью. Выдернув деревянную затычку с тряпочкой из носка лагушки, я вволю напился холодного квасу, поговорил с Серко и пошел к своим. Жницы уже успели углубиться в пшеничное поле и за спиной у каждой лежали снопы. Вперед ушли бабуш ка и Прасковья. Мама с Дарьей жали вровень, но поотстали .

– Мы с тобой, Дарьюшка, как в парной упряжке: идем ухо в ухо. И снопов у нас поровну, – говорит мама, быстрыми движениями стягивая очередной сноп .

78 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

– А мама то твоя – эвона где, отвечает круглолицая Дарья. Никогда не скажешь, что ей шестой десяток пошел! Все колыванские такие: много сеют и хлебом живут – большой город рядом. Земли много хорошей. И Прасковья колыванская, – продолжала Дарья, не переставая жать, – Федор в двадцатом там ее сосватал .

– Я родом с тех же мест, – говорит мама, – но давно уехала оттуда. С тех пор жала вот только у тебя и у Прасковьи. Вроде умею, но сноровки нет. А без сноровки быстро и хорошо не получается!

Потом она поворачивается ко мне и кричит:

– Левчик, постели себе сенца да посиди рядышком!

Я пошел к телеге, где Серко на солнцепеке лениво жевал сено, выбирая клевер и траву с листочками. Я знал, что есть он не хотел: с вечера ему задали полную мерку овса. Ему, как и мне, хотелось пить, и он ждал, когда ему принесут ведро воды или поведут поить. Серко обрадовался моему появлению и тихо заржал. Я стал выбирать ему листочки и клеверинки, которые он охотно брал, вытягивая мягкие, в редких волосках, губы. Что бы побаловать своего друга, я пошел к корзинке, отломил краюшку от черной ковриги, разломил ее пополам, и стал кормить Серко хлебом, упле тая свою часть. Потом, когда мы сели обедать и мама увидела начатую булку, я признался, что отломил кусочек на двоих .

– Кусочек – с коровий носочек! – рассмеялась мама. Бабушка всем своим видом показывала, что не одобряет такого самовольства. Не даром она мне уже много раз назидательно говорила:

– Ешь только дома за столом. На улице кошки кусок отберут!

Когда хлеб был съеден, я стал гладить Серко по голове и смотреться в его большущие глаза: мне было смешно, как искривлялось, уменьшалось и перевертывалось мое лицо. Серко же тыкался в ладонь, подталкивал меня головой в бок, прося еще хлеба, к которому я успел его приучить. Потом я взял охапку сена и пошел к маме. По пути я думал, как бы не забыть сказать ей, что Серко пора поить. Наверное она поведет его на Томь и посадит меня верхом. Принесенное сено я положил у последнего маминого снопа, лег на живот, подпер подбородок ладонями и, болтая согнутыми ногами, стал смотреть на маму. Вот она быстро положила готовый сноп, вновь повернулась к пшенице, левой рукой захватила горсть колосьев, слегка пригнула их к себе, завела кривое лезвие серпа в промежуток, образовавшейся между отклоненными злаками и полукружьем оставшихся на месте, быстро опустила серп почти до земли, резким движением срезала колосья и положила их на стерню. Так она жала, пока не пришла пора вязать сноп. Теперь она срезает совсем немного колосьев, кладет серп, выпрямляется и быстрыми движениями скручивает свясло, прижимая один его конец к боку локтем при перехвате рук. Потом она берет свясло за концы,

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

нагибается к куче срезанных колосьев, подхватывает их на руки и плотно стя гивает, аккуратно подтыкая концы соломенного жгута Сноп готов. Мама поднимает его вверх, подбрасывает как ребенка и говорит, повернувши ко мне раскрасневшееся потное лицо:

– Еще один братец родился! Положим его рядышком с другими, чтобы не плакал. – С этими словами она кладет сноп на землю, улыбаясь мне, и снова принимается за работу .

Много позже я прочитал у Есенина:

…Режет серп тяжелые колосья, Как под горло режут лебедей .

Эти стихи, как и все написанное поэтом, были созвучны моей душе, я понимал, о чем он пишет, какие образы стоят за его строкой. Я видел как жали налившиеся колосья, как по осени в деревне резали гусей, именно под горло. Понять и полюбить Есенина мне помогло мое деревенское детство .

Солнце поднялось высоко, я с нетерпением жду обеда. Жара становится невыносимой. Кровососущая братия с остервенением набрасывается на меня и на Серко. Говорят, что запах пота эти паразиты чуют за много верст .

Быстрых паутов я убиваю быстрым и неожиданным шлепком. Оводы значи тельно крупнее и менее осторожны, их можно поймать живьем и поиграть .

Сильным оводам я вставляю в конец брюшка длинную тонкую соломинку и отпускаю. Овод с соломинкой летит прямо и его долго видно. Летит уже не просто овод, а мой овод. Шершней (так мы называем шмелей), ос и пчел я боюсь и отгоняю их веткой или еще чем придется. С ними шутки плохи .

Наконец, я плетусь к маме и плачусь ей, что мне жарко и что хочу «ись» .

Мама кладет серп в сторону, обнимает горячими руками, целует в макушку:

– Потерпи, Левчик! Бабушка говорит, что ты настоящий мужик, помощ ник. Иди полежи в теньке под телегой. Всем ись хочется. Сейчас мы придем и поедим вместе .

Я пошел к телеге, постелил под ней сена, лег и стал смотреть на Серко .

Беднягу донимали пауты, оводы и откуда то взявшиеся мелкие шустрые мухи, которые лезли ему в глаза. Серко, словно заведенный, резко мотал головой, как бы кивая, отчаянно хлестал себя хвостом и время от времени бил копытом о землю. Когда очередной кровопивец садился ему на спину или холку, откуда его согнать головой, хвостом или ударом копыта невоз можно, Серко резко дергал кожей, летучий враг не удерживается и слетает .

Способность лошади трясти кожей в нужном месте меня удивляет. Я сам пытаюсь подергать кожей на спине и резко, как Серко, подвигать ушами, но ничего не получается, двигаются только губы, брови да плечи .

Если бы у людей, думаю я, не было рук, то мы бы умели дергать кожей на спине, как это могут лошади .

80 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Ночное Я смотрю на муки Серко и вспоминаю рассказы Миши о ночном. В компании со своими сверстниками он часто пасет Серко ночью, когда насекомых совсем мало и лошади, сбившись в небольшой табун, могут спокойно покормиться .

Пока они пасутся, ребята разводят большой костер, пекут в горячей золе картошку, варят в котелке чай и рассказывают истории одна другой страшнее и невероятней .

Спавшему с открытым ртом на сенокосе мужику в рот заполз уж и он его проглотил: ему снилось, что он пил холодную воду. Что ни делали уж не выползал. Какая то бабка – знахарка посоветовала ему лечь в темном амбаре на пол и поставить у открытого рта миску с парным молоком. Это помогло. Уж выполз, почуяв лакомое блюдо. Все говорили, что ужи любят молоко и даже ухитряются сосать коров, когда они отдыхают, лежа на траве у озер и прудов, или стоят в воде на водопое. Этим рассказам я верил и, когда мне приходилось спать на покосе или еще где на природе, я плотно сжимал губы, боясь, чтобы во сне рот сам по себе не открылся .

За разговорами у костра поспевает картошка: она уже легко протыкается прутиком. Ребята выгребают почерневшие картофелины из золы, перемешан ной с горячими угольками, обдирают жесткую обуглившуюся кожуру и, обжи гаясь, едят, макая в соль, насыпанную в тряпицу. Потом по очереди пьют горячий чай из одной жестяной кружки: и котелок, и кружка – гордость какого то парнишки, отец которого привез их с войны. На темнеющем небосклоне все ярче светит луна. Начали перекличку ночные птицы. Громко кричит коростель в ближней елани. У нас эту птичку с острым клювом и редким желтоватым оперением называют дергач. Время уже за полночь. Один за другим они пристраиваются у костра, кутаются в прихваченные из дома попоны и армяки. Разговоры постепен но стихают. Вскоре все смолкают и засыпают .

Насытившиеся кони один за другим, подпрыгивая на спутанных ногах, становятся рядком под дым догорающего костра. Надоедливые насекомые оставляют коней в покое и они, стоя неподвижно, отдыхают и смотрят на огонь огромными немигающими глазами. Постепенно становится прохлад нее. Близится росистый рассвет…

–  –  –

Ночное – раздолье и для лошадей, и для ребят. Поэтому, видя, как мучается Серко, отбиваясь на жаре от насекомых, я мысленно пасу его в ночном, где нам обоим хорошо .

Наконец, пришли наши жницы, до бровей повязанные белыми платками с раскрасневшимися и потными лицами. Они мигом расстелили в тени куста дерюжку, нарезали сала и хлеба, начистили зеленого лука и чеснока, положили сваренные вкрутую яйца, развязали тряпочку с солью, постави ли ближе лагушку с квасом, и пиршество началось .

Что может быть лучше обеда на вольном воздухе в кругу близких и родных людей, с которыми ты делал трудную работу?! Особенно, если еще горит костер, да удалась погодка. В моей жизни – это самые дорогие сердцу события, которые я хорошо помню и вспоминаю о них, как о самом светлом и радостном .

Любовь к пирам на воле нам – славянам видимо передалась от дале ких предков – язычников. Они были детьми окружавшей их могучей и дикой природы и потому почитали, как богов, огонь и солнце, лес и воду, зверя и птицу… После обеда мать уложила меня снова под телегой, укрыла от мух и слепней, и я быстро заснул. Проснулся, когда вечерело: солнце не пекло, опустившись ниже и сделавшись больше и краснее .

Я встал, погладил Серко, попил квасу и пошел к своим. Женщины уже кончили жать и ставили суслоны: три снопа устанавливали пирамидой ко лосьями вверх, а четвертый, раздвинув, одевали на них, как шапку, вниз колосьями. Снопам в суслонах не страшен дождь, меньше урон от птиц и особенно от полевых мышей, хомяков и сусликов, которые тащат зерно в норы, делая большие запасы на долгую зиму .

Когда снопы, лежавшие тут и там, как воины на поле брани, сбежались веселыми группками в суслоны, мама запрягла коня, а бабушка с помощни цами снова замотали серпы в тряпки и засунули их под сено на телеге .

Потом вместе допили оставшийся в лагушке квас, уселись на телегу и двинулись домой. Долго ехали молча: все устали. Думали каждый о своем .

Вдруг Палаша высоким звонким голосом затянула:

–  –  –

Широкие просторы родных окрестностей прислушиваются к знакомой раздольной и печальной песне – рассказу о трагической судьбе влюблен ной пары: цыганка нагадала девушке, что ее жених погибнет по дороге на свадьбу. И он, действительно, погиб, когда

–  –  –

Я сижу на задке телеги спиной к Серко и вслушиваюсь в слова песни. Мне жалко жениха и невесту, хотя представить себе гибель молодого человека я не могу, так как ни поезда, ни железнодорожного моста я еще не видел. Я представляю себе мостик через нашу Икунину. Но он слишком мал и погибнуть на нем никак нельзя, даже если он сломается. Потом я смотрю на нашу делянку, где рядом с ярко желтой полосой еще несжатой пшеницы стоят темные фигуры суслонов. Чем дальше мы отъезжаем, тем все более мне кажется, что эти похожие на людей фигурки вовсе не суслоны, а озорные парни на вечеринке, обнявшись и присевши на корточки, шушукаются, как лучше подшутить над девчатами… Когда с жатвой было покончено, отец стал искать гумно или ток, где можно было бы обмолотить пшеницу. Тянуть с обмолотом нельзя: уже много дней стоит вёдро и зерно стало осыпаться. Зажиточные крестьяне, постоянно сеявшие хлеб, имели на своем подворье гумна. Малоимущие и беднота строили вскладчину крытые тока и пользовались ими по очереди .

Отец договорился с владельцами такого тока, обязавшись за это сделать им что то в кузнице. Ток – крытый без стен сарай с деревянным полом – стоял недалеко от ворот поскотины .

На следующий день с утра мама с бабушкой и Тасей метлами и голиками вымели на току пол, а отец с Мишей уехали за снопами, застелив телегу брезентом, чтобы по дороге не терять зерно. Пока я бегал домой, послан ный мамой за какой то надобностью, первые снопы уже привезли, и жен щины, положив их рядком, били цепами по колосьям. Помолотив с одной стороны, снопы поворачивали и снова молотили. Обмолоченные снопы

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

мама с бабушкой внимательно осматривали, не остались ли в них зерна, и складывали на другой стороне тока. Тася с Олей сгребали обмолоченное зерно в кучу большими деревянными лопатами, на каких обычно сажают булки в русскую печь. Затем клали новый ряд снопов и снова в воздухе мелькали отполированные до блеска березовые палки цепов, укрепленные к концам древков прочными петлями из сыромятной кожи .

–  –  –

Молотьба отработана веками крестьянского труда и потому она идет быстро, но без спешки и суеты. Если в поле женщины жали каждая сама по себе, то молотят они вместе и действия их четко согласованы. Это сразу видно, если даже минуту последить за молотьбой: мама, бабушка и Тася стоят вокруг снопов и бьют цепами в строгой последовательности – бабуш ка, мама, Тася – бабушка, мама, Тася… В такт их ударов я произношу какие то слова или бесконечно считаю: раз, два, три, раз, два, три… Движения их спокойны, и мне иногда кажется, что они вовсе не взмахивают древками, но палки их цепов резко бьют по колосьям, делая между ударами мгновенный оборот в воздухе .

Бабушка с мамой следят, чтобы слой обмолачиваемых колосьев не умень шался. Иначе зерно будет дробиться, попадая между полом и цепом .

Обмолотив зерно, принялись веять его, ссыпать в мешки и свозить в амбар на нашем дворе. Вначале веяли самым древним способом: деревянными лопата ми зерно подбрасывали вверх, чтобы полову относил ветер. Когда ветер стихал, то работа останавливалась и это портило настроение.

Особенно нервничал отец:

он когда то работал помощником машиниста паровой машины на мельнице в Ново Николаевске, и эта допотопная очистка зерна была ему не по нутру .

84 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Наконец, он не выдержал, вскочил на телегу и, хлестнув Серко вожжами, крикнул:

– Поеду к Петру за веялкой!

Миша кинулся вдогонку. Отец придержал коня, и они покатили к мос тику через Икунину, где стоял дом Петра Зоркальцева – приятеля отца .

Ветер совсем стих, и на току присели отдохнуть. Было то время пополудни, когда природа часто замирает перед наступлением ранних сумерек .

Вскоре они вернулись. На телеге стояло громоздкое сооружение, напо минавшее большую сорокаведерную бочку. Это была фабричная веялка, покрашенная в желтый цвет. Общими усилиями ее стащили с телеги и установили на току. У веялки была большая на двоих рукоятка, при помо щи которой вращались лопасти из широких досок. Они создавали сильную струю воздуха, которая сдувала полову и другой легкий мусор далеко от зерен.

Никто до этого не работал на веялке, однако, дело пошло сразу:

отец засыпал зерно в приемник, Тася, Оля и немножко я крутили ручку, а бабушка с мамой и Мишей собирали провеянное зерно и ссыпали в мешки .

Завязывая очередной мешок, мама обратилась к отцу:

– Ты, Колюша, отдохнул бы! С этим делом теперь мы и одни справимся .

– Отдохни, отдохни, Ларивоныч, – уважительно поддакнула бабушка. Она подошла к отцу, взяла у него совок и сама стала засыпать зерно в веялку. Отец вытер вспотевший лоб и стал молча ходить вокруг нас. Он был рад отдыху, но не мог далеко отойти: было видно, что он любовался спорой работой всей семьи .

– Вот это – да! Вот, что значит механика! А то – лопатами! Что ими сделаешь? Мусор был – мусор и останется! – горячился отец .

– К этой бы веялке, мечтательно растягивает он слова, – да еще бы конный привод! Мы бы вдвоем с Серко за день все зерно в Батуриной провеяли. Ну, а если поставить паровичок, – совсем размечтался отец, – то можно было бы обмолотить и провеять все зерно Спасской волости! Видел я в Красном Яру молотилку и веялку с паровым приводом. Не работа, а радость!

Когда все зерно было провеяно и свезено в закрома, отец с Мишей с утра до позднего вечера гремели в кузнице наковальней, выполняя нако пившиеся за эти дни заказы. Особенно звонкими были удары отцовского ручника, когда он, указав им, куда надо бить Мише молотом, ударял для благо звучия вхолостую по наковальне. Это придавало работе веселую музыкаль ность и легкость. Время от времени за звонкими ударами ручника тут же шли учащающиеся дробные удары, которые вскоре замирали: отец прижимал ручник к наковальне после удара. Этим он давал молотобойцу знать, что бить больше не надо, что кузнец один будет дорабатывать изделие или сунет его в горн, чтобы снова хорошо разогреть .

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Иногда приводили ковать лошадей, и тогда отец с Мишей подолгу крути лись у конного станка, на котором была подтянута лошадь. Для наших мужиков вроде и не было хлопот с пшеницей, как будто они вообще не выходили из кузницы .

Мама же и бабушка то и дело находили причину сбегать в амбар и сунуть поглубже руку в закрома, наполненные отливающим желтизной зерном. Им не терпелось испечь, наконец, «пашеничного» хлеба, белого хлебушка из своей муки .

Их нетерпение было понятным: мы всегда ели только черный хлеб. Он был дешевле, да и вся округа сеяла для себя только рожь: пшеница урождалась не всегда и мужики сеять ее побаивались. Отец же сеял пшеницу ничем не рискуя, так как в его руках был молоток, который он уважительно называл кормильцем .

С нетерпением ждали белой муки и мы с Олей. При всяком удобном случае мы расспрашивали маму и бабушку, что они нам из нее испекут. Они говорили о всяких коржиках, шанежках, пирожках, пельменях, отчего воображение вовсе разыгрывалось и ждать становилось невмоготу. С особым удовольствием бабуш ка рассказывала о вкусном белом хлебе из муки нового урожая. Особенно хорош этот хлеб был еще горячим, только что вынутым из печи .

Из всей этой обещанной вкусной стряпни я более всего мечтал о жаре ных в кипящем масле шариках из белого теста. Мама как то испекла мне такие штуки, посыпав сверху мелко разбитым в тряпочке сахаром. С тех пор я об этих жареных шариках только и думал. Нравились мне и белые домашние баранки, которые мама вначале варила в кипящей воде, а потом подрумянивала в русской печи на противне .

Мельница Мама с бабушкой давно вели разговоры, как бы побыстрее помолоть зерно .

Я был постоянно начеку, боясь, чтобы мама не уехала на мельницу без меня .

Мельницу я еще никогда не видел и потому без конца рисовал картины ее устройства. Спрашивал о мельнице Мишу. Он бывал на мельнице не раз, но на мой вопрос ответил коротко и непонятно: вода крутит колесо и все дела .

Рассказывать и объяснять мне Миша вообще не любил, считая, что я все равно не пойму. Семь лет – все же большая разница в летах: я был совсем малышок, а Миша по прежним деревенским меркам был уже взрослым парень ком – помощником в кузнице и по дому .

Мельничное колесо, по его словам, я представлял себе в виде большого тележного колеса, погруженного в речку. Крутила колесо вода, как я ду мал, ударяя по спицам. Вообще всякие новые дела меня сильно волновали, и я был готов не спать и не есть, чтобы не пропустить их .

86 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Наконец, мама узнала, что в деревне Ипатово примерно в пятнадцати верстах от нас в сторону тайги работает водяная мельница, которую держал Угрюмый .

Так звали мельника – старика Пахома: без прозвища в деревне никто не обходился. Мельника хорошо знал отец, не раз выполнявший его заказы «по железной части» .

Рано утром отец запряг Серко, кинул на телегу несколько небольших мешков с пшеницей и ящик трехвершковых фабричных гвоздей. Отец по себе знал, что гвозди будут тем золотым ключиком, который откроет мель ницу. Ехали мы с мамой вдвоем .

Вскоре, сменяя шаг на рысь, Серко домчал нас до Ипатово. Мама гово рит мне, что в этой деревне жила когда то сестра отца – Наталья. Я рассматриваю дома незнакомой деревеньки: в эту сторону я еще никогда так далеко не ездил. Деревня маленькая – всего два порядка домов вдоль единственной улицы. Дома и сараи под тесовыми крышами, многие из кото рых уже поросли густым зеленым мхом. Справа и слева – высокие заплоты из толстенных горбылей. Посреди деревни в низинке поперек дороги течет ручей с каменистым дном. Берега ручья вытоптаны копытами скотины. У развесистой ветлы в черной грязи лежат, блаженствуя, свиньи. Гуси и утки бродят по воде, то и дело опуская голову вниз и щелкая широкими клюва ми, выискивая что нибудь съедобное .

Без этой живности деревенская улица – не улица. Я вырос на такой улице и хорошо знал повадки ее обитателей. Свиньи – осторожны и пугли вы. Но, если сумеешь потихоньку подойти к ним и почесать рукой или палочкой брюхо, как они сразу валяться на бок, удовлетворенно хрюкают и закрывают свои маленькие красные глазки: удовольствие берет верх над страхом быть зарезанными, который у них в крови .

Овцы любят ботвы от свеклы и моркови, клевер. Но они бестолковы, как и свиньи, и приучить их к себе невозможно. Бараны же более сообрази тельны, но очень мстительны. Как то мы с Петькой Лобановым – моим погодком – сидели на бревнах против нашего дома. К нам подошел боль шой круторогий баран. Я сорвал травинку и поднес ее к носу барана. Баран съел. Петька тоже дал ему что то. Потом баран уставился на моего прияте ля немигающим взглядом. Петьке это очень не понравилось, и он плюнул ему в морду. И тут произошло неожиданное: баран нагнул голову, выста вив могучий лоб с крутыми рогами, и ударил Петьку в грудь. Мой приятель слетел с бревен и растянулся на траве. Быстро придя в себя, он вскочил и с ревом кинулся домой. Расправившись с обидчиком, баран медленно по вернул голову в мою сторону. Я застыл на месте и с ужасом следил за его стеклянными глазами.

Про себя я повторял:

– Барашек, барашек, я тут причем! Я в тебя не плевал!

Бараньи стекляшки с вертикальными, как у кошки, зрачками постепен

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

но ушли в сторону, их хозяин лениво отвернулся, спрыгнул с бревен и не спеша направился к овечкам… У меня отлегло от сердца. С тех пор я хорошо усвоил, что с баранами надо обходиться вежливо .

Кур я презирал за их суетливость и бестолковость. Верхом глупости в поведении кур была их привычка сломя голову с истерическим кудахтань ем перебегать дорогу, завидев мчащуюся повозку. Перебегать дорогу именно под носом скачущих лошадей. Вот куры роют землю и что то клюют. С приближением быстро едущего экипажа они поднимают истошный крик, как будто пришел конец света, и в панике несутся на другую сторону улицы, попадая под ноги лошадей и колеса. Зачем они это делают никому не известно, в том числе и самим курам .

Совсем по иному ведут себя степенные гуси и утки: они переходят дорогу только при необходимости и делают это важно, без спешки, выша гивая «гуськом». Все невольно уступают им дорогу. Особенно торжествен но выглядит процессия малышей, которую возглавляет гусыня или мама утка. За всю жизнь я не припомню случая, чтобы кто нибудь обидел их на дороге .

В двадцатых годах, когда по дорогам сибирских городов и деревень побежали первые автомобили, в правилах для шоферов было записано, что они не отвечают за кур, но не имеют права давить гусей и уток.

В 1930 году Миша учился на шофера и рассказывал мне:

– Уткам и гусям мы должны уступать дорогу. А вот кур можно давить – за них шофер не отвечает .

Право безнаказанно давить кур Миша воспринимал, как какую то радо стную свободу, а в моем воображении рисовался мчащийся по дороге гру зовик, из под колес которого летят пух и перья от попавших под колеса кур .

Из всей деревенской живности я более всего любил телят и жеребят .

Они мне казались ласковыми детьми больших и порой опасных родителей, от которых надо держаться подальше. Особенно я страшился бодучих ко ров, быков и лягающихся лошадей. А тут подходи и спокойно гладь этих будущих грозных животных .

Особенно приятно было играть с совсем еще маленькими телятами .

Обычно я совал им в рот пальцы, и они их начинали азартно сосать. Как то я играл с теленком. Подошел второй и стал обнюхивать мою щеку, обдавая лицо парным дыханием. Потом он добрался до уха и стал его сосать, как соску. Мне было приятно, щекотно и смешно. Но потом я подумал, а вдруг теленок откусит ухо, и отстранил голову, сунув и ему в рот пальцы .

На жеребят было приятно смотреть, как они резвятся, бегая вокруг матери. Но они очень пугливы и их так просто не погладишь. Подрастая, жеребенок становится особенно красивым: тело словно точеное, шерстка

88 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

ровная и блестящая, а хвостик и грива – волнистые, как завитые. Ведет он себя вольно и независимо, украшая своим присутствием привычную троицу: коня, возницу и телегу. Он сопровождает их, как тень, повсюду. Вот он бежит мелкой рысцой, резко сгибая ноги и высоко подбрасывая легкий корпус. Голова высоко поднята, а хвостик в постоянном движении. Неожиданно он переходит в галоп, взбрыкивает задними ногами, делает большой круг по обочине дороги и, успокоившись, снова трусит рядом с матерью. При каждой остановке он подбегает к ней, наклоняется под брюхо, выбрасывая вперед тонкие ножки и вытягивая шею. Добравшись до вымени, резко ударяет по нему мордочкой, давая знать матери, зачем он к ней подбирается и принимается за сосок. Оглобля ему мешает, но он уже приловчился. Потом он перебегает на другую сторону и принимается за второй сосок .

Но не все коту масленица: приходит время, и на подросшего жеребенка одевают специально сшитую для него маленькую уздечку и отлучают от матери. Постепенно из стригунка вырастает рабочая лошадь, на которой тогда держалось и деревенское, и городское хозяйство .

После Ипатово дорога пошла вдоль глубокого оврага с речушкой на дне. Вскоре я увидел сплошную стену из бревен перегородивших овраг .

Бревна шли в два ряда. Между ними – заросшая травой земля с тропинкой посредине. Мама сказала, что это плотина, которой запрудили речку, и за ней образовалось большое озеро – пруд. На дальнем конце плотины стоял необычно высокий бревенчатый домик с маленькими окошками отдушина ми. Рядом с домиком, блестя на солнце медленно вращалось большое позе леневшее колесо, из под которого вырывался шумный водяной поток .

– Вот это и есть мельница. Водяная мельница, – сказала мама. – Нам, Левчик, повезло: и мельница работает, и народа нет. Вон всего одна подвода стоит, – показывает она в строну коновязи .

Мы опустились с крутого берега, переехали через речку по небольшому мостику и направились к мельнице. Чем ближе мы подъезжали, тем сильнее слышался шум воды. Остановились у коновязи. Мама разнуздала Серко привяза ла вожжи к бревну, наполовину изгрызенному лошадьми, и мы пошли на мельницу .

По узкому деревянному мостку переходим над глубокой канавой, обшитой толстыми досками, на дне которой шумит вода. Я потянул маму за руку, и она остановилась, понимая, что я хочу посмотреть на колесо. Его широкие плицы неспешно выныривали из воды, делали круг в воздухе и вновь погружались в стремительный поток. Вода к колесу шла через широкую щель из под широкого деревянного щита. Вместе с колесом вращалась и его ось – гладко оструганное бревно. Один конец его крутился в густо смазанной дегтем втулке, а другой – длинный – уходил в отверстие в стене мельницы .

– Чтобы колесо крутилось быстрее и зерно мололось поскорее, – говорит мама, перекрикивая шум воды, мельник поднимает вот эту задвижку выше и

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

тогда воды под колесо течет больше. А если мельницу надо остановить, то задвижку опускают совсем .

– Ну, пошли, – подталкивает мама. – Еще успеешь насмотреться, пока молоть будем .

Подходим к мельнице. Дверь распахнута. Из глубины помещения доно сится приглушенный гул. Стены мельницы чуть сотрясаются .

– Жернова работают, – объяснила мама, и мы пошли вверх по пологой лестнице с широкими ступеньками. Поднявшись, увидели вращающийся круг лый камень, молодого парня, засыпавшего зерно в конусный ящик над камнем и совершенно белого от мучной пыли могучего старика, стоявшего прядом с парнем .

– Это Угрюмый. Мельник, – подумал я, и теснее прижался к маме. В воздухе висела белая пыль и пахло подгоревшей мукой. Мама подошла к старику, поздоровалась, назвалась и сказала, зачем приехала. Когда мельник услыхал, что мама – жена батуринского кузница Николая, лицо его заметно подобрело .

Он отвел ее подальше от жерновов, где было потише, и, поглаживая бороду, добродушно заговорил:

– Дык, как же! Знаю, знаю Ларивоныча. Он мне шибко тады по весне подсобил. Не пустить бы мне без него меленку. Он и кузнец, и в мельницах толк имеет. Да… Узнав, что кузнец Николай прислал ему ящик гвоздей, глаза его, едва заметные под лохматыми бровями, засветились. Старик вовсе повеселел и прозвище Угрюмый к нему уже никак не шло .

– Тебя звать то как, молодуха? – С первого то разу не запомнил, обратил ся мельник к маме .

– Какая я молодуха!! Вот этот мужичок, – кивнула она в мою сторону, – пятый, поскребыш. А зовут меня Татьяной .

– Доброе имя. И этот твой поскребыш – парнишка крепкий. Небось седьмое лето на солнышке пятки греет?

– Нет, Пахом Лукич, всего пятое, – с гордостью в голосе весело отвечает мама .

– Рослый малец! Дык ему иначе нельзя – кузнецом будет, – говорит мельник и гладит меня своей жесткой медвежьей лапищей по голове .

– Ларивонычу низкий поклон от меня и премногая благодарность. За гвозди особливо спасибо предай. Меленка вовсю рассыпаться стала и эти штуки мне счас – што ложка к обеду! А зерно твое, Танюша, смелем в одночасье самым высоким помолом. Довольна останешься .

– У меня, Пахом Лукич, – пашеничка, – предупредила мама, видя что парень мелет рожь .

– Настрою, настрою, Танюша, жернова на твою пашеничку. Не сумлевай ся. Все на ять спроворим!

90 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Видя подобревшего мельника, я осмелел и тяну маму за руку, делая знак рукой, что хочу ей что то сказать. Мама нагибается – я говорю:

– Мельницу хочется посмотреть .

Дед заметил это и, ухмыляясь, спрашивает:

– Чо мужик от твой баит?

– Да вот мельницей интересуется. Он у меня шибко любопытный .

По лицу деда видно, что ему лестно внимание к его немудреному заведе нию и он обводит его оценивающим взглядом, будто видя впервые .

Мельник внимательно посмотрел на меня и, наклонившись, спросил, как меня зовут .

– Лев, – отвечаю я. Но, видя, что мельник смотрит на меня с недоумением, и зная, что имя у меня чудное, не деревенское, быстро добавляю:

– Ленькой все кличут .

– Ну, это другое дело, – сказал с облегчением мельник. – Ленька это баско. А то – Лев. Это вроде того, что меня назвать не Пахомом, а медведем .

Никто на меленку и не приехал бы – побоялись. А тут, слыш ка, к Медведю еще и Лев пожаловал в гости! – и дед зашелся глухим, пополам с кашлем смехом .

Мы с мамой тоже смеемся. Я почти совсем освоился: мельник и мельница уже не кажутся мне такими чужими .

– Покажу тебе свою меленку, покажу. Может она тебе пондравится и ты захочешь мельником стать, а не кузнецом .

– Мешки то велики ли у тебя, Татьяна? – поворачивает он кудлатую голову к маме .

– Да нет, все маломерки: по два пудика, не больше .

– Тады справишься сама. Баба ты крепкая. Волоки их сюда и ставь вот здесь, – указывает он место на засыпанном мукой полу .

– А мы пока с твоим Левонтием по меленке походим. Гвозди не таскай! Сам принесу .

Мама пошла за мешками, а мы с дедом спустились вниз. Там мельник открыл небольшую дверку, и мы вошли в сумрачное помещение, где каза лось само по себе вращалось огромное деревянное колесо, которое своими зубьями соединялось с вращающимся колесом .

– Это, Левонтий, машинное отделение, – сказал мельник важно, попутно осматривая работавшие механизмы и смазывая их долинным помазком, который он обмакнул в лагушку с дегтем .

– Старуха моя по вредности называет его мышиным отделением. Может она и права: мышей тут хватает .

Потом он молча подошел к стене, взял стоящую там крепкую палку, сделал страшное лицо и, понизив голос, заговорил:

– Быват, вечером зайдешь суда – вроде никого нет. А присмотришься – по углам черти! Вот я их этой палкой и выгоняю. Вишь на ней клочки черной

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

шерсти остались! Черти, ты знашь, вроде черных иманов*… Совсем недавно я видел огненные глаза домового в недостроенном лобанов ском доме и потому слова мельника о чертях принял всерьез и стал в ужасе оглядывать темные углы мрачного помещения, где пахло затхлой мукой и мышами. Ничего не увидев, я устремляю на деда квадратные от страха глаза .

Мельник, видя мой немалый испуг, быстро и уже по доброму заговорил:

– Да шуткую я, шуткую, Левонтий! Уж вон как состарился – дальше ехать некуда, – а грех, как люблю подшутить над кем! Нету никаких чертей, Левон тюшка! Нету! Никому не верь, что черти водятся. Уж сколько раз я в самые глухие ночи серняки** здесь чиркал и ни одного черта ни разу не увидел. Уж где где, а здесь на водяной мельнице им бы самое место! Черти, лешаки, домовые, водяные – все это бабушкины сказки. Но быват они человеку со страху блазнятся***. Первое дело тады – осенить себя крестом и сказать: «Сгинь, сата на» или какую короткую молитву сотворить, но все это – не против нечистой силы. Ее нету, Левонтий! Крестится и говорит святые слова человек для того, чтобы укрепить свой дух, не бояться темноты или еще чево там .

Мельник смолкает, кладет мне на голову свою тяжелую, теплую ладонь и что то обдумывает. Мне приятна близость сурового незнакомого человека, и я стою неподвижно, стараясь не крутить головой. Окончательно успокоившись я отгоняю всякие мысли о нечистой силе .

– Ну, слушай, внучок, начал он, наконец, свой рассказ. – Вот эта штукови на, – стучит он палкой по вращающемуся бревну, – ось водяного колеса .

Про себя я подумал, что водяное колесо я уже видел, но слушаю молча и только киваю головой, стараясь поймать взгляд мельника .

– Ось, – продолжает он, – крутит вот это колесо и его веретено, – дед показы вает на толстую квадратную железину, которая уходит вверх к жерновам .

– Нижний конец веретена упирается в пятку, дед стучит по массивной, вроде наковальни, чугунной подставке с лункой посередине .

Я заглядываю под колесо и рассматриваю эту измазанную дегтем штуко вину со смешным названием «пятка» .

Мельник смолк и, глядя мне в глаза, спросил:

– Все понял, Левонтий?

Механика дедовой меленки была проста, и я почти слово в слово повторил его объяснения .

– Однако, Левонтий, парень ты баш ко ви тай! – растянул он последнее слово. Я обрадовался похвале и сообщил мельнику, что отец работал на паровой мельнице и рассказывал мне про нее .

* Иман – баран (местн.) **Серняки – спички (местн.) *** Блазниться – казаться

92 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

– Слыхал, слыхал, как та машина твово тятьку по голове погладила! Не случись этой беды – далеко бы пошел Николай Ларивоныч: руки у него золотые, да и Ново Николаевск – не Батурина .

– Теперь, внучок, пойдем наверх, к жерновому поставу. Посмотрим, как зерно в муку перемалывается, – и он слегка подтолкнул меня к выходу .

В дверях мы встретились с мамой: она уже перетаскала мешки, накор мила Серко и шла к нам. Вместе мы идем наверх .

– Парень от засыпал последний мешок, сейчас начнем молоть твою паше ничку, – говорит, обращаясь к маме, мельник .

Мы стоим у жерновов и дед, снова повернувшись ко мне, заканчивает свой рассказ:

– Вот жернова. Верхний, – дед указывает на вращающийся круглый ка мень, – зовется бегун. Нижний камень, неподвижный, – лежняк. Вот по этому лоточку, вишь, зерно сыплется в дырку бегуна. Эта дырка зовется глазом .

Через глаз зерно попадает в глоток и разбегается между жерновами. Вначале оно мелется крупно – в крупу, а потом мелко – в муку. Крупно – крупа, мелко

– мука. От мелкоты помола и названия эти пошли. Тут вот мука собирается после размола и мы ее в мешок .

Я весело смотрю на деда и радуюсь тому, что все понял. Еще никто так старательно не объяснял мне сложного дела.

Мама незаметно нагибается ко мне:

– Скажи дедушке Пахому спасибо!

Для меня это непросто: сказать спасибо очень хочется, но не могу преодолеть стеснения. Дома я вроде еще никому и никогда не говорил спасибо. И от меня этого не требовали. Дед, видя мою нерешительность, гладит меня жесткой ручищей по голове.

Я, наконец, преодолев робость и, с благодарностью глядя ему в глаза, говорю:

– Спасибо, дедушка Пахом!

Я видел, что деду было приятно рассказывать мне о своей меленке. Всю жизнь он толчется на ней. Один день, как капли воды, похож на тысячи таких же дней. Сейчас же он выступал как учитель и поэтому чувствовал душевный подъем .

– Не хотел тебе рассказывать, – начал с какой то торжественностью в голосе дед. – Думал ты, Левонтий, не одолеешь самой главной премудрости нашего дела. Но теперь вижу – поймешь. Расскажу тебе, как жернова сами собою управляют! – От этих слов у меня ушки на макушке, и я готовлюсь обязательно понять эту хитрость. Не хочется подкачать в глазах мельника, особенно теперь, после его похвалы. Да и мама с парнем, моловшим рожь, тоже приготовились слушать .

– Ты уже знашь вот этот лоток, – начал мельник новый рассказ, – по которому зерно в глаз бегуна сыплется, показывает на трясущееся длинное

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

корытце. – А пошто зерно в лотке не застревает? Лоток от совсем мало наклонен! – обращается ко мне мой учитель и сам отвечает:

– Да потому, что он трясется. Ударяется вот об эти пальцы и трясется, дед показывает на железные штырьки, укрепленные по кругу на бегуне, к которым лоток прижимала небольшая пружинка. – Чем шибче крутится бегун, – продолжает мельник, – тем шибче трясется лоток, тем больше зерна сыплется в глаз бегуна. Иначе камень о камень тереться будут. В муке будет песок и тады ее только свиньям на корм. Да и бороздки на жерновах будут стираться. Насечь их сызнова – большая морока: надо останавливать мельницу и поднимать бегун .

А в нем тридцать пудов с гаком! А гак быват больше половины. Если же воды в пруде мало или маловато приподнял задвижку, то бегун будет крутиться лениво .

Тады и лоток будет трястись лениво, и меньше зерна подаст в глаз бегуна. А подай он зерна больше – жернова забьет и они перестанут молоть, а будут только мять зерно .

Дед перевел дыхание и продолжал:

– Если бы ни это хитрое устройство, то здесь неотлучно должон был стоять человек и делать то, что сичас делает сама машина. В этом вся хитрость! – дед с достоинством оглядывает нас поочередно, как будто рассказал о том, над чем трудился всю жизнь и что, наконец, у него здорово получилось .

Я уже другими глазами смотрю на трясущийся лоток и на то, как по нему безостановочно бегут и бегут зерна. На конце лотка они срываются и исчезают в черноте отверстия в жернове. Видимо для большей убедительности, мельник потянулся к лотку и отодвинул его от штырьков. Лоток перестал трястись, и зерна на нем остановились, как приклеенные. Когда дед опустил лоток, он снова затрясся, ударяясь о штырьки на жернове, и зерна снова побежали по нему, словно живые .

– У меня на меленке, – говорит задумчиво, вроде бы ни к кому не обраща ясь, дед, – как то проездом был ба ль шой томский анжинер. Дак на этот лоток он долго, как на родное дитя смотрел. А потом подошел ко мне, обнял эндак за плечи и сказал:

– Это, дед, самое первое устройство, которое люди придумали, чтобы машина сама собой управляла. И еще сказал, что сделали они это ишшо до рождения Христа .

Услышав это, я проникаюсь еще большим уважением к мельнику, к его меленке и к этому хитроумному приспособлению.

Про себя я восклицаю:

– Вот так да! Придумать такое, когда еще и бога не было!

Я невольно вспоминаю строгие глаза Николая Угодника на нашей большой иконе, и думаю, что вот его еще не было, а мельники такие дела творили. Я расту в собственных глазах: я много узнал и мне уже кажется, что не белобрысый мальчишка ходит у жерновов, а весь в мучной пыли молодой мельник .

94 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Наконец, парень вытряхнул из мешка последнюю рожь, и дед сказал маме, чтобы она поставила мешок поближе и развязала его. Я же со знанием дела стал наблюдать за ними и слушать, что они говорили. Мельник напоминает, что нельзя допустить, чтобы бегун крутился на лежняке без зерна, хотя это было понятно из его недавнего рассказа. Поэтому, когда уже последнее зерно движется по лотку, следующий хозяин должен засыпать свое зерно в приемник .

Вот мама, стоя на ступеньках небольшой лесенки, засыпает первую порцию своей пшеницы. Втроем мы смотрим, как постепенно тощие серова тые зерна ржи сменяются в лотке крутобокой янтарной пшеницей. Когда по лотку пошла чистая пшеница, мы стали смотреть на сыпавшуюся из под бегуна муку, которая стала постепенно светлеть .

– Пошла, пошла, дочка, твоя пашеничная мучка, говорит с удовлетворе нием дед Пахом. Хорошо просушили зерно, молодцы! Вишь как шустро пошел бегун: у парня то рожь сыровата была и бегун работал трудно .

Дед говорит с нами, а сам растирает между пальцами все новые порции муки. По выражению его лица видно, что он чем то недоволен .

– Сичас сделаем, дочка, размол потоньше, и, глядя на меня, крутит не большое колесо, тонкая железная ось которого уходит вниз в машинное отделение. Я улыбаюсь и понимающе киваю ему головой. Мельник снова подходит к жерновам и снова растирает между пальцами теплую муку. Наконец, он живо восклицает:

– Вот теперь што надо! Пошшупай мучицу, Танюша!

Мама пробует муку на ощупь с сияющей улыбкой .

– Спасибо, Пахом Лукич!

– Мучица тоньше волоса, первый сорт!

Мама еще полюбовалась, как идет ее мелкая белая мука, а потом обрати лась к мельнику:

– Пахом Лукич! Присмотрите за помолом, а я сбегаю по быстрому за харчами. Небось все проголодались?!

– Это бы не помешало, Танюша, – оживился мельник, – а то кишка кишке давно фиги показывают .

Услышав о еде, я почувствовал сильный голод. Мама быстро сбежала по лестнице, а мельник, окинув взглядом работы жернова, подошел к дос чатому столику, прибитому под маленьким без стекла окошечком, смахнул рукой мучную пыль и пододвинул к столу сбитые на скорую руку табурет ки .

Вернулась запыхавшаяся мама. Она поставила на столик большой берестя ной туес с квасом, а на табуретку положила узел с провизией. Вскоре на прикрытом белой холстиной столе появились вареные яйца, сало, огурцы, лук, чеснок, черный хлеб, шанежки с творогом .

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

– Садитесь, мужички! Ешьте на здоровье, а я побуду у жерновов .

Дед Пахом важно огладил бороду, перекрестился в угол и сел за стол боком к стене. Я вытер подбородок рукавом, перекрестился в ту же сторону, невольно повторяя деда, и сел напротив. Тот пододвинул к себе туес, потя нул за тряпицу и вынул тугую деревянную крышку с берестяной ручкой .

Потом он налил квас в жестяный кружки. Я очень хотел пить и одним духом опорожнил свою кружку. Вскоре меня «шибануло» в нос: мама всегда клала в хлебный квас немного хмеля и изюма. Потом я проворно принялся за еду, незаметно наблюдая за дедом Пахомом. Ел он много, но спокойно, не суетясь .

Наевшись, мельник смел крошки со стола в ладонь и кинул их в рот. Потом встал, перекрестился, поблагодарил маму и пошел к жерновам .

Смололи мы зерно, когда стало уже темнеть. Завидив нас, Серко тихо и радостно заржал, часто переступая копытами. Он без конца мотал головой, прял ушами и поглядывал на нас большими маслянистыми глазами .

– Соскучился, дорогой наш работничек, – сказала мама, хлопая коня по холке. – Сейчас побежишь! Застоялся, небось, у коновязи то?

Мама усадила меня на середину телеги между мешками. Мука, смолотая последней, была еще теплой. Я уселся поудобней, прижавшись к теплому мешку, и мы тронулись. Потом мама укрыла меня брезентовым дождевиком и я, умаявшись за день, быстро заснул. Когда приехали домой и мама разбудила меня, на дворе была уже ночь. С ее помощью я добрался до своей лежанки. Последнее, что я услышал, когда мама укрывала меня тяжелым лоскутным одеялом, были ее слова о том, что завтра из белой муки напечем всякой всячины. Сны мои в ту ночь были, наверное, тоже белыми: снились белые шанежки и весь в белом старый мельник, от которого я узнал так много интересного .

Наша первая пшеница стала и последней: следующей весной – весной 1925 года отец отказался от надела. Он решил переехать в Томск и деревенские дела его больше уже не интересовали. Новая экономическая политика толкала мужика под бока, не давая ему обрастать мхом. Она заставляла его думать и предпринимать что то более выгодное, сулящее лучшую жизнь .

От своей матери Степаниды Григорьевны мама унаследовала неистовость в работе, умение легко, хорошо и быстро делать все по дому, во дворе, в огороде, в поле и в лесу. Она была сильной и ловкой. Часто, когда в кузнице не доставало помощника, отец звал маму, и она била молотом или умело орудовала двухметровой натяжкой, при помощи которой на деревянный обод колеса надевали сильно разогретую шину. Делать все надо было очень быстро. Иначе шина остывала, уменьшаясь в размере, и на колесо ее уже не натянешь. Если не было четвертого человека (натяжек было четыре), то на одну натяжку изо всей силы давил я. В помощь мне отец на мой рычаг подвешивал двухпудовую гирю. Но главной моей обязанностью в кузнице было раздувание горна –

96 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

качание меха. Для этого я должен был тянуть книзу и потом отпускать цепочку, прикрепленную к концу деревянного рычага. Цепочку удлинили, чтобы я мог достать ручку. Работа эта была легкой, но изнуряла своей однообразностью .

Главное – нельзя никуда отойти, когда в горне нагревалось железо. Поэтому при первой возможности я разрешал подуть своим приятелям, которые посто янно крутились в кузнице или около нее, ожидая пока отец отпустит меня, и мы ватагой побежим купаться на Томь. За долгие годы я этим мехом перекачал столько воздуха, что его, наверное, хватило бы надуть шар с небольшую планету .

В те далекие времена автомобили были еще в диковинку и все грузы перевозились на лошадях. Поэтому в Томске было много артелей, занимав шихся извозом. От таких артелей отец часто получал заказы на оковку телег для перевозки тяжелого груза – дормезов. Двор забивали новеньки ми, пахнущими свежим деревом деталями этих повозок: площадками, пе редками, оглоблями и колесами. Увидев гору деревянных конструкций, бухты новенького еще не заржавевшего проката, которые надо было пре вратить в шины, болты подпорки, стремянки и сжечь гору каменного угля, я ужасался, сколько мне надо дуть, сколько придется глотать ядовитого желто зеленого дыма от этого проклятого каменного (а не желанного дре весного!) угля. Кузница строилась под древесный уголь, который совсем не дымил .

Когда же отец перешел на дешевый каменный уголь, то мы стали зады хаться: в густом дыму были видны лишь тени людей. Избавлялись мы от дыма только устраивая сквозняк. Но зимой на сквозняке много не наработаешь .

Отец же с мамой ходили довольными и радовались возможности хорошо заработать. Наиболее трудоемкой при оковке дормезов была установка железных втулок в ступицы колес. Устанавливать их надо было соосно, как теперь говорят специалисты. В противном случае колесо будет «писать восьмерку», что никак недопустимо: над кузнецом будут смеяться, да и колесо долго не послужит .

Втулки вставляла обычно мама. Надо сказать, что иногда даже если и не захочешь, да станешь специалистом, если надо свернуть гору работы. Вот привезли десять дормезов. Значит надо оковать сорок колес и вставить восемьдесят (!) втулок. Хочешь не хочешь, а навык появится. Вдвоем с мамой мы работаем так: я подкатываю колесо, кладу его на бок и ставлю втулку на ступицу. Затем откатываю колесо со вставленными втулками и устанавливаю его к тем, что ждут своей очереди на ошиновку. Мама центрует втулку и сильно бьет по ней боком молота и полукруглым долотом по контуру вмятины выдалбливает место для втулки. После этого тяжелым ручником (молотком для одной руки) она забивает втулку на место, я поворачиваю колесо другой стороной и ставлю вторую втулку и мама таким же способом устанавливает ее в ступицу .

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Потом она двуручным скобелем развертывает отверстие между втулками, прижав одной ногой обод колеса к земле. Я придерживаю колесо с противоположной стороны .

Теперь остается натянуть на это колесо шину, укрепить ее четырьмя болтами, смазать ступицу дегтем, надеть на ось уже окованного дормеза и воткнуть чекушку .

Телега. Немудреная и древняя, как мир конструкция! Но как приятно посмотреть на нее, обойти вокруг и даже погладить, после того как мы оковали все ее части и даже собрали. Она становится немного своей, и потому я грустно смотрю вслед мужику, который привел лошадь, запряг ее в новую телегу и поехал, отчаянно грохоча по булыжной мостовой… Много лет спустя, для меня станет понятной простая истина: человеку дорого то, во что он вложил свой труд, а, значит, и частицу совей души .

В деревне мама, как и все женщины и дети, ходила босой. Когда мы переехали в город, то летом ноги наши также не знали обуви. Особенно плохо босым было в кузнице, где всегда можно наступит на горячее желе зо, отлетевшую окалину или уголек. Отец сердился, когда в кузницу при ходили босыми: надо было работать, а не высматривать место, куда можно наступить босой ногой .

Однако и на улице босоногих ожидали неприятности: на тротуарах можно загнать занозу в подошву, а в траве наступить на осколок разбитой бутылки. В то время в окраинных районах Томска тротуары были деревянными. Из старых растоптанных досок постоянно торчали острые иглы отслоившейся древесины .

Заноза была очень болезненной и вытащить ее порой было трудно. Часто приходилось острым перочинным ножичком разрезать кожу над занозой, чтобы ее можно было ухватить. К ранке мы привязывали подорожник и обычно дня через три четыре нога заживала. Но бывало ранка загнаивалась и приходилось долго прыгать на одной ноге .

С Петькой Ковалевым – моим соседом – произошел такой случай. Как то он занозил ногу. Занозу вытащили, однако нога разболелась: подошва вспухла и наполнилась гноем. Наконец, его отвезли в больницу. Хирург разрезал вздувшуюся кожу, удалил нагноение, очистил раны и перевязал .

Закончив работу доктор весело обратился к Петьке:

– Ну, ты, парень, молодец! Умеешь терпеть!

– Да он тотчас уснул, сказала помогавшая врачу сестра, – как только вы разрезали подошву и выпустили гной. Он и сейчас крепко спит. Мать его говорила, что последние две ночи он не спал из за сильной боли .

Так Петьку спящего и отвезли в палату, где он проснулся только утром на другой день .

98 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Летом мама обувалась, лишь идя в церковь, на базар или в магазин. Пятки ее ног часто растрескивались и даже кровоточили, доставляя мучения .

Приходится также удивляться, насколько несообразны были привычки и традиции в одежде сибирячек .

В лютые морозы мама часто прибегала домой с обмороженными выше колен ногами, восклицая уже с порога:

Ой, ребятки, ноженьки ознобила, ноженьки ознобила!

Бабушка и Тася бросались растирать обмороженные места, обильно сма зывая их гусиным жиром. Одета же она была тепло: в ватном пальто, вален ках, на голове – теплая шаль. Но дело в том, что шерстяные чулки завязы вались выше колен тугой веревочкой, или круглой резинкой, которые силь но перетягивали ноги. Для теплоты мама одевала кроме обычных нижней и верхней еще две три верхних юбки. Однако, ноги выше колен оставались голыми. Нельзя сказать, что сибирячки не знали о пользе теплых штанов. Но как можно?! Штаны ведь носили татарки. А мы – русские, нам нельзя! Сколько же времени должно было пройти, чтобы наши женщины стали одеваться тепло, отбросив нелепые предрассудки и традиции .

В Томск мы приехали в разгар НЭПа. В лавчонках, у постоялых дворов, на углах улиц бойко торговали пряниками, конфетами и прочим нехитрым това ром. Даже у нас в Заозерье окраине города – появились продавцы мороженого с белыми колясками и белыми нарукавниками, бравшие пятачок за порцию .

Отец также почувствовал льготы новой политики: он стал больше зараба тывать и вскоре выкупил векселя, полностью рассчитавшись за дом. Но, к нашему горю, это не пошло на пользу семье. Вначале отец на широкую ногу «отметил» уплаты последних долгов, собрав полный дом друзей и знакомых. А потом вошли в привычку вечеринки дома и выпивки в кузнице в конце дня .

Этот летний день 1927 года, когда народ стал жить особенно хорошо и когда отец отдал последний долг бывшей хозяйке дома – Глафире Федоров не Кайдаловой, оказался для нас переломным: до него наша семья поднима лась вверх, а после него – покатилась вниз, как это обычно случается с семьями, в которых его глава начинает пить. Это печальное движение по наклону будет трагически осложнено внезапной смертью мамы .

В натуре отца, как и в натуре большинства русских рабочих людей и особенно у сибиряков, жила унаследованная у дедов и прадедов неистреби мая страсть широко и бесшабашно прогулять появившуюся у него деньгу, которую он обязательно считает лишней. У него даже и мысли не было купить хорошей муки, покормить семью мясом, купить жене и детям обновки, отложить на «черный день». Такие мысли к нему не приходили, так как не с кого было брать пример. Да и кто похвалит за такую жизнь. Скажут: Ларионыч –

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

скупердяй. А тут поставишь четверть водки на стол – и всем угодишь, и самому совсем хорошо. Собутыльники начнут хором:

Ну, Ларивоныч! Хороший ты есть человек. И мастер ты первоклассный .

Надо подковать коня – веду к Николаю! Надо оковать дрожки – еду к Нико лаю!

Тут как на грех (пришла беда – открывай ворота) каждый месяц стал ударяться в запой наш прекрасный, всеми уважаемый в Томске доктор Шастин, который лечил и нашу семью. Я его просто боготворил. Вот он приходит к нам в дом .

Интеллигентный, хорошо одетый, с хорошими манерами, опытнейший врач. У него черная шевелюра, красивое лицо и немного крючковатый нос. Он не спеша моет руки. Рядом стоит Тася со свежим полотенцем. Потом он слушает нас, что мы говорим о больном. Затем подсаживается к кровати больного и слушает его жалобы, выслушивает сердце и легкие вынув черную трубку из кармана .

Определив заболевание, он успокаивает больного, выписывает рецепт и объясняет, как принимать лекарства. Только от одного его посещения больному и всем домочадцам становилось легче. И этот человек регулярно раз в месяц в течение нескольких дней приходил по вечерам к отцу в кузницу, чтобы напиться до «положения риз»… Отец, к сожалению, не понимал трагедии этого человека и очень гордил ся, что знаменитый в городе доктор пьет вместе с ним в кузнице .

Примерно через неделю запой кончался, и Шастин вновь шел к пациен там, делал свое святое дело .

Мой друг Колька Я сказал, что у отца и мысль в голову не приходила купить нам что либо из одежды в магазине.

Но в детстве я все же поносил такую обновку:

синюю в полоску рубашку и такой же расцветки короткие штаны. Но эту «пару» мне подарила мать моего приятеля Кольки Шелудякова за то, что ее «фулиган» сын выбил мне два зуба лопатой. А дело было так. Мой брат Миша, который был старше меня на семь лет, повесил на высокой слеге в сенном сарае большие качели. Закончив их наладку, он подозвал Кольку, вручил ему штыковую лопату лезвием вверх и сказал:

– Назначаю тебя часовым! Никого не подпускай к качелям до моего прихода .

А это – твоя винтовка, – указал он ему на лопату .

100 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Колька встал к качелям и вытянулся, как солдат. Я хорошо понимал, что охранять качели Колька должен был от меня. Таким уж был мой старший брат, который часто делал все так, чтобы досадить мне .

Качели висят. Колька стоит на страже, делая чужое лицо. Я ему говорю, что давай покачаемся, пока нет Миши. Но он молчит и вроде не слышит меня. Тогда я делаю слабые попытки сесть на качели. Колька угрожающе берет лопату на изготовку. Я вижу, что он в точности копирует действия красноармейцев на учебных занятиях по штыковому бою. В четырех квар талах от нас на горе Каштак были казармы и большой плац, где обучали бойцов воинским премудростям. Мы туда часто бегали поглазеть на эти занятия .

Миша долго не шел. Желание покачаться взяло верх над страхом, я быстро прыгнул на качели и стал раскачиваться. В первый момент Колька растерялся, не зная, что предпринять, но вот, когда качели двигались в его сторону, «часовой» неожиданно ткнул меня лопатой в лицо. По счастливой слу чайности удар пришелся между губами по верхним, тогда еще молочным зубам .

Два из них, стоявших впереди, вылетели и я их сплюнул на землю вместе с кро вью. Обливаясь слезами и зажав рот ладошкой, я опрометью бросился к маме. К моему немалому удивлению мама отреагировала на это происшествие спокойно .

Убедившись, что пострадали только зубы, она меня спросила:

– А зачем тебе молочные зубы? Ты бы с ними потом мучился, когда стали бы шататься. Теперь у тебя вместо выбитых вырастут два хороших зуба, – бодро закончила она расследование случившегося .

Надо сказать, что слова мамы потом в точности сбылись .

Вскоре бледная и сильно расстроенная прибежала Мария Маркеловна – мать Кольки. Трясущимися руками она взяла меня за голову, осматривая лицо и заглядывая в рот .

– Вот ведь стервец какой! А угодил бы в глаз или переносицу?! Фулиган, как есть фулиган! – она ласково гладит меня по голове и всячески успокаивает .

Потом она вновь начинает ругать сына:

– Я этому стервецу ремня вложила и привязала к кровати. До ночи будет сидеть на привязи без еды!

Я и раньше знал о странном наказании, которым подвергался мой при ятель. Я даже как то застал его на привязи, и Мария Маркеловна быстро выпроводила меня из дому. Ничего подобного раньше я не видел и не слышал. Но, по словам Кольки, это для него не наказание.

Как то в разговоре он беспечно заметил:

– Посижу немного, а потом мать меня отвязывает. Другое дело – собака: всю жизнь на привязи. Вот ей не позавидуешь. Да и веревку мать короче двух локтей не делает. Если не очень проштрафлюсь, – добавил он, отведя глаза в сторону .

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Я вспомнил Колькины слова о длине веревки и подумал с надеждой, что вот сейчас Мария Маркеловна наверняка привязала его очень коротко, на длинную веревку я был не согласен .

На другой день, когда мы уже сели ужинать, и я, как кошка, боком кусал хлеб к нам наверх с виноватым видом поднялся Колька. Он сильно конфузясь и глядя себе под ноги, быстро и невнятно пробурчал себе под нос, видимо, заученную фразу о том, чтобы его простили и подал маме завязаный ленточкой сверток. Мама его тотчас развернула. В нем оказался купленный Марией Маркеловной синий в белую полоску костюмчик. Я выскочил из за стола и быстро примерил его. Он был мне в пору, и я несказанно обрадовался обновке .

Впервые на мне была одежда из магазина! Мой приятель был прощен. Мама усадила его за стол и дала нам по большому куску меда на сотах, желая как то отметить состоявшуюся мировую .

Оставшись после смерти мужа одна, Мария Маркеловна отдала все силы, чтобы обучить и поставить на ноги сына. Сама она была неграмотной и жили они на деньги от продажи молока своей коровы Зорьки. С Колей мы учились вместе до восьмого класса. Потом я поступил в Томскую артиллерийскую школу, а Коля закончил десятилетку, затем Томский политехнический институт. Учились мы оба легко и тихо соперничали в знаниях и оценках. Коля был большим книголюбом, заядлым шахматистом и хорошим спортсменом .

Этих качеств у меня не было, и я ему по хорошему завидовал. Коля был на удивление отчаянным парнем. К примеру, приходим с ним в магазин покупать книги или еще какие мелочи. Пока я выбираю товар, плачу деньги, Колька успевает украсть все ему необходимое и ждет меня где нибудь на углу по пути домой. Воровал он совершенно спокойно, не краснея и не меняясь в лице .

Помню и я собрался украсть со стены термометр. Во время экскурсии в овощехранилище. Наш класс ушел в другой отсек. И я, преодолев страх, двинулся к термометру. Но столкнулся с биологичкой.

Увидев меня, она испуганно спросила:

– Иванов! Ты что такой красный? Заболел что ли?

Я сказал, что немного болит голова и с легкой душой побежал догонять своих .

После окончания института Колю оставили на какой то кафедре и осво бодили от призыва в армию. Зимой 1943 года, когда вовсю полыхала Вели кая Отечественная война, в институте случился большой пожар. Приехали пожарные. Все они были стариками и никак не могли затащить по узкой и высокой пожарной лестнице брандспойт. Коля видит эту ситуацию и реша ет действовать: он быстро вскарабкался по жидкой лестнице на крышу здания и затушил огонь. Но беда была в том, что на крыше он был без шапки, которая

102 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

у него слетела с головы, когда он карабкался вверх, а на улице была стужа и сильный ветер. В результате он простудил голову и вскоре умер от менингита .

Было ему тогда двадцать два года… Бедная Мария Маркеловна! Какой это был для нее жестокий удар! Совсем недавно она схоронила мужа – инвалида русско японской войны, а вот теперь

– единственного сына .

Каждый раз потом, приезжая в Томск, я обязательно шел в домик Шелудякиных в Картасном переулке, куда они переехали от нас в 1930 году. Мария Маркеловна и раньше относилась ко мне как к родному сыну, особенно после смерти мамы. А теперь, после гибели Коли, я стал для нее самым близким человеком на свете. Ее сын и я были для нее теперь неотделимы .

Мария Маркеловна обычно ничего не знает о моем приезде в Томск, и я появляюсь в ее доме неожиданно. Вот я стучусь в дверь, вхожу в комнату .

Навстречу мне неуверенно идет сухонькая старушка. Она внимательно рас сматривает пришельца подслеповатыми глазами и, не узнав, надевает старин ные без одной дужки (ее заменяет веревочная петелька) очки в узкой метал лической оправе.

Теперь она узнает меня и радостно восклицает:

– Лёфчик! Лёфчик дорогой приехал!

Она обнимает меня и сквозь слезы едва выговаривает:

– Колюшка то, Колюшка мой ушел от нас… А был бы жив, как встретились бы сейчас неразлучные друзья! – Она постепенно успокаивается, достает знакомый мне с давних пор старинный альбом в толстых тесненных корочках, и мы долго рассматриваем фотографии, вспоминая дорогие подробности минувших лет. Вот и фотография могилы Коли на Воскресенском кладбище, где похоронена и моя мама. У могилы в скорбной позе стоит красивая, стройная девушка .

– Это колина невеста, – с горьким вздохом говорит Мария Маркеловна .

На весну сорок третьего намечали свадьбу… Вот и повенчался на матушке сырой земле, – говорит она плача и вытирая бегущие по щекам слезы .

Похоронить единственного и такого хорошего сына! Сколько трагедии в одних только словах! А ведь был еще и стук молотка, навечно забивавшего крышку гроба, и скорбный, наверное, самый ужасный глухой стук первых комьев земли по опущенному в могилу гробу, когда навек засыпают то, что осталось от молодого, энергичного, доброго, любящего сына, каждый час и каждую минуту жизни которого мать знала, как мгновения собственного бытия… Вспомнил о синем в полоску костюмчике, а рассказал о трагической смерти своего приятеля и горе его матери. Так устроена жизнь. Еще и еще смотрю на фотографию, где я стою в этом костюмчике рядом с мамой,

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Тасей и Олей. Сфотографировали нас в 1927 году в Томске у дверей нашей кузницы. Отца и Миши дома не было. Отец ударился в очередной загул и, взяв с собой старшего сына, укатил в Новосибирск. Там жили также любившие широко погулять братья отца – Михаил и Яков, а также его великовозрастные племянники Григорий Алексеевич, Александр Алексеевич и Лев Иванович .

Все они, кроме брата Михаила, были первоклассными кузнецами и заправскими гуляками .

Недавно из Калуги ко мне приезжал сын Якова Илларионовича – Анато лий, мой двоюродный брат. Я показал ему кое что из написанного о своей жизни. Анатолий, сам литературный работник, горячо поддержал мое начи нание и сказал, что, действительно, неплохо было бы описать нашу сибирс кую жизнь тех времен: много было в ней яркого и много несообразного .

Стали вспоминать детство.

Анатолий с присущей ему экспрессией и образностью, заговорил:

– Как хорошо мы жили в Новосибирске. У отца была своя кузница. Лихие извозчики ремонтировали свои экипажи на резиновом ходу только у него .

Потом вдруг родители засобирались, и мы укатили куда то в Восточную Си бирь на золотые прииски: отец прослышал, что там кузнецы много зарабаты вают. А в Новосибирске он мало зарабатывал! – выразительно поднял густые черные брови Анатолий, хорошо понимая, что я то знал, сколько зарабатывали кузнецы Ивановы в этом быстро росшем сибирском городе .

– Поработал он там два года, – продолжал Анатолий, – скопил деньжат .

Появилось и золотишко. Раз такое дело – надо поехать в Новосибирск, навестить родню, погулять вволю. Быстро собрались, поехали… и понес лась душа в рай. Мигом прогулял и деньги, и золото. Потом собрали кое как деньги на билеты и снова поехали на прииски, чтобы потом опять пустить весь заработок на ветер! Вот такая карусель. Сейчас даже представить трудно, как мог семейный человек, а нас с отцом было пятеро, так легко сняться с насиженного места и ехать, куда ворон костей не заносил.

Вот натура:

заработать и прогулять, заработать и прогулять!

Толя еще хотел что то сказать, но только тяжело вздохнул .

104 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

Преисподняя В доме было скучновато. Шла вторая неделя, как отец с Мишей гостили в Новосибирске. По вечерам мы обычно выходили за ворота посидеть на лавочке, пощелкать орехи, поговорить с соседями, встретить стадо. В те времена большинство горожан еще держали коров и коз, и стадо, возвращав шееся вечером с Черемошкинских лугов, долго шло мимо нас. Каждая необычная корова оживленно обсуждалась: у этой большое вымя и она дает много молока, у той нет рогов – она комолая и ее можно не бояться, у третьей рассечена на спине кожа: ее пастух ударил кнутом. Вот идет корова с уздой на голове. Узда изнутри утыкана множеством острых гвоздей: эта корова имеет дурную привычку сосать свое вымя. Вот хозяева и сделали на ее носу своеобразного ежа, который колет ее в брюхо и вымя, если она попытается это делать .

В городе мама уже не держала коровы и скучала по своей Беляне, которую продали вместе с домом. Встречать стадо мы привыкли в деревне. Ждали на скамеечке у открытых ворот, когда появится наша белая красавица. Встретив, мы провожаем Беляну в стайку1, где мама, ополоснув вымя, начинает ее доить и первые тугие струи молока звонко бьют по дну подойника .

И теперь, в городе, с наступлением сумерек мама обычно весело кричит нам:

– Ребятки! Пошли стадо встречать .

Мы выбегаем на улицу и усаживаемся на скамейку возле ворот. Мама сидит посередине, а мы с Олей, прижавшись в ней с боков, греемся: к вечеру становится уже прохладно – лето идет к концу. Вскоре появляется и Мария Маркеловна встречать свою Зорьку, которую встречаем и мы. По обеим сторонам улицы на скамейках сидят женщины и дети, также встре чая своих буренок. Многие весело перекрикиваются через дорогу. Вот вдали появляется плотная масса протяжно мычащих коров. По мере того, как стадо проходит вдоль улицы, из него выходят по одной две коровы и скрываются в распахнутых воротах или калитках в сопровождении встре тивших их хозяев. Над стадом висит теплая пыль, чувствуется острый запах парного молока и влажного дыхания сотен коров .

Наконец, выходит из стада Зорька. Завидев хозяйку, она, не умея радо ваться, печально мычит и смотрит на нее большими грустными глазами .

Мария Маркеловна протягивает ей кусочек подсоленного хлеба и ведет доить .

Мы идем рядом, гладя корову по спине и бокам. Потом мы уходим домой. Мама дает мне небольшой бидончик, и я бегу к Марие Маркеловне за парным молоком .

Все с удовольствием выпивают по кружке теплого, пахнущего коровой, молока, а мне наливают жестяную кружку и ставят остывать: парное я пить не могу .

В один из таких вечеров мы вот сидели вчетвером за воротами в ожидании стада. Вдруг со стороны вокзала на широкой рыси воротам бесшумно подкатили

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

два «лихача» – легковых извозчика на экипажах с поднимающимся кожаным верхом и обрезиненными колесами. Из пролеток постепенно выбираются подвыпившие отец, дядя Яков и мои великовозрастные двоюродные братья Гриша, Саша и Лев. Дядя Яков небрежно сует Мише горсть серебра, и тот идет расплачиваться. Гулять идут к нам шеренгой в обнимку. Отец затягивает свою традиционную «Выплывают расписные…», которую все дружно подхватывают .

Мы изумлены и обрадованы их неожиданным появлением. Они обнимают и целуют нас, обдавая тугим запахом винного перегара .

– Вот, Танюша дорогая, – говорит дядя Яков, обращаясь к маме, – погуляли в Новосибирске у всех по очереди, а потом Колюша и говорит, давайте махнем ко мне в Томск! Сказано – сделано: берем извозчиков и на вокзал. Купили билеты, подождали поезда в ресторане и едва добрались до вагона. Проснулись

– Томск! Хорошо, что дороги дальше нет, а то бы обязательно проспали свою остановку. Ты извини, Танюша, что мы без предупреждения. Не беспокойся и ничего нам особого не готовь. Мы денек другой погостим и – домой. Главное, Танюша, решили – сделали. В этом баль шой смысл, Танюша! Иначе жизнь будет пресной, если загадывать, да обдумывать, да подсчитывать, – заканчивает дядя Яков свою тираду .

Шумная компания минует двор и поднимается по широкой крутой лест нице к нам на второй этаж. Я знал, чувствовал, что мама не одобряет этот бесшабашный стихийный разгул. Но она так встречала, так угощала, так ухаживала за гостями, как будто с дня на день ожидала их приезда в течении многих лет. И вот они, наконец то приехали! Она, конечно, была рада приезду большой и дружной мужниной родни, но бесконечные попой ки отца угнетали ее. К концу работы в кузнице обычно подбирались компа нии, и я едва успевал «летать на уголок» так, «чтобы одна нога была здесь, а другая – там». Я стрелой носился в оба конца. Отцу было важно пока зать мужикам, как быстро выполняются его распоряжения. «Винополка»

была в двух кварталах от кузницы. Водка стояла там на широких полках от пола до потолка. На самом верху неизменно маячили запылившиеся огромные бутылки четверти. Под ними шли полки с большими литровыми бутылками, которые иногда покупали. Еще ниже стоял самых ходовой товар: поллитровки, четвертушки и «шкалики». Бутылка водки стоила тог да три рубля, если сдашь пустую посуду и пробку к ней, стоившую пять копеек .

Для сравнения скажу, что подковать коня «кругом» (четыре ноги) стоило двадцать пять рублей. Так что денег на водку у отца хватало .

К дверям винной лавки вела растоптанная в щепы деревянная лестница, по бокам которой на траве обычно спали и проводили дни спившиеся грузчики и прочая пропащая голытьба. Идя в школу, я огибал это мрачное заведение и видел потерявших человеческий облик мужиков, медленно умиравших на улице .

Ничего подобного в Батуриной не было, и я с трудом привыкал к этой черной

106 ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

стороне городской жизни. Хулиганистые же местные мальчишки не упускали случая подразнить бродяг и даже потыкать спящих палкой .

Некоторых из этих спившихся работяг я хорошо знал. Особенно я жалел кровельщика Клещева. Он часто бывал у нас в кузнице и несколько раз ремонтировал крышу на нашем доме. Клещева все Заозерье уважало за то, что работал он всегда трезвым и не было ему равных в его деле .

Железная крыша, сделанная Клещевым, не протекала. Швы были как по нитке, а сточные трубы были украшены замысловатыми кружевами, ко кошниками, вырезанными из жести .

И вот теперь Клещ, как все его звали, умирал. Он сидел неподвижно, прислонившись к завалинке монопольки, и никого не узнавал. Его угасающее сознание сузилось до глотка водки, которую ему иногда подносила какая нибудь сердобольная душа… Сколько на моей памяти сгинуло от водки вот таких мастеров с золотыми руками!

Очень тревожно в доме стало после того, как отец повадился в пивную на Подгорной улице, в трех кварталах от дома. Оттуда он всегда возвращался «в стельку» пьяным и без копейки денег. Там были отпетые городские выпиво хи и жулики, которые ловко обирали отца, не привыкшего еще к нравам городских кабаков. Однажды очередной собутыльник привел его домой без кошелька и серебряных часов «Павел Буре», которыми отец очень гордился .

Вскоре мама стала посылать меня за отцом, если он долго не возвращался .

Пивная находилась в глубоком каменном подвале бывшего купеческого дома, в котором после революции открыли лавку потребкооперации – потребиловку, как ее все называли. Вот я в очередной раз бегу за отцом. По узкой, крутой темной с одним перильцем лестнице я спускаюсь в эту преисподнюю. Под сырым многосводчатым бетонным потолком тускло горит электролампочка с длинными зигзагообразными угольными нитями. Это – новинка. Электричество в Заозерье стали проводить совсем недавно. Красноватый свет с трудом пробивает спертый воздух, сизый от махорочного дыма. Посетители этого заведения, теснясь, стоят вдоль узких полок, прибитых к стене. Другие плотно окружили высокие столики, намертво укрепленные на столбиках посреди подвала. Громкие пьяные голоса слились в общий гул. Иногда слышны удары тяжелых пивных кружек из зеленого бутылочного стекла. Кое где скопление людей еще гуще – это компании пьют за что то, выкрикивая пьяные тосты, от которых коробится штукатурка .

Меня всегда поражала способность многих мужиков пить пиво без конца .

Возбуждая жажду, они жевали круто посоленные жареные сухарики, сухую пересоленную рыбешку или бросали в кружку сухие щепотки соли .

– Вчера, паря, мы с братаном за вечерок ящик пива высидели! – слышится хвастливый возглас из угла преисподней. Про себя умножаю пять на пять –

ЛЕВ ИВАНОВ. КОГДА Я ГОСТИЛ НА ЗЕМЛЕ

столько бутылок в пивном ящике. Двадцать пять бутылок на двоих!!!

Когда глаза привыкли к сумраку, я приподнимаюсь на цыпочки и вниматель но оглядываю головы рослых мужиков. Наконец различаю усатую голову отца и начинаю протискиваться в его сторону. Подобравшись, несмело тяну его за рукав и зову домой. Отцу неудобно перед собутыльниками и он мне суровым голосом велит идти и ждать на улице .

– Я скоро приду, – говорит отец, толкая меня в спину .

Это «скоро» я хорошо знаю, если отец стоит за пивным столиком, где ему льстят, за подносимое им угощение. С печальными думами протискиваюсь к выходу. Выхожу из подвала и полной грудью вдыхаю свежий вечерний воздух .

Отсюда я уже никуда не уйду, пока не выйдет отец .

Пьяный отец становился агрессивным, любил показать свой нрав в полную силу. Старшая сестра Тася рассказывала, что в Батуриной он несколько раз бил маму, привязываясь обычно к какому нибудь пустяку. Вообще в прежние времена среди темного сибирского люда бытовало дикое суждение, что любящий муж должен иногда бить свою жену. Многие сибирские мужчины следовали этой зверской традиции .

С раннего детства запомнилось мне, что если отец идет домой с песней «Выплывают расписные…», то значит он пьян. В доме воцарялись тревога и страх .

Тревожились за здоровье отца: у него мог начаться нервный припадок. Боялись ни за что ни про что получить оплеуху .

Вот он заходит в дом, садится на стул и одетым валится на кровать, поднимает ногу и пьяным голосом властно командует:

– Таня! Разуй!

Никому из нас он делать это не разрешает. Должна разувать мама .

Прибегает запыхавшись мама, стягивает сапоги, сматывает портянки, снима ет пальто, поудобнее укладывает и без конца ласково повторяет:

– Колюша, Колюша… С тех давних пор я ненавижу кураж пьяных мужиков над своими домочадцами .



Pages:   || 2 | 3 |



Похожие работы:

«EIKI INDUSTRIAL CO., LTD DLP ПРОЕКТОР МОДЕЛЬ РУКОВОДСТВО ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ www.eiki-projector.ru — видеопроекторы EIKI www.mw-screen.ru — проекционные экраны MW www.kpamep.ru — коммутационное оборудование KRAMER ВАЖНО! Для Вашего удобства (в случае потери или кражи) проектора, пожалуйста, запишите...»

«Государственное бюджетное общеобразовательное учреждение города Москвы "Гимназия № 1538"СОГЛАСОВАНО УТВЕРЖДАЮ Протокол _ Директор ГБОУ г. Москвы педагогического совета "Гимназия № 1538" от...»

«МУДОУ д/с № 184 "Искорка" МУДОУ д/с № 184 "Искорка" ОГЛАВЛЕНИЕ ЦЕЛЕВОЙ РАЗДЕЛ I. 3 Пояснительная записка 1.1. 3 Задачи реализации программы 1.2 5 Принципы и подходы к формированию АОП ДО 1.3 7 Возрастные и индивидуальные особенности контингента детей, воспитывающихся в образовательном учреждении: Особен...»

«Scientific Cooperation Center Interactive plus Ефимова Ксения Алексеевна студентка Путиловская Виктория Валерьевна канд. пед. наук, доцент ФГБОУ ВО "Волгоградский государственный социально-педагогический университет" г. Волгоград,...»

«г.Бодайбо 2018 год Министерство образования Иркутской области Государственное общеобразовательное казенное учреждение Иркутской области "Специальная (коррекционная) школа г. Бодайбо". РАБОЧАЯ ПРОГРАММА Предмет Профессионально – трудовое обучение класс на 2018-2019 учебный год Составлена Беспаловым Александром Валентиновичем учите...»

«Ирина Илларионова Как снимать молодёжную программу Памятка начинающему тележурналисту с глоссарием СУРГУТ ДЕПАРТАМЕНТ ОБРАЗОВАНИЯ И МОЛОДЁЖНОЙ ПОЛИТИКИ ХАНТЫ-МАНСИЙСКОГО АВТОНОМНОГО ОКРУГА ЮГРЫ...»

«Слайд 1: Главное – всегда вместе Матвеева Татьяна Георгиевна, МБОУ лицей №1, учитель начальных классов, учитель истоков ФГОС представляет собой ценностно-нормативную основу взаимодействия ОУ с семьей. Слайд 2: "Только вместе с родителями, общими уси...»

«Муниципальное общеобразовательное учреждение "Средняя общеобразовательная школа села Яблоновый Гай Ивантеевского района Саратовской области"Согласовано: Утверждаю: Зам. директора по ВР МОУ ИО Директора МОУ "СОШ с. Яблоновый Гай" "СОШ с Яблоновый Гай" / Г.А. Калинина / / С.Н.Зубкова/ от...»

«Мастер-класс по теме "Учебная ситуация, как способ реализации деятельностного подхода на уроках" Головина Татьяна Сергеевна учитель начальных классов МАОУ гимназии № 26 г . Томска Цель: повышение уровня профессиональных знаний у педа...»

«Департамент культуры города Москвы Государственное бюджетное образовательное учреждение дополнительного образования детей города Москвы "Вороновская детская школа искусств" Принято УТВЕРЖДАЮ Педагогическим советом ^ _ П...»

«Психолого–педагогические аспекты образования ПСИХОЛОГО–ПЕДАГОГИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ОБРАЗОВАНИЯ Давыденко Елена Александровна воспитатель НДОУ Детский сад №206 ОАО "РЖД" г. Тайшет, Иркутская область ПЕДАГОГИЧЕСКИЕ УСЛОВИЯ РАЗВИТИЯ ПОЗНАВАТЕЛЬНОГО ИНТЕРЕСА У ДЕТЕЙ СТА...»

«Действующие лица: Сказочница: ("Волшебник-недоучка" 4 ученика музыка А.Зацепина) Сказочница Есть праздник на Земле. Кристина Любят его везде. Андрей В каждый приходит дом Матроскин Без опоздания! Пеппи Свечи в домах зажжет. Атаманша Чудо произойдет – Разбойники Сбудутся у людей Ворона Все...»

«С.Л. Василенко Золотой разговор с Евклидом.где начинается вычисление, там кончается понимание. А. Шопенгауэр У широко известного российского математика Юрия Манина1 есть любопытная книга "Математика как метафора". В ней, он в час...»

«Структурное подразделение детский сад общеразвивающего вида "Буратино" государственного бюджетного общеобразовательного учереждения Самарской области средней общеобразовательной школы №2 с углубленным изучением отдельных предметов п.г.т. Усть-Кинельский...»

«Sri Swami Ramdas IN QUEST OF GOD "Divine life society" Sivananda Press, Durban Шри Свами Рамдас В ПОИСКАХ БОГА Первая часть трилогии "В поисках Бога", "По пути с Богом", "Божественная жизнь"Перевод с английского: О.В. Кирпичникова (Ма Ананди) © Anandashram, Kanhangad, Kerala, India © Кирпичникова О.В., перевод Верите ли вы в рай на земле? Ск...»

«Документ предоставлен КонсультантПлюс Зарегистрировано в Минюсте России 15 марта 2018 г. N 50364 МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ПРИКАЗ от 22 февраля 2018 г. N 122 ОБ УТВЕРЖДЕНИИ ФЕДЕРАЛЬНОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ОБРАЗОВАТЕЛЬНОГО СТАНДАРТА ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ...»

«Щербатых Елена Юрьевна КОНСТРУКЦИИ ОЦЕНОЧНОЙ СЕМАНТИКИ В ТЕКСТАХ СОВРЕМЕННЫХ АНГЛОЯЗЫЧНЫХ ИНТЕРВЬЮ Специальность: 10.02.04 Германские языки Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук Нижний Новгород Работа выполнена на кафедре английского языка ФГБОУ ВО "Ярославский государственный педагогическ...»

«Аннотации к рабочим программам по профессиональнотрудовому обучению (швейное дело) 8 класс. Рабочая программа по швейному делу разработана в соответствии сПрограммами специальных (коррекционных) образовательных учреждений VIII вида. Под редакцией В.В. Воронковой, сборник 2 Гуманитарный издате...»

«Программа элективного курса "Использование свойств функций при решении уравнений, неравенств, систем" для 11 класса (профильный уровень) Разработчик программы: Трофимова Людмила Викторовна, учитель математики высшей квалификационной категории Программа курса для обучаю...»

«МУНИЦИПАЛЬНОЕ АВТОНОМНОЕ ДОШКОЛЬНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ГОРОДА КАЛИНИНГРАДА ЦЕНТР РАЗВИТИЯ РЕБЕНКА – ДЕТСКИЙ САД № 87 Принято к утверждению "Утверждаю" на педагогическом совете Заведующий МАДОУ ЦРР д/с № 87 МАДОУ ЦРР д/с № 87 Некрасова К.Е....»

«ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ НИЖЕГОРОДСКОЙ ОБЛАСТИ ДОПОЛНИТЕЛЬНОГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ (ПОВЫШЕНИЯ КВАЛИФИКАЦИИ) СПЕЦИАЛИСТОВ "ИННОВАЦИОННО-НАУЧНЫЙ РЕСУРСНЫЙ ЦЕНТР "КУЛЬТУРА" УТВЕРЖДАЮ Директор Центра "Культура" С.Ю.Мосяйкина ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ ОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ПРОГРАММА...»

«"Пластилинография, как средство формирования эстетического отношения и художественно – творческих способностей детей дошкольного возраста" (слайд 1) (слайд 2) Дошкольный возраст – наиболее целесообразный период для эстетического и художественного развития,...»

«Иван Вырыпаев: ВАЛЕНТИНОВ ДЕНЬ Михаилу Михайловичу Рощину 'Не пытайтесь искать логику во времени во времени логики нет. Не пытайтесь объяснить время логическим путем, времени, как такого, не существует. Есть две вещи: любовь и любовь' Кора Аль Музани (арабский философ IX в.) ДЕЙ...»




 
2019 www.mash.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.