WWW.MASH.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - онлайн публикации
 

Pages:     | 1 | 2 ||

«NIGHTFROST IN PRAGUE Publisher: PROBLEMS OF EASTERN EUROPE P.O. Box 566 Maspeth, New York 11378 U.S.A. Перевод: Лариса Силницкая Редакция: Людмила Алексеева, Борис Шрагин Художник: ...»

-- [ Страница 3 ] --

Летом 1968 г., кода решался вопрос об интервенции, комму­ нисты-реформисты Чехословакии уже никак не могли повлиять на это решение. Правда, некоторые идеологические и пропаган­ дистские аргументы в пользу интервенции появились в связи с событиями, происшедшими в Чехословакии в эти месяцы, но, поскольку истинные причины интервенции были совсем иными, то вряд ли можно думать, что, если бы, например, ’’Две тысячи слов” не были опубликованы, то сторонники интервенции не на­ шли бы для нее других оправданий .

В этот период советские агенты в Чехословакии (в сотрудни­ честве с органами ГДР) все чаще фабриковали такого рода ’’ар­ гументы” сами. Известно несколько безусловных провокаций .

На шоссе вблизи Соколова было найдено ’’американское ору­ жие”, распространялись соответствующие ’’листовки” и т.п .

Спровоцирована была кампания петиций с требованием роспу­ ска Народной милиции.* Я тогда обсуждал этот вопрос с мини­ стром госбезопасности Павелом, и мы оба пришли к выводу, что следует проверить, кто эти подписи собирал. Посланные Па­ велом работники органов госбезопасности легко обнаружили, что среди активных агитаторов за ликвидацию Народных мили­ ций действует более пятидесяти сотрудников их собственного учреждения. Это была провокационная операция, организован­ ная советскими агентами в чехословацких органах госбезопас­ ности. Известное ’’Письмо 99 с завода Прага” также было сфаб­ риковано по заказу Москвы. Такие акции освещались в совет­ ской печати широко и демагогически .

После встречи представителей пяти партий в Варшаве, промосковская группа — Биляк, Индра, Якеш, Кольдер, Швестка — отвергала любые предложения, которые могли бы умиротворить Москву.

Еще до совещания в Чиерне на Тиссе я представил на об­ суждение политбюро ЦК КПЧ два конкретных предложения:

запретить на три месяца издание печатных органов, которые пуб­ ликуют материалы, наносящие вред международным отношени­ ям Чехословакии, и провести закон о Национальном фронте как о единственной законной платформе при образовании новых ор­ ганизаций, имеющих характер политических партий. При фор­ мулировке этих предложений я исходил из того, что в Чиерне на Тиссе делегация КПЧ наверняка должна будет пойти на та­ кого рода уступки, а потому в интересах реформы лучше приНародная милиция - вооруженные отряды КПЧ. Они формируются, в основном, на промышленных предприятиях, а командование их находит­ ся в партийных секретариатах - райкомах, обкомах и ЦК. Народная ми­ лиция была учреждена в феврале 1948 г., и она сыграла тогда важнейшую роль в обеспечении победы коммунистов и тем самым в ликвидации де­ мократии в стране. - Л. С .

нять такие решения до встречи с советским политбюро, тем бо­ лее, что ни одно из этих предложений не противоречило концеп­ ции Программы действий .

Однако политбюро ЦК КПЧ эти предложения не приняло .

Против них выступили радикальные коммунисты-реформисты, которые повлияли и на других членов партийного руководства .

Дубчек и Смрковский, с которыми я заранее согласовал эти предложения, под влиянием радикального крыла эти мои пред­ ложения тоже не поддержали. Но особенно интересно, что эти предложения не поддержал никто из промосковской группы, хо­ тя представители этой группы уже несколько месяцев не упу­ скали возможности зачитать на заседании политбюро отрывки из различных статей и заявить, что деятельность различных ор­ ганизаций, не входящих в Национальный фронт* - серьезнейшая проблема и угроза социализму. До совещания в Варшаве их по­ зиция наверняка была бы иной, так что объяснить их поведение можно только тем, что промосковская группа в чехословацком руководстве ориентировалась на советскую военную интервен­ цию, была заинтересована в укреплении позиции московских ’’ястребов”, а потому совершенно не была заинтересована в уре­ гулировании конфликтов, назревавших перед совещанием в Чиерне на Тиссе .





Я тогда упрекал представителей радикального крыла коммунистов-реформистов в близорукости и в том, что они иногда без­ ответственно способствовали возникновению ситуаций, нанося­ щих вред реформе, но это не значит, что я не видел, как мешали реформе консерваторы и советские агенты в КПЧ, которые с ию­ ля 1968 г. делали все, чтобы ускорить интервенцию. Но этих лю­ дей я не считаю сторонниками демократической реформы, и по­ этому не могу упрекать их в том, что они препятствовали ее про­ ведению. Эти люди действовали в соответствии со своими инте­ ресами логично и разумно, чего нельзя сказать о радикальном крыле коммунистов-реформистов .

В вопросе о советской военной интервенции радикально на­ строенные коммунисты-реформисты имели, однако, одно пре­ имущество — они яснее представляли себе эту опасность, чем дубчековское партийное руководство. У них не было иллюзий относительно Советского Союза, и с мая месяца они часто преду­ преждали, что Москва раздавит демократическую реформу, даже, если придется прибегнуть к военному вмешательству. Поэто­ му они больше, чем партийное руководство, думали о мерах, ко­ торые могли бы такому вмешательству воспрепятствовать; они готовы были искать союзников среди коммунистических и ле­ вых сил вне советского блока и пойти на открытое выступление против советской гегемонии, как поступил в 1948 г. Тито .

Большая часть радикально настроенных коммунистов-реформистов была связана с печатью и другими средствами массовой информации, поэтому их точка зрения часто выражалась откры­ то. Для дубчековского руководства это создавало серьезные за­ труднения, так как Москва рассматривала такого рода выступ­ ления в печати как доказательство ’’антисоветизима”, как стрем­ ление ’’нарушить единство социалистических государств” и со­ здать тем самым угрозу для стран всего советского блока. Руко­ водство КПЧ вынуждено было резко выступить против ради­ кальных коммунистов. В качестве примера приведу резолюцию майского пленума ЦК КПЧ .

’’Коммунисты не имеют права забывать, что искажение и преувеличение различий во мнениях вплоть до распростра­ нения ложных сообщений об ’опасности военной интервен­ ции’ (например, в связи с маневрами войск стран Варшав­ ского договора и т.п.) наносит серьезный вред нынешнему политическому курсу и льет воду на мельницу определен­ ных кругов в капиталистических странах, стремящихся к расколу единства социалистических государств .

ЦК КПЧ заявляет, что все переговоры, которые прово­ дились и проводятся на партийном и государственном уровне с представителями СССР, завершаются положитель­ ными решениями и открывают возможности углубления сотрудничества и помощи, необходимой для решения на­ ших экономических трудностей, и что советские предста­ вители выразили готовность предоставить нам такую по­ мощь” .

В этой резолюции дубчековское руководство сознательно ис­ казило подлинное положение вещей и лгало в интересах Мо­ сквы, считая, что лжет ради собственных интересов. Дальнейшие события подтвердили правоту тех, кто предупреждал об опасно­ сти военной интервенции и видел в обостряющихся конфликтах с Москвой угрозу реформе. Тут ничего не могут изменить поли­ тические расчеты, которыми оправдывалось руководство КПЧ, скрывая правду, хотя бы потому, что эти расчеты основывались на иллюзиях и оказались ошибочными .

Нереально было надеяться, что руководство КПЧ в случае не­ обходимости пойдет на раскол с Москвой и советским блоком, но вполне реальной была возможность добиться единства в по­ литбюро КПЧ относительно того, что реформа осуществима при сохранении всех обязательств Чехословакии по отношению к СССР и странам Организации Варшавского договора, и формаль­ но такое единство было достигнуто. По правде говоря, позиция дубчековского руководства в этом вопросе вовсе не была ре­ зультатом рационального осознания политической необходимо­ сти. Значительную, если не решающую роль при определении этой позиции играли иллюзорные идеологические представления сторонников реформы в дубчековском политбюро .

Анализируя столь деликатный вопрос, трудно говорить за других. Более того, я вовсе не намерен болтать о взглядах членов политбюро даже в тех случаях, когда они мне известньь Я буду говорить только о себе. В период Пражской весны я вовсе не считал, что Москва видит в нашей реформе яркий при­ мер для себя. Более того, я считал, что в Советском Союзе еще не созрели условия для подобного рода политической реформы и что там проблема демократизации будет решаться еще долго и трудно. У меня не было иллюзий и относительно великодер­ жавной внешней политики Советского Союза. Я уже тогда пони­ мал, что советские интересы в блоке ставятся выше деклариро­ ванных принципов независимости и суверенитета стран-членов этого блока. Я знал, что в московском политбюро сидят люди, которые вовсе не думают об оптимальном развитии социализма в соответствии с ценностями гуманизма и демократии, дороги­ ми традиционному европейскому социализму. И все же у меня были определенные иллюзии, которые развеяла только совет­ ская оккупация в августе 1968 г .

До интервенции мне казалось, что московское политбюро за­ интересовано в развитии социализма, пусть в упрощенном по сравнению с социалистической теорией виде, как было заинтересовано политбюро КПЧ, скажем, при Новотном. И это было иллюзией. В сознании членов московского политбюро ’’социа­ лизм” означал их личную власть, общественное устройство, ха­ рактер которого определяют они сами. Для брежневского полит­ бюро не существовало даже того минимума теоретических поло­ жений о лучшем, более совершенном, свободном и демократиче­ ском обществе по сравнению с ’’реальным социализмом”, кото­ рые признавал как высший принцип даже Новотный. Для меня коммунистическая идеология еще была программой политиче­ ских перемен, но для московского политбюро она уже не была коррективой их личных интересов .

До августа 1968 г. я полагал, что Советский Союз —это дер­ жава, которая с 1956 г. осуществляет свою политику с учетом специфики подчиненных стран. После раскола с Югославией и Китаем, после событий в Польше и Венгрии, считал я, Кремль предпочтет более гибкие формы экономической, военной и по­ литической зависимости стран своей сферы влияния. Часть мо­ сковского политбюро (те, кто в вопросе интервенции занимали более умеренную позицию) действительно рассуждали подоб­ ным образом. Но в конечном счете политбюро как целое под­ твердило, что в тех случаях, когда Советскому Союзу не проти­ востоит сила, он использует самые примитивные методы для обеспечения собственного господства и гегемонии, даже по от­ ношению к союзникам. Собственно говоря, он даже не стремит­ ся к союзу с относительно самостоятельными национальными го­ сударствами, если, не опасаясь начала новой мировой войны, мо­ жет вместо союза обеспечить неограниченное господство, полное подчинение других стран московскому диктату .

Мои иллюзии помешали мне увидеть реакционный характер Советского Союза, правильно оценить роль, которую Советский Союз играет в своей империи. Я не смог также правильно оце­ нить характер перемен в Советском Союзе после свержения Хру­ щева .

В Чехословакии именно 1964-1967 гг. были периодом разви­ тия коммунистического реформизма, и это закрывало от меня факт, что в это же время в Советском Союзе протекал совер­ шенно противоположный процесс. Назвать Хрущева коммунистом-реформистом можно лишь с большими натяжками, но все же его политика была направлена на систематическую деструкцию механизмов сталинской системы правления, а после его свержения в Советском Союзе проходило их последовательное восстановление .

Мне могут возразить, что подавление венгерской революции в 1956 г. произошло при Хрущеве. Но до августа 1968 г. я и этот факт объяснял с точки зрения идеологии, считая, что стимулом к интервенции стали вооруженные выступления против органов тоталитарной диктатуры Ракоши. Кроме того, я считал, что су­ щественную роль сыграло нестабильное положение Хрущева в то время, вскоре после XX съезда КПСС. Что же касается Чехосло­ вакии, то мне казалось, что в 1968 г. эти факторы совершенно отсутствуют, поэтому военная интервенция невозможна. И это было иллюзией, так как и в Будапеште перестрелки на улицах были советской провокацией, которая должна была оправдать военное вмешательство советских войск. Было также иллюзи­ ей считать, что кремлевское политбюро поколеблется, когда в какой-либо из стран советской империи проявится стремление к демократической реформе и к достижению национальной не­ зависимости. До тех пор пока в самом Советском Союзе господ­ ствует режим тоталитарной диктатуры, кремлевское руковод­ ство будет исходить из того, что ’’союз нерушимый республик свободных” — лишь строка советского гимна, а на деле любое народно-демократическое движение в империи представляет со­ бой опасный вирус для самого СССР .

Эти иллюзии, присущие не только мне, объясняют, почему дубчековское руководство не попыталось заручиться поддерж­ кой за границей, что вынудило бы Советский Союз считаться с возможными международными последствиями. Напротив, с са­ мого начала партийное руководство во главе с Дубчеком прово­ дило совершенно иную политику: определило реформу как внутреннюю проблему Чехословакии и только. Даже после мар­ та, когда сопротивление Кремля (а также Ульбрихта и Гомул­ ки) стало очевидным, чехословацкое руководство осталось на тех же позициях — оно снова и снова подчеркивало, что это внутреннее дело Чехословакии, что мы не вмешиваемся во внут­ ренние дела других стран, а потому никто не должен вмешивать­ ся в наши. Чехословацкое руководство избрало тактику умиро­ творения Москвы постоянными уверениями, что Чехословакия всегда будет защищать интересы Советского Союза в рамках со­ ветского блока и настаивает только на возможности по-своему решать свои внутренние проблемы .

Поэтому в ночь с 20 на 21 августа 1968 г. советское руковод­ ство было совершенно уверено, что советские войска не встре­ тят вооруженного сопротивления и что на международном фо­ руме Советский Союз не натолкнется на продуманную и подго­ товленную Чехословакией политическую защиту .

Общественность демократических стран, разумеется, осуди­ ла советскую интервенцию; поддержали Чехословакию и неко­ торые западные коммунистические партии, но не была создана такая система международных отношений между Чехословакией и другими государствами, которая могла бы вызвать опасения Кремля, что вторжение в Чехословакию поставит под угрозу ве­ ликодержавные интересы СССР. Пример Румынии наглядно по­ казывает, что такая система международных отношений возмож­ на была и для Чехословакии. Сомнительно, правда, можно ли было ее создать за полгода, но это - особая проблема. Во вся­ ком случае, Дубчек и его политбюро даже не попытались это сде­ лать .

Если допустить, что происходящее в Праге могло в какой-то степени повлиять на решения, принимавшиеся в Москве, то, помоему, чехословацкое руководство могло принять лишь две ме­ ры. Во-первых, до июня 1968 г. провести кадровые перемены в партийном и государственном аппарате путем созыва чрезвычай­ ного съезда КПЧ и выборов в парламент (что, разумеется, огра­ ничило бы всенародное демократическое движение периода Пражской весны), и, во-вторых, повести инициативную внеш­ нюю политику (в международном коммунистическом движе­ нии, по отношению к Югославии, Румынии и Китаю, к важней­ шим странам третьего мира и по отношению к демократическим силам и государствам Запада) —такую внешнюю политику, ко­ торая полностью соответствовала бы духу чехословацкой рефор­ мы .

Я сам в период Пражской весны старался реализовать первую из двух этих мер. Международные контакты Пражской весны я оценивал совершенно неверно, и виной этому были мои иллюзии относительно международной политики Советского Союза. Аналогичную позицию занимали тогда многие сторонники реформы в партийном руководстве. Поэтому я не могу с полной уверен­ ностью утверждать, что если бы события в Чехословакии разви­ вались в 1968 г. в соответствии с моими представлениями того времени, то советская интервенция не состоялась бы .

Руководство КПЧ во главе с Дубчеком несет политическую ответственность за то, что не попыталось гарантировать успех че­ хословацкой реформы, но в то же время я не считаю справедли­ вым упрек, что эта его ошибка обусловила советскую военную интервенцию, была одной из ее причин. Такого рода упрек выте­ кает из определенной логической системы, в соответствии с ко­ торой человек, недостаточно вооруженный, не обеспечивший тыл, виноват в том, что на него напали разбойники. Возможно, он действительно должен был бы вести себя более разумно, бо­ лее осторожно и менее наивно; возможно, ему следовало лучше понимать, что тот, кого он считает приятелем, на деле разбой­ ник. Но это вовсе не означает, что вину за нападение несет не раз­ бойник, а кто-либо другой .

Критики дубчековского руководства, которые с августа 1968 г. до сегодняшнего дня поддерживают ’’нормализационную” политику Москвы, упрекают руководителей КПЧ в совер­ шенно иных грехах. Эти критики полагают, что дубчековское руководство должно было проводить политику ’’нормализа­ ции” - и тогда военного вмешательства других стран не произо­ шло бы. Возможно, это верно, но следует добавить, что тогда не было бы речи и о политической реформе —ни в рамках всена­ родного демократического движения, ни в рамках Программы действий КПЧ, как бы ее ни кастрировали. Такого рода критики отказываются от реформы вообще. Если бы в январе 1968 г .

коммунисты-реформисты вообще не заняли ключевых мест в руководстве, а вместо них правили бы Биляк, Индра, Якеш, Ка­ лек и им подобные, военной интервенции наверняка бы не про­ изошло. В таком случае страна имела бы единственное преиму­ щество — главой государства не стал бы Густав Гусак .

* * * После того как Дубчек в ночь на 21 августа формально за­ кончил совещание политбюро, в коридорах около зала заседаний собралась толпа. Работники аппарата и журналисты перебе­ гали от группы к группе в ожидании указаний. Никто никаких директив не давал. Но как-то стихийно, импровизированно бы­ ло принято несколько важных решений .

Тогдаший министр связи советский агент Карел Гофман вме­ сте с советскими агентами в органах госбезопасности (Шалгович) и в Чехословацком печатном агентстве ЧТК (Сулек) уже заранее подготовили план прекращения передач по телевидению и по радио. После первого же предложения из заявления полит­ бюро ЦК КПЧ радиопередатчик был выключен, и радиоприемни­ ки замолкли. Ольдржих Швестка, главный редактор газеты ’’Ру­ де право”, запретил публикацию этого заявления и готовил к пе­ чати совершенно другой текст. Благодаря решительным действи­ ям Смрковского и с помощью работников радио, которые тут же ввели в действие второй радиопередатчик, заявление партий­ ного руководства через несколько часов было передано в эфир и напечатано в газетах .

Вторым серьезным вопросом, по поводу которого было при­ нято импровизированное решение, был созыв чрезвычайного XIV съезда КПЧ. С этой инициативой выступил Пражский гор­ ком КПЧ, первым секретарем которого был Б.Шимон. В ту ночь он обсудил это с Дубчеком. Насколько мне известно, Дубчек колебался. Я думаю, он более всего опасался, что в сложив­ шейся ситуации произойдет массовое убийство делегатов, со­ бравшихся на съезд, советскими войсками, да и не очень-то ве­ рил в возможность организации съезда. Но в конце концов, Дубчек согласился, чтобы Пражский горком созвал делегатов. В ту же ночь на 21 августа началась организационная подготовка съезда. Делегаты собрались утром 22 августа в столовой одно­ го из пражских заводов в Высочанах .

Советские транспортные самолеты с танками и солдатами все чаще пролетали над зданием ЦК КПЧ по пути к пражскому аэ­ родрому. Постепенно покидали здание ЦК и люди: работники райкомов, заводских партийных организаций, журналисты ра­ зошлись на свои рабочие места. В здании ЦК осталось лишь не­ сколько членов партийного руководства и их помощники, а также несколько работников аппарата ЦК КПЧ, которые, услы­ шав по радио сообщение об оккупации, пошли в ЦК и успели войти в здание еще до того, как его окружили советские солдаты. Около четырех утра я вошел в кабинет к Дубчеку. Там бы­ ли Смрковский, Кригель, Шпачек, Шимон, Садовский, Славик, Якеш и Калек. Их я помню точно, но кроме них там были еще двое - возможно, Барбирек и Риго, но за это я ручаться не могу .

Насколько я помню, среди них не было Пиллера, но и в этом я могу ошибаться. Но я хорошо помню, что с нами тогда не бы­ ло Биляка, Кольдера, Швестки, Индры, Воленика и Эрбана. Эр­ бан, по-моему, не присутствовал даже на заседании политбюро 20 августа. Во всяком случае, я не помню, чтобы он выступал на этом заседании .

Где-то после четырех часов утра к зданию ЦК КПЧ подъеха­ ла черная ’’Волга” из советского посольства, и вскоре после это­ го здание окружили бронемашины и танки. Из них выпрыгну­ ли солдаты в мундирах советских парашютистов —в бордовых беретах и полосатых тельняшках, с автоматами в руках. Здание было окружено, у входов стояли густые цепи советских солдат .

Несколько офицеров и отряд парашютистов вошли в ЦК .

Мы наблюдали все это из окна, и мне казалось, что я вижу кадры из фильма.

При этом я говорил сам себе:

”Да-да, это же советские солдаты, которых ты с востор­ гом встречал и обнимал 9 мая 1945 года, с которыми ты потом, на протяжении пяти лет пил водку в Москве. Это не силуэты на экране, свои автоматы они нацелят вскоре не на кадетов в Зимнем дворце, не на караульных у Рейх­ стага, а на тебя” .

Отчетливо понимая все это, я все же надеялся, что произошло не­ доразумение. Я знаю их язык, их образ мыслей, их военный ус­ тав, я могу представить себе, о чем они говорят в свободное от службы время, как смотрят на своих офицеров и на Брежнева .

Просто невозможно, чтобы они просто так расстреляли меня .

Невозможно? Почему бы это? Разве я забыл, что мне расска­ зывали мои соседи по Стромынке —фронтовики? Разве они не расстреливали тех, кого вообще не знали, кто не был им опасен и даже не был вооружен? И все же эти минуты отличаются от моих переживаний во время войны. В ночь, когда нацистские оккупанты искали совершивших покушение на Гейдриха, во­ енные и полицейские отряды с такими же автоматами в руках ходили по Праге. Они были и на нашей улице. Тогда я тоже на­ блюдал за ними из окна —серые силуэты, проверяющие дома и квартиры. Я знал, что мой отец, довоенный офицер, прячет в шкафу свой мундир и что в каком-то тайнике лежит оружие. Я боялся врага и знал, что если солдаты войдут в квартиру, насту­ пит конец. Произошло чудо —они не пришли .

Перед теми, кто входил в здание ЦК, я не ощущал этого жи­ вотного страха. Правда, я уже не был маленьким ребенком, ни­ чего не значащим для тех, кто через минуту войдет в помещение .

Я знал, что они получили определенный приказ, а потому не до­ пускал мысли, что как только откроются двери кабинета Дубчека, послышится автоматная очередь. Более вероятным было, что нас арестуют, куда-то отвезут, отдадут под суд, а это еще не ко­ нец, еще можно что-то сделать, и неизвестно, чем все завершит­ ся. Но дело не в рассуждениях; я говорю сейчас о подсознатель­ ном ощущении, о подсознательной уверенности. На чем же она основывалась? Наверное, на моей вере в коммунизм и на много­ летней принадлежности к привилегированным, к власть иму­ щим .

Мои ощущения были аналогичны ощущениям тех партийных работников, которых арестовывали органы госбезопасности до процесса Сланского. Многие из них хорошо знали представите­ лей этих органов, некоторые еще недавно приказывали им аре­ стовывать других. А когда пришли за ними, то они подсознатель­ но решили, что произошло недоразумение, поскольку власть не может действовать против них самих. Это было ложной уверен­ ностью верящих в коммунизм и обладающих властью коммуни­ стов. Это ощущение переживали и другие, задолго до возникно­ вения коммунистического учения. Я думаю, что и оказавшиеся перед судом инквизиции священнослужители тоже должны бы­ ли поначалу так думать, пока не испытали орудия пыток и не оказались на костре. Можно ли утверждать, что сам факт совет­ ской интервенции вылечил меня от всех моих иллюзий? Конеч­ но, нет .

Я и сейчас не буду говорить за других, но мне казалось, что такие ощущения были и у остальных. По крайней мере, это под­ тверждалось поведением тех, кто на протяжении нескольких ча­ сов сидел под дулами советских автоматов. Йозеф Смрковский в воспоминаниях, опубликованных после его смерти, рассказывает, как он звонил советскому послу Червоненко после того, как советский парашютист застрелил юношу, шедшего впереди небольшой группы людей, которые несли чехословацкие знаме­ на и пели чехословацкий гимн, и заявил, что ответственность за смерть этого юноши ложится на советского посла .

Разве мог бы так поступить человек, который под автоматом перестал ощу­ щать себя партнером оккупационной державы, представителем касты власть имущих, к которой принадлежали и Брежнев, и Червоненко?. .

Но так чувствовали, по-моему, не только мы, но и советские офицеры и автоматчики. Неожиданно двери кабинета Дубчека раскрылись, ворвались около восьми автоматчиков, окружи­ ли нас и нацелили автоматы на наши затылки. Вслед за ними во­ шли два офицера. Один из них был полковником. Небольшого роста, с орденами (по-моему, он даже был героем Советского Союза) полковник вел себя уверенно, по-барски. Он заявил, что берет нас ’’под свою охрану”, и начал отдавать приказы.

Кто-то, по-моему, Дубчек, что-то сказал, и полковник заорал:

— Не разговаривать! Тихо! По-чешски не говорить!

Возможно, если бы он не добавил ’’по-чешски не говорить”, я бы и не обратил на него внимания.

Но эти слова меня так воз­ мутили, что я не мог больше переносить унижения и страха и со странной самоуверенностью сверженного власть имущего я порусски сказал ему:

— Ведите себя так, как вам было приказано. Вы понимаете, где вы находитесь? Вы в кабинете первого секретаря коммуни­ стической партии. Вы получили приказ заставить нас молчать? Не получили? Так делайте то, что вам было приказано!

Полковник растерялся, хотел что-то сказать, но смолчал .

Он оглянулся по сторонам, вышел из кабинета и через не­ которое время вернулся с кем-то еще. Он по-прежнему вел себя надменно, но о запрещении разговаривать даже не заикал­ ся и начал составлять список присутствующих. Начальники пол­ ковника понятия не имели, где кто находится. Они, вероятно, не знали даже, где те их друзья, которые выразили готовность стать членами ’’революционного правительства” и ’’революцион­ ного трибунала” .

Солдаты перерезали телефонную связь в кабинете, закрыли окна, чтобы не было слышно гула толпы, собравшейся вокруг ЦК за кордонами советских парашютистов. Люди пели чехосло­ вацкий гимн, скандировали имя Дубчека и различные лозунги .

Кое-что было слышно и сквозь закрытые окна. Мы сидели во­ круг стола и молчали —нам в затылки были направлены автома­ ты. Богумил Шимон протянул руку к книжному шкафу и вынул первую попавшуюся книгу. Это была история древней Греции .

— Давайте посмотрим, что нас ожидает, — сказал Шимон, от­ крыл книгу и наугад выбрал предложение. В этом отрывке из­ лагался тезис, кажется, Платона, о том, что демократия — это не лучшее общественное устройство, поскольку приводит к упадку дисциплины, и звери свободно ходят по улицам .

— Так видите, товарищи, почему они здесь, — сказал Шимон и закрыл книгу. Это несколько разрядило напряженную обста­ новку. Мы начали разговаривать друг с другом .

Франтишек Кригель посмотрел на часы. Было пять с чем-то утра 21 августа 1968 г .

— Я думаю, — сказал Кригель, — что до восьми ничего осо­ бенного не произойдет, пока они кое-как не сорганизуются. Ни­ кто из нас не спал, и я советую немного поспать. Всем понадо­ бятся свежие головы .

Кригель встал, отошел в сторону, лег на ковер, подложил под голову свой портфель и пытался уснуть .

Кригель и Смрковский были тогда в партийном руководстве единственными представителями довоенного поколения комму­ нистов. Кригель бежал в Чехословакию в 20-е годы из области на границе Польши и Украины, в которой попеременно побеждали то красные, то белые. Жертвами и тех и других оказывались мест­ ные евреи. ’’Галицийским евреем” Кригеля назвал и Шелест .

Кригель был участником гражданских войн в Испании и в Ки­ тае. К тому времени он уже окончил Пражский медицинский институт, и в этих войнах был полевым врачом. Кригеля счита­ ли хорошим специалистом; в отличие от других, своей меди­ цинской репутацией Кригель не был обязан политической дея­ тельности .

Я познакомился с Кригелем в 1947 г. Тогда он был замести­ телем Новотного — секретаря Пражского обкома партии. Уже тогда Кригель выделялся своим интеллектом. Это был образо­ ванный, культурный человек с большими организационными способностями, с колоссальным политическим опытом, миро­ воззрением, далеко выходящим за рамки провинциальных воз­ зрений большинства партийных работников того времени. Но именно это, плюс то, что Кригель был евреем и участником ис­ панской войны, обусловило его падение в 50-е годы. Он тогда был в немилости —сначала работником органов здравоохране­ ния, а потом просто лечащим врачом. В 60-е годы Новотный выбрал Кригеля и Смрковского для демонстрации своего стрем­ ления реабилитировать несправедливо преследовавшихся в 50-е годы. Тогда же Кригель стал членом ЦК КПЧ и депутатом Национального собрания .

В 60-е годы Кригель не принадлежал к партийному аппарату, вернее, не принадлежал ни к одному из ’’кланов” ; аппаратчики его не очень-то любили. Я уже говорил, что и в 1968 г. он попал в политбюро не как ставленник аппарата и не как личный друг Дубчека, Черника или Кольдера. Позиция, которую занимал во время Пражской весны Кригель, была близкой позиции ради­ кального крыла коммунистов-реформистов. Но обосновывал он свою позицию всегда рационально. Я думаю, что среди дру­ гих членов дубчековского руководства Кригель меньше других был подвержен идеологическим иллюзиям относительно совет­ ской великодержавной политики. По некоторым вопросам у не­ го вообще не было иллюзий .

Вплоть до середины 70-х годов, то есть до тех пор, пока мы оба не оказались в гетто отверженных, мои отношения с Кригелем не строились на личной дружбе и доверии. Кроме наших разногласий по конкретным вопросам относительно реальных перспектив реформы, темпа и методов ее осуществления, а так­ же политических рамок реформы, этому способствовали и лич­ ностные факторы. В политической деятельности Кригель был че­ ловеком рациональным и одновременно самоуверенным, авто­ ритарно настаивающим на своей точке зрения. К людям он от­ носился довольно недоверчиво, хотя его нельзя было назвать не­ дружелюбным и замкнутым. В определенном смысле мы были похожи друг на друга, и именно это определяло характер наших отношений в то время, когда мы оба находились у власти .

Франтишек Кригель относился к партийным работникам, для которых политика не сводилась к проблемам правления и борьбы за власть. Для Кригеля политика была движением, действи­ ем —в Чехословакии и в мире. Поэтому Кригель придавал боль­ шее значение всенародному демократическому движению вре­ мен Пражской весны, чем политической борьбе среди власть имущих. Этим я не хочу сказать, что Кригель не разбирался в джунглях закулисной борьбы, что он избегал ее. Напротив, и на этой арене он довольно успешно защищал свои интересы. Но ос­ новным ориентиром для него было общественное движение, об­ щественные перемены. Поэтому-то он и стал главной мишенью выпадов сталинистов. К тому же он был ’’галицийским евреем”, и его биография казалась КГБ подозрительной, что обостряло направленную против него критику .

Франтишек Кригель был хорошим человеком. Я не знаю ни­ кого, кто в исключительно напряженной ситуации репрессий, опасности и стресса был бы способен, как Кригель, поднять на­ строение людей, обнадежить их и укрепить их уверенность в се­ бе. Он врач не только по специальности, но и по характеру. Но так как и врач - не ангел, то и Кригель бывал иногда упрямым, подозрительным и предвзято относился к тем, к кому не испы­ тывал полного доверия .

К утру 21 августа Кригелю удалось уснуть на ковре в каби­ нете Дубчека. И через несколько минут послышалось такое хра­ пение, что парашютисты замерли и инстинктивно нацелили свои автоматы на спящего. Вначале мне показалось, что Кригель это делает нарочно. Но он храпел так спокойно, что все мы, в том чи­ сле и охранники, поверили, что Кригель действительно спит. Ав­ томаты снова повернулись к затылкам сидевших у стола .

Как Кригель и предсказывал, на протяжении трех часов дей­ ствительно не происходило ничего. Все мы были погружены в свои думы. Иногда соседи по столу коротко переговаривались, кто-то читал. К кабинету Дубчека прилегал отдельный туалет .

Каждого, кто туда заходил, сопровождал парашютист. В его обя­ занности также входило проверить туалет и умывалку после нас .

Проделывал он это очень тщательно и всегда возвращался с мок­ рым до локтя рукавом. Наверное, он проверял бачок с водой, а, возможно, и унитаз .

Около девяти часов, как только Кригель проснулся и, осве­ женный, подсел к нам, в кабинет снова вошел малорослый полковник. На этот раз его сопровождали двое военных и трое штатских, в которых мы сразу же распознали работников на­ ших, чехословацких органов госбезопасности. Одного из них, блондинистого, полноватого человека лет сорока я уже где-то видел. Возможно, он был среди слушателей моей лекции о со­ циалистической демократии, возможно, он раньше работал в политическом аппарате, и мы с ним встречались там. Он стоял молча. Заговорил другой - высокий брюнет. Он предложил Дубчеку, Смрковскому, Кригелю и Шпачеку последовать за ним .

Кто-то из названных, по-моему, это был Дубчек, спросил, что это означает. На это брюнет произнес довольно длинную фра­ зу, которую я дословно не помню, но содержание ее было при­ близительно таким: он говорит от имени революционного три­ бунала, которым руководит товарищ Алойиз Индра. Тогда Смрковский спросил, что это за орган* что он, как председатель Национального собрания, ничего не знает о существовании та­ кого органа и что этот орган не упоминается также в конститу­ ции Чехословакии .

- Йозеф, оставь, это все не имеет смысла, - перебил Смрковского Дубчек .

Затем представитель чехословацких органов госбезопасности предложил перечисленным четверым сдать оружие. Смрковский рассмеялся, демонстративно прощупал карманы, вывернул их и положил на стол перочинный ножик .

- Нам не нужно было оружия против нашего народа, - ска­ зал он .

Растерявшиеся представители органов госбезопасности, кото­ рые подошли к Дубчеку, в неуверенности остановились.

Дубчек расставил руки и со своей обезоруживающей улыбкой сказал:

— Ну что ж, ищите, ищите!

Советский полковник, даже не понимая того, что было сказа­ но, осознал бессмысленность ситуации и велел всем покинуть кабинет.

Смрковский успел положить в карман несколько ку­ сочков сахара и, обратившись к нам, сказал:

— Возьмите тоже, пригодится — у меня уже есть тюремный опыт, - и вместе с другими вышел .

Все понимали, в каком направлении будут развиваться собы­ тия .

— Положение обостряется, —сказал кто-то .

Настало напряженное молчание. Те, кого это могло касаться, думали о ’’революционном трибунале”. Вырисовывалась более реальная картина, чем та, которую мы представляли перед втор­ жением парашютистов .

Незаполненное ничем время тянулось медленно; я даже не помню последовательность дальнейших событий. Еще раз при­ шли советские офицеры - на этот раз без чехов - и вызвали Шимона, Якеша и Капека. Состав этой тройки был странным, и мы старались догадаться, по каким критериям ее выбирали. Шимон ничего общего с остальными двумя не имел, и мы не могли пред­ ставить, чтобы эту тройку поставили перед ’’революционным трибуналом”. Позже стало известно, что Шимона отправили к первым четырем арестованным, а остальные двое поехали со­ вещаться с советскими представителями .

Затем наши караульные получили, вероятно, новый приказ .

Их поведение изменилось Они сели на стулья. Их автоматы уже не были направлены на наши затылки, парашютисты положили их на колени. В полдень раздались сирены пражских заводов .

Солдаты вскочили, встали по стойке смирно, но через некоторе время снова успокоились .

— Что это такое? — спросил меня советский лейтенант, ко­ торый был прикреплен ко мне. Он был в мундире пехотинца, и с самого начала вел себя вежливо. Это он заснят на кинопленке выглядывающим из окна кабинета Дубчека. Смрковский рас­ сказывал, что он стоял рядом с моим лейтенантом у окна, ког­ да внизу застрелили чешского парня .

— Это приличный молодой человек, — сказал позже об этом лейтенанте Смрковский. — время стрельбы на улице он был Во явно взволнован и с трудом сдерживал слезы .

— Это фабричные сирены, — ответил я ему .

— Но почему они гудят? - продолжал спрашивать он .

— Не знаю. Отпустите меня, и я узнаю. Мне это тоже интере­ сно .

— Я не имею права, — сказал лейтенант .

— Рабочие, вероятно, начали забастовку и заявляют об этом гудками, —добавил я .

— Рабочие включили сирены? - переспросил он недоверчи­ во .

— А почему бы и нет? - ответил я .

— Да перестаньте, — возразил лейтенант, — у рабочих ведь нет доступа к сиренам. Просто дирекция приказала, и включи­ ли .

Так началась моя дискуссия с караулящим меня лейтенантом .

Вначале мы говорили, что у нас это иначе, что ситуация создалась чрезвычайная, и что люди реагируют на нее соответствующим образом. Это его, по-видимому, не убедило. Потом я спросил его, как он думает, почему его послали в Прагу. Лейтенант до­ вольно связно и на том же уровне, на каком были написаны письма Брежнева, стал говорить о возникшей в Чехословакии ’’контрреволюционной ситуации”. Он приводил цитаты из газеты ’’Литерарни листы” и журнала ’’Репортер”, он даже знал назва­ ния этих изданий. Он говорил на хорошем русском языке и да­ же с идеологическим подъемом. Я спросил, почему он считает, что опубликованные в наших газетах и журналах статьи пред­ ставляют угрозу для него лично. Его ответ поразил меня. Он сказал, что закончил московский литературный институт, но не мог устроиться и решил стать кадровым военным .

Те из арестованных, кто знал русский, тоже разговорились со своими караульными. Парашютист, приставленный к Вацла­ ву Славику, пытался говорить с ним по-французски. Он тоже был образованным человеком и использовал свои знания таким особым образом .

Здание ЦК КПЧ курировала известная Таманская дивизия, которая по традиции принимает участие в дворцовых кремлев­ ских переворотах. Это элитарное объединение, а для захвата здания ЦК КПЧ нужны были люди, отвечающие особым требова­ ниям .

Личный шофер Дубчека Йожко Бризник принес нам из пар­ тийной гостиницы обед. Он позвонил семьям арестованных, рас­ сказал, что с нами произошло, и на подносе под салфеткой при­ нес нам записки от родных. Бризник знал Дубчека еще со вре­ мен партизанского движения. С тех же времен он знал и пси­ хологию советских солдат и офицеров и русский язык.

Позже мне рассказали, что ему удалось выйти из окруженного здания и вернуться туда при помощи одного только предложения:

— Я вам не подчиняюсь, —говорил Йожко советским охран­ никам, —у меня свои начальники, и они мне дают приказы .

Наши караульные смотрели на остатки еды такими голодны­ ми глазами, что кто-то из нас спросил, не хотят ли они есть. И тут мы узнали военную тайну: последний раз их кормили нака­ нуне вечером. Парашютисты ели жадно, и еда расслабила их слу­ жебную бдительность. ’’Мой” лейтенант разобрал автомат. Ког­ да я сказал, что на занятиях по военному делу в Москве у меня была другая модель, он разъяснил мне различия между ними и похвалил свое оружие: на него можно положиться как в Сред­ ней Азии, так и за полярным кругом. Я заметил, что хорошо бы­ ло бы, если бы они со своим великолепным оружием ушли за полярный круг, после чего он быстро собрал автомат и отста­ вил его в сторону .

У меня создалось впечатление, что, если бы я провел с ним неделю-другую в нормальных условиях, да еще бы мы выпили вместе, то мой лейтенант наверняка бы признал нелепость этой военной интервенции. Возможно, среди советских солдат таких было немало. Ведь в здании ЦК КПЧ мы беседовали с предста­ вителями отборных частей, а тысячи и тысячи подобных разго­ воров велись с советскими солдатами на улицах Праги. Эти сол­ даты не принадлежали к советской военной элите. Они не только не знали, почему советская армия вошла в Чехословакию, но многие не знали даже, где они находятся. Люди рассказывали, что некоторые солдаты были уверены, что они в Западной Гер­ мании, другие считали, что они в Израиле. Возможно, многие думали, что лучше было остаться дома и никого не оккупиро­ вать; но нам от этого было не легче. Мнение этих солдат ника­ кого влияния на принятие решений советскими властями не оказывает, правительство обращается с ними как с тупым ста­ дом, которое будет стрелять в тех, на кого укажет командова­ ние .

Пять дней спустя я говорил об этом в Кремле с маршалом Гречко и сказал, что, по моему мнению, советская армия в Че­ хословакии идеологически разлагается .

— Возможно, — сказал Гречко, — но это не важно. Если эти части разложатся, мы их заменим. Хоть десять раз .

Его самоуверенный тон спровоцировал мой следующий во­ прос:

— Всего лишь?

Гречко ничего не сказал и отошел от меня .

Около десяти вечера в кабинет снова вошел полковник. На этот раз он, расплываясь в улыбке, сообщил, что состоится встреча на высшем уровне, в которой примет участие товарищ Дубчек и другие товарищи. Мы можем идти, куда угодно; мы совершенно свободны, и завтра можем придти в ЦК и присту­ пить к обычной работе .

— Лично я, —сказал он, —очень рад, что все так устроилось .

Он отослал караульных, подал всем руку, а потом с кем-то (по-моему, с Садовским) разговорился .

Домой я шел пешком —я жил недалеко от ЦК. За шеренгой парашютистов стояла толпа. Разумеется, люди с подозрением встречали тех, кого солдаты вежливо выпускали из здания. Ктото меня узнал и назвал по имени. Меня тут же окружили и ста­ ли спрашивать, что с Дубчеком. Я ответил, что в здании ЦК уже никого из партийного руководства нет, что готовятся перегово­ ры, в которых Дубчек должен принять участие. Мне тогда даже в голову не пришло, что этот маленький полковник мог все придумать сам и пустить эту версию в оборот. Наверняка ему об этом сказали его командующие. Вероятно, кто-то из советской верхушки пришел к выводу, что переговоров с Дубчеком не избежать; но доказать этого я не могу. Окончательно этот во­ прос выяснился только через сутки - в советском посольстве в Праге и в пражском Кремле, и лишь 48 часов спустя Дубчека доставили в московский Кремль. Но 22 августа ничто не указы­ вало на то, что есть решение о таких переговорах. Напротив, в этот день в советском посольстве пытались сформировать ’’ре­ волюционное рабоче-крестьянское правительство” во главе с Алойизом Индрой .

* * Утром 22 августа я должен был решить, идти ли на заседание чрезвычайного съезда КПЧ или в ЦК, чтобы выяснить, что проис­ ходит. Еще ночью мне сообщили, что пока нас караулили в каби­ нете Дубчека, промосковская группа — Биляк, Индра, Якеш и Кольдер — собрались в партийной гостинице ’’Прага”, где нахо­ дилось уже около 50 членов ЦК КПЧ. Я знал также, что на этой встрече некоторые выразили согласие сотрудничать с советской армией, что там выбрали группу во главе с Биляком и уполно­ мочили ее вести переговоры с командующим оккупационными войсками. Это не только противоречило сообщению полковни­ ка о предполагаемых переговорах на высшем уровне при уча­ стии Дубчека, но и подтверждало мои подозрения об аресте Дубчека и других членов политбюро от имени ’’революционного три­ бунала” и лично Алойиза Индры. Мне представлялось возмож­ ным, что промосковская группа пытается сформировать новые коллаборационистские партийные и государственные органы. Я решил, что необходимо разузнать об этом подробнее, договорил­ ся о связи с некоторыми людьми на чрезвычайном съезде и по­ ехал в ЦК .

Здание все еще было окружено, перед ним стояли танки, но по пропуску впускали внутрь .

В самом здании советских солдат не было, по крайней мере, их не было видно. Прибыли Биляк, Индра, Кольдер, Якеш, Ленарт, Швестка, Пиллер, Барбирек, Риго, Садовский и я, то есть одиннадцать из 22-х членов партий­ ного руководства. Отсутствовали арестованные накануне члены политбюро Дубчек, Черник, Смрковский, Кригель, Шпачек и Шимон, члены секретариата Цисарж, Славик и Эрбан. Я не помню, где находился тогда еще один член секретариата Ольдржих Воленик, отсутствовал или был с нами в ЦК. Не помню я также, как вел себя А. Капек, но 22 августа его в ЦК не было. В тот день в ЦК прибыли генерал Рытирж, бывший начальник гене­ рального штаба при Новотном, и министр внутренней торговли Павловский. Они были членами ЦК КПЧ, но в руководящие ор­ ганы партии не входили .

Открыл заседание Биляк. Присутствие Рытиржа и Павлов­ ского он объяснил тем, что накануне их выбрали в делегацию, которая вела переговоры с командованием оккупационных войск. Затем Биляк информировал о результатах этих перего­ воров, которые, как он считал, были главной предпосылкой решения создавшегося в стране положения. Биляк требовал также, чтобы присутствующие партийные руководители дали со­ ответствующие директивы обкомам и государственным учреж­ дениям и объявили бы себя органом, который в дальнейшем бу­ дет вести переговоры с советским командованием на ’’высшем уровне” .

Мы с Садовским спросили, что с Дубчеком и остальными .

Конкретного ответа Биляк не дал. Его заверили, отметил Биляк, что товарищи в безопасности, что они под советской охраной .

В ходе дебатов Пиллер, Барбирек, Риго и даже Швестка и Ленарт поддержали идею, что оставшиеся на свободе партийные руково­ дители должны прежде всего стремиться установить контакт с арестованными. Биляк предложил выбрать делегацию, но боль­ шинство решило, что все оставшиеся на свободе члены партий­ ного руководства должны вести переговоры - и не с командо­ ванием оккупационных войск, а с советским послом в Праге .

Было решено добиться через Червоненко связи с Брежневым, чтобы потребовать освобождения шести интернированных пар­ тийных руководителей и участия в дальнейших переговорах с представителями СССР партийного руководства Чехословакии в полном составе .

Биляк, Индра, Кольдер и Якеш не выступили открыто против этих предложений —напротив, Биляк пошел звонить Червонен­ ко .

Около полудня договоренность с Червоненко была достигну­ та. Одиннадцать членов партийного руководства должны были поехать в советское посольство, где им обещали связь с Крем­ лем (прямая линия в ЦК КПЧ была со дня оккупации прерва­ на). Биляк сообщил также, что мы поедем в советское посоль­ ство на советских военных машинах. Как это ни странно, но аб­ солютно все присутствующие отказались воспользоваться этим транспортом, за исключением Биляка и Индры. Эти двое вышли во двор, где стояли советские бронемашины, а остальные поеха­ ли в машинах ЦК КПЧ .

Советское посольство было окружено танками, броневика­ ми и шеренгами солдат. Внутри здания на лестницах и в коридо­ рах все выглядело как в осажденной крепости: солдаты, работ­ ники КГБ в мундирах и в штатском, во всеоружии. Они стояли у каждого окна, у каждой двери. Нас впустили в комнату, рас­ положенную рядом с кабинетом Червоненко. На столах были водка, коньяк, вино, бутерброды, икра. Ни одного советского чиновника там, однако, не было. Товарищ посол извинился и по­ просил нас подождать .

И мы ждали. Приблизительно через полчаса ко мне подошел незнакомый в штатском —по-видимому, работник КГБ. Он попросил меня выйти с ним, после чего передал мне привет от од­ ного из моих сокурсников по московскому университету. Я знал, что тот стал подполковником КГБ. Мой собеседник пред­ ложил мне свою помощь. Я ответил, что даже не представляю себе, чем в данной ситуации он мог бы мне помочь, разве что устроить, чтобы Червоненко встретился с нами и связал нас с Брежневым. Он улыбнулся и сказал, что на это его возможно­ стей не хватит. Я вспомнил, что мне необходимо позвонить лю­ дям, которые связаны с делегатами чрезвычайного съезда партии и что осуществить это в посольстве будет весьма трудно. Я ска­ зал ему, что у меня есть более скромная просьба - позвонить по линии, которая не прослушивается. И он мне действительно по­ мог — привел в комнату с таким телефоном. На протяжении следующих трех часов я трижды звонил и сообщал о результа­ тах переговоров в посольстве. Это тут же передавалось делега­ там съезда, хотя и не совсем точно .

В результате создалась весьма комичная ситуация. В комнате, где мы ждали встречи с Червоненко, а затем вели с ним перего­ воры, было радио. По радио мы слушали сообщения о съезде и вдруг услышали, что в советском посольстве промосковская группа членов политбюро обсуждает вопрос о создании коллабо­ рационистского правительства, что несколько членов политбю­ ро готовы в него вступить, а несколько отказываются. Некото­ рые из присутствующих пришли в ужас.

Драгомир Кольдер кри­ чал:

— Б..., как они узнали об этом?!. .

Потрясло это и других. Даже здесь они не могли чувствовать себя спокойно. Догадаться о том, что я передавал это по телефо­ ну самого Червоненко, никто не мог .

Мы ждали Червоненко несколько часов. Биляк и Индра, ко­ торые ехали на советских бронемашинах, прибыли через час по­ сле нас. Оказалось, они задержались как раз потому, что выбра­ ли этот вид транспорта. Броневик отъехал от здания ЦК КПЧ, переехал мост через Влтаву и вынужден был остановиться, по­ тому что там трамвай столкнулся с советскими грузовиками .

Броневик не мог идти ни вперед, ни назад. Командир броневи­ ка предложил Биляку и Индре пересесть в другую машину, но вокруг стояла толпа пражан, которые могли увидеть, как Индра с Биляком вылезают из броневика оккупантов. Около часу они были вынуждены сидеть в утробе этой машины, раскаленной от августовского солнца, и прибыли в посольство в весьма потре­ панном виде и в паршивом настроении .

Наконец, Червоненко явился. Он выслушал наше желание связаться с Брежневым и ушел. Вернувшись через час, он сооб­ щил нам, что, к сожалению, телефонная связь с Москвой прерва­ на. Я предложил ему воспользоваться телефонной линией коман­ дующего войсками генерала Павловского .

— Та линия тоже не работает, —бесстыдно заявил Червонен­ ко .

— Но ведь это ужасно, —сказал я, —что армия не может свя­ заться даже с маршалом Гречко .

— Да, положение весьма неприятное, —согласился он. И тут же перешел к делу: мы теряем драгоценное время. Связь вос­ становится, и тогда можно будет согласовать действия с Дубчеком, Черником и другими членами политбюро. Но пока что мы должны конкретно обсудить, как сформировать орган, кото­ рый действовал бы в это чрезвычайное время. Такой орган, го­ ворил Червоненко, должен был бы сочетать полномочия партий­ ного и государственного руководства, то есть речь идет о рево­ люционном рабоче-крестьянском правительстве. Присутствую­ щие здесь товарищи, отметил Червоненко, могли бы стать ко­ стяком такого правительства, поскольку они законно занимают ответственные посты и пользуются доверием советских товари­ щей. Он посоветовал нам обдумать его предложение и вышел .

Ситуация прояснилась, и начались дебаты. Кроме одиннадца­ ти членов партийного руководства, которых я перечислил вы­ ше, в советском посольстве присутствовали министр Павлов­ ский и Шальгович, который оказался в советском посольстве еще до нашего приезда. Генерала Рытиржа, насколько я помню, на переговорах в посольстве не было .

Вначале дебаты были вялыми, было непонятно, кто что пред­ лагает. Потом Василь Биляк четко сформулировал, что нам сле­ дует обсудить: наше утреннее решение не меняется, но пока не будет установлена связь с Москвой, мы можем подготовить предварительный проект, о котором говорил товарищ Червонен­ ко .

- Лично я считаю это правильным, — сказал Биляк, но до­ бавил, что окончательно вопрос решится после обсуждения его с отсутствующими членами руководства .

Ян Пиллер понимал, что я и Садовский к этому предожению не присоединимся, поэтому он предложил, чтобы мы с ним по­ ехали на чрезвычайный съезд как делегация политбюро КПЧ и повернули съезд в нужном направлении. По радио уже переда­ вали, что собравшиеся на пражском заводе делегаты провозгла­ сили себя съездом КПЧ и приступили к выборам Центрального комитета. Поэтому я отказался, сославшись на то, что занимаю­ щиеся подготовкой какого-то революционного правительства ничего общего с чрезвычайным съездом не имеют, и я лично от­ казываюсь выступать в роли посредника между ними и съездом .

Кроме того, мы утром договорились, что с Червоненко будут вести переговоры все члены партийного руководства, и я не на­ мерен никуда уходить. Обсуждение зашло в тупик: никто из присутствующих не хотел оказаться на съезде вместе с Пиллером, а Пиллер один ’’делегацией” быть не мог, так что не поехал никто .

Дебаты о составе революционного рабоче-крестьянского пра­ вительства, которое одновременно выполняло бы и функции партийного руководства, продолжались около двух часов. Та­ кой орган, утверждали некоторые, соответствовал бы, собствен­ но, постановлению политбюро КПЧ, принятому два дня назад, в котором говорилось, что все должны остаться на своих постах .

Но так как идея была в назначении нового руководства, то следовало бы ввести и новых людей. Во главе партийного аппа­ рата предлагалось поставить Василя Биляка, а государственные дела передать Алойизу Индре .

Я говорю ’’предлагалось”, потому что во время дебатов дей­ ствительно вносились различные предложения. Было очевидно, что группа: Биляк, Индра, Кольдер, Якеш, Ленарт, Швестка и Павловский сыгралась великолепно. Возможно, к ней принадле­ жал и Пиллер, но казалось, что он колеблется, хотя весьма воз­ можно, что он вел себя так умышленно. Барбирек и Риго вроде бы не были заранее посвящены в этот план и часто нарушали со­ гласованный сценарий. Насколько мне помнится, Шальгович при обсуждении состава революционного правительства не присутствовал, а Садовский и я вообще никакого отношения к этому спектаклю не имели .

Василь Биляк делал вид, что он нехотя берет на себя обязан­ ности главы партии. Он патетически заявил, что, если товарищи оказывают ему такое доверие, то он сделает все для того, чтобы в эту годину кризиса помочь партии. С Индрой же вообще полу­ чился конфуз. Как только он высказал первые сомнения, под­ ходит ли он для такой должности, кто-то сразу же согласился с ним и сказал, что Индре эту функцию поручать не следует. Мне думается, что это мнение высказал Садовский. Я поддержал его и предложил назначить главой правительства Ленарта, который уже занимал эту должность при Новотном. Еще кто-то присоеди­ нился к моему предложению, по-моему, Барбирек. Ленарт, од­ нако, отказался, заявив, что, в соответствии с постановлением политбюро, он намерен остаться на той должности, которую он занимает. Будто бы это решение не распространялось и на Биляка .

Историческое совещание оказалось под серьезной угрозой, что вынудило Биляка снизойти до разговора со мной .

— Индра примет эту должность, —прошептал он мне на ухо,

- он сейчас просто утомлен, и все ему безразлично .

В тот момент действительно казалось, что Индре все равно .

Сам он не предпринимал ничего, чтобы сдвинуть дискуссию с мертвой точки. Вопрос, кто станет во главе правительства ре­ волюционных рабочих и крестьян, так и остался нерешенным, и собравшиеся перешли к обсуждению кандидатур руководите­ лей отдельных ведомств политического и государственного уп­ равления .

Ольдржих Павловский предложил назначить меня ответ­ ственным за партийно-государственную работу на участке куль­ туры и печати. Если бы я относился к совещанию серьезно, та­ кое предложение должно было бы меня задеть: менее благодар­ ную должность в это время трудно было себе представить. Од­ нако, назвав мою кандидатуру, Павловский поставил меня в по­ ложение, когда я должен был высказать свою точку зрения от­ крыто. Было бы недальновидным заявить в здании советского посольства, что я не намерен иметь ничего общего с ’’революци­ онным рабоче-крестьянским правительством”, поскольку такая декларация не позволила бы мне и далее присутствовать на со­ вещании. Поэтому я сказал, что в первую очередь следует обсу­ дить кандидатуры на решающие должности — в частности, кто будет руководить министерством внутренних дел. Никто из участников совещания не хотел занять этот пост. Я помню, как горячо сопротивлялся Якеш, когда кто-то предложил его кан­ дидатуру .

Совершенно неожиданно в дискуссию вмешался Риго и за­ явил, что он вообще не хочет входить в правительство, и, если он должен занять какой-то министерский пост, то предпочитает вообще выйти из руководства. Барбирек настаивал на том, что он член Словацкого национального совета и хочет работать не в Праге, а в Братиславе. Таких заявлений от наименее значи­ тельных членов политбюро ЦК КПЧ никто не ожидал, но они со­ вершенно изменили сценарий. Биляк, Кольдер, Ленарт и другие стали убеждать Риго согласиться на министерское кресло .

В истории коммунистического движения Риго был первым и, возможно, последним цыганом, дотянувшим до члена политбю­ ро. В некоторые моменты в его действиях проявлялись незави­ симые черты его народа. И на этот раз поколебать его решение оказалось невозможно. Когда вернулся Червоненко, проблема решилась легко .

— Конечно, товарищ Риго, —сказал он, — вам вовсе незачем становиться министром. Вы вернетесь на свой металлургический завод в Восточной Словакии, но будете членом рабоче-крестьян­ ского правительства так же, как до сих пор были членом полит­ бюро .

— Почему бы и нет, —ответил на это Риго .

Время шло, но дискуссия ни к каким конкретным решениям не привела. Когда Червоненко снова вернулся, революционное рабоче-крестьянское правительство все еще не было сформиро­ вано. Не было даже решено, кто возглавит его. Был поздний вечер, по плану все давно уже должно было свершиться, поэто­ му у Червоненко не было другого выхода, как заняться этим во­ просом лично. Он сообщил, что только что говорил со Свободой, и обещал ему, что руководство КПЧ вскоре примет решение о дальнейших действиях, так что необходимо придти к какому-то заключению .

Оттягивать развязку стало невозможно. Мы с Садовским ре­ шили выступить открыто, отвергнуть идею создания рабоче-кре­ стьянского правительства и вернуться к первоначальному требо­ ванию: сначала связаться с Дубчеком и другими интернирован­ ными, а потом сообща принимать решения. Мы понимали также, что необходимо выбраться из советского посольства целыми и невредимыми, чтобы не пришлось встретиться с Дубчеком там, где он в то время находился. Мы, правда, не знали, где он, так как Червоненко бессовестно лгал, что Дубчек и остальные задер­ жанные находятся на территории Чехословакии. Это, собственно, не было ложью, если иметь в виду довоенные границы: аресто­ ванные в ту ночь находились в Закарпатской Украине и были попарно размещены в бараках КГБ .

Замечание Червоненко о разговоре со Свободой натолкнуло меня на мысль, как можно решить проблему приемлемым для всех способом. Я попросил слова и внес свое предложение. В со­ ответствии с конституцией ЧССР, сказал я, когда председатель правительства не может выполнять свои обязанности, то главой правительства может временно стать президент республики. Мы здесь заседаем, сказал я, а правительство существует, хотя и без председателя. Товарищ Индра сам признает, продолжал я, что он не может заниматься правительственными вопросами. Мы не до­ говорились даже о том, кто будет отвечать за отдельные прави­ тельственные ведомства, но ведь в стране есть министры. Поэто­ му я предлагаю, чтобы мы все поехали к президенту и продол­ жили обсуждение вопроса там. Что касается меня лично, то я от­ казываюсь от должности в рабоче-крестьянском правительстве .

Создание такого органа было бы попыткой заменить существую­ щие конституционные органы власти другими, а это полностью противоречит постановлению политбюро ЦК КПЧ и, насколько мне известно, позиции самого президента Чехословакии, кото­ рый присутствовал при принятии этого постановления политбю­ ро. Пока не начнутся переговоры об отводе иностранных войск, проблему новых органов власти решить невозможно .

В таком же духе выступил и Садовский. Внешне Червоненко оставался спокойным, но он понимал, что его план создания ре­ волюционного рабоче-крестьянского правительства провалился .

Это подтверждалось и его разговором со Свободой, который, как я узнал позже, тоже отверг предложение о создании такого правительства и настаивал, чтобы ему предоставили возмож­ ность вылететь в Москву во главе чехословацкой делегации. Я не знал тогда и того, что правительство во главе со Штроугалом в то время заседало во дворце президента .

Червоненко стал убеждать меня, что я допускаю ошибку, от­ казываясь стать членом нового руководства. Он назвал меня способным человеком, которому не следует отказываться от правительственной должности. Он понимает, что сейчас мне ка­ жется, будто все рухнуло. Но это недальновидный вывод. Через пять лет то, что сейчас представляется смертельной раной, зажи­ вет, как это случилось в Венгрии. Мне следовало бы задуматься о будущем народа, партии и своем собственном, а не поддавать­ ся эмоциям. Не думаю же я, что вступившие в Чехословакию войска могут уйти: что бы произошло в этой стране?

Я действительно не считаю, ответил я, что раз уж интервенция совершилась, то войска сегодня или завтра уйдут. Ошибка уже в том, что они пришли. Этот шаг чреват такими последствиями, устранить которые нельзя будет и за пять лет. В Венгрии травма тоже не зажила — невозможно забыть того, что там произо­ шло. И все же я настаиваю, чтобы последующие переговоры ве­ лись на высшем уровне и предлагаю поехать в президентский дворец и связаться с Дубчеком и остальными интернированны­ ми .

Во время короткого обсуждения никто, как это ни странно, не выступил против предложения поехать в президентский дво­ рец. Червоненко еще раз переспросил меня относительно консти­ туционного закона, который предоставляет право президенту республики стать во главе правительства, и в конце концов со­ гласился .

Было уже около одиннадцати часов вечера, когда мы в сопро­ вождении советских офицеров и броневиков попали в прези­ дентский дворец. Червоненко прибыл к Свободе еще до нас и предложил ему взять на себя обязанности председателя прави­ тельства. Члены правительства заседали в соседнем кабинете под председательством Штроугала. Присутствовали почти все мини­ стры. Мы же обсуждали, кто из нас представит президенту реко­ мендации, согласованные в советском посольстве, и, в конце концов, решили уполномочить на это Пиллера .

Из кабинета Свободы вышел рассерженный Червоненко. Он прошел мимо нас и удалился. Минуту спустя вошел Людвик Свобода. Он тоже был взволнован, но хорошо владел собой, дер­ жался по-офицерски прямо. Свобода поздоровался и предложил подключить к дальнейшему обсуждению заседавших в соседнем кабинете членов правительства. Он вошел к ним и вернулся, ес­ ли я не ошибаюсь, с тремя: Штроугалом, Махачовой и Кучерой .

Штроугал сел напротив меня и шепотом спросил:

— В чем дело?

Я послал ему записку:

’’Речь идет о том, вступишь ли ты в революционное ра­ боче-крестьянское правительство” .

Тот удивленно прочитал, потом что-то дописал и вернул за­ писку мне .

— Что это такое? * Я не успел ответить, так как Пиллер стал докладывать о при­ нятых в советском посольстве рекомендациях .

Как только Пиллер кончил, мы с Садовским попросили сло­ ва, и оба еще раз заявили, что не вступим в такое правительство, повторив те же аргументы, которые мы выдвигали в разговоре с Червоненко. Свобода спросил, согласны ли в правительство вступить остальные.

Штроугал от имени правительства резко от­ верг предложения Пиллера, после чего Свобода сказал:

— То, что вы мне предлагаете, я не могу сделать и не сделаю .

В противном случае народ выгнал бы меня из президенсткого дворца как паршивую собаку .

Затем Свобода сообщил нам свое решение: он поедет в Мо­ скву и убедит Брежнева освободить Дубчека, Черника, Смрковского и других. Об этом он уже сообщил Червоненко. Все договорено, и утром он улетает. Сопровождать его будут три члена правительства: заместитель председателя правительства Густав Гусак, министр обороны Мартин Дзюр и министр юсти­ ции Б. Кучера, который не является членом коммунистической партии и будет представлять Национальный фронт. Свобода предложил, чтобы присутствующие члены партийного руковод­ * Записка эта вместе с дополнением Штроугала случайно сохранилась у меня до апреля 1975 г., когда во время обыска ее конфисковали работ­ ники госбезопасности .

ства тоже избрали троих для включения в делегацию. Далее он говорил о том, что лично знает товарища Брежнева и советских маршалов, а потому невозможно, чтобы возникшее недоразумение не выяснилось. Он надеется, что личные переговоры приве­ дут к решению проблемы. И, наконец, добавил:

- Вы увидите, что, когда советские солдаты будут уходить из Чехословакии, народ опять засыплет их цветами, как в 1945 году .

Противоречие между первой и последней фразами Свободы ошеломило меня. Но это было не последним сюрпризом. Тогда же, ночью 22 августа, главным было то, что Свобода провалил советские попытки создать коллаборационистское правитель­ ство. Нет сомнения, что на это в решающей степени повлияло всенародное сопротивление оккупации и факт созыва XIV съез­ да партии. Не вызывает, однако, сомнения и то, что важную роль сыграли личные качества Людвика Свободы, и не следует пре­ уменьшать его вклада в связи с его последующим неблаговид­ ным поведением .

Слова Свободы подействовали на просоветскую группу в политбюро даже не как холодный душ, а просто как пощечи­ на. Василь Биля к выглядел словно выпоротый. Как-то сразу открылось, что это простой недоучившийся портной, амбициоз­ ный, стремящийся к.власти, злобный, но в данный момент про­ сто одержимый страхом. Он сидел согнувшись, опустив глаза, нервничал, что-то мял в руках. Если удавалось перехватить его взгляд, то можно было увидеть в его глазах ужас, животный страх, поражение. Выпоротым членам политбюро предстояло еще выбрать троих в делегацию Свободы, и предпочтение отда­ но было Биляку, Индре и Пиллеру .

В ту ночь я еще около получаса говорил со Свободой наеди­ не. Он рассказывал мне, что ему звонила какая-то женщина и сказала, что в знак протеста против оккупации он должен застре­ литься. Свобода объяснил ей, почему он так не поступит: на нем лежит обязанность найти выход из создавшегося положения .

Женщина, мол, сказала ему:

- Господин президент, но было бы прекрасно, если бы вы застрелились .

Я, правда, не знаю, как незнакомой женщине удалось связаться с президентом, но в те дни все было возможно. Возмож­ но и то, что Свобода это просто выдумал. Позже несколько че­ ловек говорили мне, что Свобода рассказывал похожую исто­ рию в различных версиях. Да и другие высказывания Свободы в ту ночь свидетельствовали о необычном состоянии его духа. Он говорил, что главная цель его поездки в Москву - возвращение Дубчека, Черника и Смрковского, и он убежден, что ему удаст­ ся этого добиться .

— А потом товарищ Дубчек подаст в отставку, —вдруг ска­ зал он, - и все будет в порядке .

Прощаясь, Свобода заверил меня, что до смерти не забудет тех, кто был с ним в это тяжелое время. Что бы ни произошло .

И все, кто его сейчас поддерживают, могут на него положиться .

Я вернулся домой с ощущением, что весь день грезил. Я уже третий день не спал и более двух суток находился в состоянии нервного стресса. Я принял снотворное, но не успел уснуть, как зазвонил телефон. Звонил Венек Шилган, которого чрезвычай­ ный съезд ЦК выбрал членом политбюро и уполномочил испол­ нять обязанности первого секретаря до возвращения Дубчека .

Шилган сообщил о решении политбюро назначить меня секрета­ рем ЦК КПЧ и что я должен приехать на завод, где заседает съезд. Мы договорились, что я приду туда завтра, и он объяснил мне, как туда попасть .

* * * В пятницу, 23 августа, по дороге на завод, где собрался съезд, я впервые увидел при дневном свете оккупированную Прагу — улицы и людей. Накануне по пути в советское посольство мы проезжали вначале по улицам, занятым советскими солдатами, а затем через район особняков Бубенеч, где простой народ не живет, и внешне там все казалось спокойным. Дорога на завод шла через главные рабочие районы Праги - через Карлин и Либень в Высочаны. Танков и советских военных здесь было мень­ ше, чем в центре, но зато здесь была более выразительной и убе­ дительной картина всенародного сопротивления оккупации .

На стенах домов появились различные лозунги и плакаты .

Лю­ ди читали газеты и листовки, которые, несмотря на оккупацию, тайно издавали различные типографии. Это и была демонстрация единства жителей Праги, объединенных в невооруженном, пассивном сопротивлении иностранным оккупантам. Знамена и герб Чехословакии украшали улицы, витрины, и в виде значков и кокард — отвороты костюмов. Там, где пали жертвы совет­ ских пуль, были импровизированные памятники, цветы и знаме­ на. Указатели с названиями улиц были сорваны, во многих слу­ чаях на них были наклеены другие названия, например, ”Улица Дубчека”, а кое-где были таблички с неверными названиями .

Дорожные указатели были либо разбиты, либо повернуты в противоположном направлении, некоторые надписи перекраше­ ны. Часто встречался указатель: ’’Москва —2000 км ”. На стенах домов и витринах магазинов были следы от пуль интервентов, и в это утро они воспринимались как свидетельство народной бо­ рьбы с оккупантами .

Лозунги на стенах домов чаще всего провозглашали государ­ ственную и национальную независимость, кое-где они сопровож­ дались требованиями подлинно демократического социализма .

Можно было увидеть цитаты из Ленина или, например, ’’Ленин, проснись, Брежнев сошел с ума!” Имена Дубчека и Свободы бы­ ли повсюду, и всюду были заверения в доверии Дубчеку, Свобо­ де, Смрковскому и Чернику.

На многих местах было написано:

"Убирайтесь домой”, наряду с другими лозунгами, инспириро­ ванными антиамериканской пропагандой, которая представля­ ла присутствие американских войск в других странах мира как империалистическую оккупацию. Распространенный пропаган­ дистский лозунг “Ami — go home” был заменен на ’’Иваны — go home”. Можно было увидеть надписи ’’США во Вьетнаме, СССР — у нас” и т.п.. Аббревиатура СССР рисовалась так, что первых два ”С” приобретали форму молнии —символ гитлеров­ ских эсесовцев. Серп и молот часто приравнивались к свастике .

Было много анекдотов и иронических надписей, карикатур, вы­ смеивающих оккупантов как глупых марионеток, которыми со­ ветское правительство безнаказанно манипулирует. Некоторые надписи были по-русски .

Эти лозунги, как и дебаты, которые жители Праги вели с со­ ветскими танкистами, свидетельствовали о стремлении пражан убедить в чем-то оккупантов при помощи аргументов. Ничего подобного не наблюдалось, когда в марте 1939 г. Прагу оккупировали солдаты нацистской Германии. На этот раз люди были убеждены, что ’’Иваны” - это балбесы, с которыми правитель­ ство делает все, что хочет; которые даже не знают, что творят — а потому им необходимо все объяснить. Таким образом, и народ подсознательно чувствовал то же, что и я, представитель власть имущих: быть может, это действительно только недора­ зумение; ведь не может же быть, чтобы все это оказалось прав­ дой .

Избранное на чрезвычайном съезде новое партийное руковод­ ство заседало на одном из Высочанских заводов. Подступ к ад­ министративному зданию этого завода охраняли вооруженные члены Народной милиции. Протоколы чрезвычайного съезда бы­ ли опубликованы за границей, так что я остановлюсь на впечат­ лениях, которые я вынес лично .

Я убежден, что заседание XIV съезда КПЧ 22 августа 1968 г .

сыграло огромнейшую политическую роль и в значительной сте­ пени обусловило дальнейшее развитие событий. Именно благода­ ря созыву этого съезда КПЧ как политическая партия сохрани­ ла решающее влияние, и граждане видели в ней ведущую поли­ тическую силу. Позиция, которую занял съезд, полностью соот­ ветствовала создавшемуся положению. Осуждение агрессии, с которым дубчековское руководство выступило в ночь на 2Гав­ густа, съезд трансформировал в ряд конкретных требований — в первую очередь, в требование ухода иностранных войск, воз­ вращения всех избранных в соответствии с конституцией поли­ тических деятелей к своим обязанностям, соблюдения норм международного права, в том числе норм, определенных доку­ ментами Варшавского договора. Возможно, учитывая опыт Венгерской революции 1956 г., XIV съезд КПЧ не выдвинул требования выхода ЧССР из Варшавского договора и нейтрали­ тета Чехословакии .

В то же время съезд обратился за помощью к международно­ му коммунистическому движению и полностью лишил влияния промосковскую группу в КПЧ, поскольку члены этой промосковской группы не получили ни одной должности в партийных органах, которые были избраны на Чрезвычайном съезде. Благо­ даря тому, что Национальное собрание и правительство откры­ то признали XIV съезд КПЧ, народ сделал вывод, что КПЧ как правящая партия продолжает действовать в соответствии с по­ литической линией Пражской весны. Благодаря съезду в течение нескольких дней выработалось ощущение, что в ситуации, кото­ рая, казалось бы, означала полное поражение сторонников ре­ формы, на деле именно они одержали политическую победу .

Все это было в высшей степени важно не только в плане внут­ риполитическом, но и для определения линии московских вла­ стей. Чрезвычайный съезд КПЧ поставил московское политбю­ ро в весьма сложное положение. Как бы халтурно ни была раз­ работана политическая подоплека военной интервенции, какой бы демагогичной она ни была, все же основной ее целью была легализация военной оккупации. Из того, что в первые дни ок­ купации публиковала советская печать, и из того, что происхо­ дило в руководстве КПЧ 20 и 22 августа, а также на основании документов, с которыми я познакомился позже, я могу утвер­ ждать, что политический план интервенции заключался прибли­ зительно в следующем .

Группа в руководстве КПЧ, главарями которой были Биляк, Индра, Кольдер и Якеш, в которую входили Швестка, Пиллер, Ленарт и Капек и которая надеялась на поддержку Риго, Барбирека и, возможно, Воленика, обещала Кремлю обосновать за­ конность интервенции. Последняя перед оккупацией встреча этой группы произошла утром 20 августа в кабинете Алойиза Индры в здании ЦК КПЧ. На заседании политбюро ЦК КПЧ, на­ чавшемся в 14.00 часов, должны были обсуждаться предложения Индры и Кольдера в связи с отчетом отдела информации ЦК КПЧ (во главе которого был Й. Кашпар), представленным чле­ нам политбюро неделю назад. В этом отчете наряду с правдивы­ ми содержались тенденциозно искаженные данные об экономи­ ческом и политическом положении Чехословакии. Разработан­ ные на основе этого отчета предложения Индры и Кольдера должны были способствовать переформулировке этого отчета так, чтобы он подтверждал заявления Москвы относительно обо­ стрившейся возможности контрреволюционных антисоциалисти­ ческих выступлений в Чехословакии .

Связанная с интервентами группа пердполагала, что ей удаст­ ся убедить большинство членов политбюро ЦК КПЧ поддержать предложения Индры и Кольдера. Решающими должны были стать голоса Пиллера, Барбирека и Риго. Следует отметить, что ни Барбирек, ни Риго впоследствии не поддержали советскую интервенцию, но тогда, на заседании политбюро, голосовать нуж­ но было не за это. Возможно, если бы предложения Индры и Кольдера были вынесены на голосование, то Барбирек и Ри­ го выступили бы ”за”. В результате эти предложения получили бы большинство 6 : 5. Из кандидатов в члены политбюро их на­ верняка поддержали бы Ленарт и Капек, тогда как к Дубчеку присоединился бы только Шимон. Из остальных членов партий­ ного руководства, не входивших, однако, в политбюро, к промосковской группе относились Якеш, Индраи, возможно, Воленик, а к Дубчековской группе - Цисарж, Садовский, Славик и я. Формально 3 : 4, но на деле позиция промосковской тройки была сильнее нашей четверки —они стояли во главе тех отделов аппарата, которые занимались внутрипартийными делами и од­ ной из важнейших областей Чехословакии - Остравской. Ци­ сарж и Славик возглавляли идеологические участки работы, Са­ довский занимался в ЦК сельским хозяйством и вопросами уп­ равления экономикой. Я же, хотя и отвечал за важнейшие участ­ ки системы власти, разрабатывал только общую линию их дея­ тельности, не решавшей исход путча, результат которого за­ висел от соотношения сил различных клик .

Что касается расстановки сил, то в партийном руководстве, которое насчитывало 21 человек, при обсуждении предложений Кольдера и Индры их сторонники могли получить большин­ ство: 11 к 10. Член секретариата ЦК КПЧ и секретарь Националь­ ного фронта Эвжен Эрбан в тот день отсутствовал. И, возможно, это не было случайностью. Я не исключаю его симпатии к кон­ серваторам; при голосовании о предложениях Кольдера и Индры он мог остаться нейтральным, но мог также присоединиться к Дубчеку .

Весьма возможно, что, если бы предложения Кольдера и Инд­ ры прошли, промосковская группа немедленно перешла бы к обсуждению письма Брежнева. В ходе этого обсуждения они по­ пытались бы сформулировать ответ —это было бы своего рода просьбой оказать ’’братскую помощь”. Возможно, что незначи­ тельное большинство при обсуждении письма Брежнева пыта­ лось бы, напротив, расколоть руководство, а затем связалось бы с советскими агентами в государственных органах —с Павловским, Шальговичем, Гофманом и другими (в первую очередь в армии) и адресовала бы такое письмо Кремлю самостоятель­ но. После прихода советских войск эта группа провозгласила бы себя ’’революционным рабоче-крестьянским правительством” и ввела бы в действие свой ’’революционный трибунал” .

Совершенно очевидно, что чешский текст письма, который был опубликован в ’’Правде” 21 августа 1968 г. по-русски (без подписей, как письмо ’’группы деятелей” ЦК КПЧ, парламента и правительства), действительно в эти дни был написан в Праге .

Копия этого письма позднее была найдена в кабинете директора ЧТК (Чехословацкого печатного агентства - Л.С.) Сулека, кото­ рый также был советским агентом. На этой копии его подписи нет. Я убежден, что подписей там не было вообще, именно поэто­ му нельзя было опубликовать их. Но даже если бы подписи бы­ ли, их все равно нельзя было бы обнародовать, поскольку тогда стало бы известно, что нынешние ’’нормализаторы” от Гусака до Штроугала, от Кэмпного до Цолотки, в первые послеоккупационные дни никакого просоветского рвения не проявили. На­ против, выяснилось бы, что подлинно верными оккупантам бы­ ли сталинисты времен Новотного, а в обнародовании этого фак­ та гусаковское руководство совершенно не заинтересовано .

Подписей, однако, нет, и нет их потому, что провалился план создания нового ’’революционного рабоче-крестьянского прави­ тельства”, которое должно было подписать заранее подготов­ ленное письмо. Но этот замысел так и не осуществился .

20 августа послеобеденное заседание политбюро началось весьма острыми дебатами о порядке включенных в повестку дня пунктов. Наконец, решили начать с обсуждения проектов документов, которые должны быть представлены съезду пар­ тии, и только после этого заслушать предложения Кольдера и Индры. Настаивал на этом сам Дубчек. Я не думаю, что он до­ гадывался о возможной связи между этими предложениями и интервенцией, которая началась несколько часов спустя. Он, ве­ роятно, просто хотел оттянуть обсуждение письма Брежнева, т.к .

понимал, что оно еще больше обострит конфликт в руководстве, а потому старался, чтобы до этого была утверждена концепция выносимых на съезд материалов. Что обсуждение письма Брежнева будет увязано с предложениями Кольдера и Индры, Дубчек не сомневался .

Как это ни парадоксально, но факт остается фактом: чисто процедурная бюрократическая рутина воспрепятствовала первой атаке промосковской группы. Объяснить это можно, я думаю, двумя обстоятельствами. Во-первых, речь шла о бюрократиче­ ском путче —и как таковой он мог натолкнуться именно на не­ преодолимые бюрократические препятствия; а, во-вторых, промосковская группа сильно трусила. После изменения очередно­ сти стоявших на повестке дня вопросов несколько членов про­ московской группы должны были решительно открыто высту­ пить, чтобы все-таки вызвать конфликт в руководстве и осу­ ществить свой план, несмотря на процедурные перемены. Это могло сработать, но при условии, что главари группы примут ре­ шение мгновенно, не совещаясь. Минуту-две спустя время бы­ ло упущено. Уже кто-то докладывал по другим вопросам. У организаторов путча кишка оказалась тонка .

Об этом же свидетельствовало и поведение промосковской группы и до, и после оккупации, в частности, ее поведение в со­ ветском посольстве 22 августа, крик Биляка ночью 20 августа ’’Так линчуйте меня” - все это свидетельствует о том, как силь­ но все они трусили. Один из ближайших сотрудников Новотно­ го, Ян Свобода, спустя долгое время после оккупации, расска­ зывал мне, что до интервенции группа сталинистов и советских агентов собралась в городке Печки у Нимбурга, и там они тай­ но подготавливали оккупацию. На эту встречу должны были явиться и члены промосковской группы в партийном руковод­ стве. Но они до последней минути страшно трусили, рассказы­ вал Ян Свобода. В конце концов пришел только Биляк. У него от страха были полные штаны, он даже голоса лишился .

Таким образом, 20 августа 1968 г. план политической подго­ товки интервенции в Чехословакии провалился. Но режиссер на­ стаивал, чтобы дальнейшие шаги предпринимались в соответ­ ствии с этим планом. Однако к вечеру 22 августа второй этап плана при попытке реализовать его в советском посольстве то­ же провалился. Одной из главнейших причин, обусловивших этот второй провал, был заседавший на заводе XIV съезд КПЧ .

Этот съезд заставил главных режиссеров в Москве изменить сценарий и начать переговоры. Они воспользовались для этого Людвиком Свободой, но были вынуждены согласиться на уча­ стие в переговорах тех, кто по первоначальному замыслу должен был предстать перед ’’революционным трибуналом” —Дубчека, Смрковского, Черника и других .

Положение интернированных изменилось в пятницу 23 авгу­ ста. В бараки КГБ, расположенные в карпатских горах, где на­ ходились чехословацкие представители, вдруг позвонил Бреж­ нев, и Дубчека с Черником перевезли в Москву. 25 августа к ним и к делегации под руководством Свободы присоединились остальные интернированные (кроме Кригеля) и оставшиеся члены партийного руководства, которые прилетели из Праги .

Среди них был и я. Москва оказалась вынужденной вести перего­ воры, и другого партнера, кроме дубчековского руководства КПЧ, у нее не оказалось. Московские агенты не смогли даже провести путч, а избранное XIV съездом КПЧ партийное руко­ водство было совершенно неприемлемым для Москвы .

Несмотря на огромное значение для дальнейшего развития событий, XIV съезд КПЧ и избранные им органы с самого начала были в определенной степени уязвимы. Я не имею в виду аргу­ менты, к которым прибегают нынешние ’’нормализаторы”, ут­ верждающие, что съезд, а тем самым и избранные им органы не­ законны и противоречат Уставу КПЧ. Это абсолютная бессмыс­ лица. Любая организация, которая своим высшим органом счи­ тает съезд, должна при этом признать, что, если законно избран­ ные на этот съезд делегаты соберутся в достаточном для квору­ ма количестве, то они и будут этим высшим органом —они не связаны ни датой открытия съезда, ни даже некоторыми положе­ ниями устава организации, поскольку как ее высший орган име­ ют право аннулировать и изменять устав и любые другие приня­ тые в прошлом постановления, в том числе и постановления о дате созыва съезда. По Уставу КПЧ, власть центрального комите­ та, его политбюро и аппарата была властью, предоставленной партийным съездом. Поэтому утверждать, что решение двух тре­ тей делегатов, которые свою работу назвали съездом, есть узур­ пация власти и нарушение Устава партии, значит утверждать бес­ смыслицу. Политическая уязвимость избранных XIV съездом органов заключалась в другом .

Избранное чрезвычайным съездом партийное руководство са­ мо считало себя временным органом —так воспринимала его и общественность. Иначе не могло и быть. Съезд и избранные им органы прежде всего утвердили в должности интернированных, похищенных и увезенных за границу членов прежнего партийно­ го руководства - Дубчека, Черника, Смрковского, Кригеля, Шпачека и Шимона. Все они были переизбраны в политбюро. На съезде они, однако, отсутствовали и не могли принимать участия в работе партийного руководства. Таким образом, и члены но­ вых партийных органов, и чехословацкая общественность пони­ мали, что только после возвращения интернированных положе­ ние выяснится, а нынешнее руководство - временное. Те, кто практически выполнял обязанности членов партийного руко­ водства, в том числе и Венек Шилган, исполнявший обязанности Дубчека, были, как правило, мало известны населению и ра­ ботникам аппарата, они сами понимали, что действуют только временно. Можно сказать, что избранное на XIV съезде руко­ водство было лишь на первый взгляд новым, в действительно­ сти же съезд поддержал именно ту часть дубчековского руковод­ ства, которую военная интервенция должна была лишить власти и, возможно, жизни. Избранный на чрезвычайном съезде новый ЦК КПЧ отдал судьбу реформы, судьбу партии и судьбы всех членов ЦК в руки этой части дубчековского руководства. Но именно они-то и отсутствовали —их не было не только на съез­ де, но даже на территории Чехословакии. Когда московское по­ литбюро начало вести переговоры с этой частью дубчековского руководства, оно вело их с людьми, которые вплоть до 25 ав­ густа понятия не имели о том, что происходит на их родине и какова их позиция на переговорах с Москвой .

Избранное на XIV съезде политбюро состояло из 28 членов .

18 из них были и прежде членами ЦК КПЧ, ЦК КП Словакии или занимали государственные должности (заместители председате­ ля правительства Гусак и Цолотка). 15 же, то есть больше поло­ вины, отсутствовали вообще и не принимали участия в работе политбюро. Причем отсутствовали как раз люди с наибольшим политическим авторитетом. Помимо шести интернированных, отсутствовали Ота Шик (он был в Югославии), Г. Гусак (он был в Москве как член правительственной делегации), Ч. Цисарж (вплоть до 26 августа он скрывался) и, наконец, все представи­ тели Словакии (они находились в Братиславе) —Цолотка, Зрак, Тяжкий, Павленда и др. Члены политбюро, которые с 23 по 26 августа практически выполняли свои обязанности, были в боль­ шинстве своем партийными работниками из различных обко­ мов, райкомов и с заводов (Л. Хрдинова, Й. Литера, В. Кабрна,

3. Моц и др.) некоторые прежде к партийному аппарату никако­ го отношения не имели, а потому не имели в нем соответствую­ щей поддержки (В. Шилган, профессор Высшей экономической школы в Праге, 3. Гейзлар —с июня 1968 г. директор радио, в прошлом партийный функционер, пострадавший в 1951 г. от репрессий). Главной опорой политбюро, избранного на чрезвы­ чайном съезде, стал аппарат пражского горкома КПЧ и часть ап­ парата ЦК КПЧ, которой руководил Мартин Вацулик, сам в по­ литбюро не вошедший. Меня на чрезвычайном съезде в полит­ бюро не избрали, но 23-24 августа я выполнял обязанности се­ кретаря ЦК КПЧ в тех случаях, когда участвующие в перегово­ рах настаивали на том, чтобы с ними встретился секретарь ЦК КПЧ, назначенный на эту должность еще до чрезвычайного съез­ да. Мне пришлось в эти дни вести переговоры с представителями профсоюзов о проведении забастовок; с руководством Народ­ ной милиции о мероприятиях, касавшихся этих вооруженных ча­ стей; с представителями Национального фронта и т.д .

В те дни, как мне кажется, многие, в том числе и действовав­ шие от имени нового партийного руководства, понимали, что так долго продолжаться не может, что их положение временное, пока не вернутся руководители из Москвы. То же чувствовали и работники партийного аппарата, на которых легло множество организационных заданий, и люди, помогавшие составлять про­ кламации, заявления, и журналисты, приходившие на завод, где действовало новое партийное руководство, чтобы рассказать об их работе по радио или в газете. Чем дольше продолжалось это временное положение, тем менее уверенным в себе было но­ вое руководство. Люди нервничали, опасались за судьбу государ­ ства и свою собственную. XIV съезд КПЧ мог быть только вре­ менным решением —таковым он и был .

В это переходное время среди функционеров и работников партийного аппарата сформировалась группа (в нее входило 40всего аппарата), которая с полным сознанием риска актив­ но участвовала в проведении XIV съезда КПЧ. Представители этой группы практически осуществляли директивы избранных съездом органов. Вместе с другими, в свою очередь поддержи­ вавшими съезд не столь открыто, они составляли решающее большинство — около 90% партийного актива. Они поддержали Дубчека и отказались сотрудничать с оккупантами .

Готовых сотрудничать с интервентами работников партийно­ го аппарата было совсем немного, но даже они вели себя пассив­ но до возвращения партийных руководителей из Москвы (27 ав­ густа), не высказывая открыто своих взглядов. Лишь единицы —не больше 20 человек из 500 работников партийного аппарата

- работали в захваченном советскими солдататами здании ЦК КПЧ, где ’’партийное руководство” представлял Драгомир Кольдер. Свои ощущения в те дни Кольдер выразил весьма метко, когда он позвонил мне, чтобы сообщить об отлете в Москву вме­ сте с другими членами партийного руководства. Когда ему ска­ зали, что меня нет и неизвестно, где я, Кольдер ответил:

— Как это ’’неизвестно”? Он на съезде, где ему еще быть? Там ведь почти все, так чего они боятся? Я же здесь один — и боять­ ся должен я .

В те дни советские агенты, прежде действовавшие в аппарате КПЧ, находились в Дрездене и в Москве. Они обрабатывали все, что могло пригодиться для пропаганды оккупантов. Из их ма­ стерской выходили клеветнические и лживые пропагандистские заявления, они передавались по радио ’’Влтава”. Эти же люди из­ давали журнал ’’Зправы” (’’Новости”). Подготовленные ими ма­ териалы печатались в газетах Советского Союза и других четырых участвовавших в интервенции государств. Но сами они по радио ’’Влтава” не выступали, хотя этому радио как воздух нужны были люди, знающие чешский язык, так как акцент дик­ торов этого радио поразительно напоминал акцент обращавших­ ся к чешскому народу в марте 1939 г. Один из советских аген­ тов в КПЧ все же по радио ’’Влтава” выступил. Это был Павел Ауэрсперг. Я говорил с ним 31 августа на заседании ЦК КПЧ по­ сле того, как мы уже вернулись из Москвы. Ни капельки не сму­ щаясь, Ауэрсперг сказал мне, что ему обещали изменить инто­ нацию голоса, но не сдержали слова, свиньи, — оправдывался он. Мой пропитый голос все узнают, продолжал он, а что я могу сейчас сделать?

Некоторые представители промосковской группы в руковод­ стве КПЧ на эти несколько переходных дней исчезли со сцены и выжидали. Так, например, поступил Антонин Калек. Из сторон­ ников реформы прятался Честмир Цисарж. В ночь 20 августа, когда Дубчек объявил совещание политбюро закрытым, толь­ ко Цисарж поехал домой. Рано утром за ним пришли люди Шалговича из органов и арестовали (’’взяли под охрану”, как они тогда говорили). Через несколько часов Цисаржа выпустили — возможно, потому, что сценарий, в соответствии с которым следовало создать ’’революционный трибунал”, провалился уже 21 августа утром. Но Цисарж до предпоследнего дня работы партийного руководства на пражском заводе скрывался на да­ че у своего приятеля —декана юридического факультета Праж­ ского университета. Он послал оттуда письмо, которое передава­ лось по радио и было 24 августа напечатано в газетах. Он расска­ зывал, как его задержали и как ему удалось ’’выскользнуть из их рук”, что сейчас он находится у ’’чешских патриотов, настоя­ щих коммунистов” и посылает оттуда всем ’’боевой привет” .

Решающим фактором, который обеспечил политический ус­ пех XIV съезда КПЧ, успех позиции Национального собрания и правительства Чехословакии, и провал плана создания колла­ борационистского правительства, было отношение народа к со­ ветской интервенции. Протест чехословацкого народа подтвер­ дил, что Пражская весна, которая началась с попытки провести политическую реформу, переросла во всенародное демократи­ ческое движение, что для народа она стала делом надполитическим, делом нравственности и человечности. Наряду с соображе­ ниями международного характера, именно это обстоятельство заставляет меня часто задумываться, был ли я прав, занимая в 1968 г. позицию ’’центриста”. Ведь если бы тогда попытка рефор­ мы ограничилась только одобренными ’’наверху” мерами (при­ чем даже в случае институциональной реформы не удалось бы избежать военной интервенции), в августе 1968 г. не было бы столь могучего всенародного протеста, при том исключитель­ но дисциплинированного и демонстрировавшего доверие к Дубчеку. Оглядываясь назад, я могу утверждать, что ход политической реформы, который я считал оптимальным, оказался бы действительно оптимальным лишь в том случае, если бы не про­ изошло советского военного вмешательства .

Всенародный протест против интервенции проявлялся в ты­ сячах конкретных актов пассивного сопротивления, перед ко­ торыми военная машина агрессоров оказывалась беспомощной .

Перед московским политбюро назревал вопрос: что делать даль­ ше? Под контролем Москвы была вся страна, но при этом Мо­ сква ничего не могла с ней сделать. Люди делали только то, что их заставляли делать силой .

Если военная власть не решилась пойти на массовые казни на­ селения, чтобы установить господство над страной, то другими срдствами насилия она почти ничего добиться не могла. Попрежнему работали радиостанции, выходили газеты и листовки — и все это было направлено против оккупантов. Продолжали работать органы управления — от национальных комитетов до правительства, и эти органы не только не подчинились оккупа­ ционным властям, но даже не установили контакт с ними, не вели с ними никаких дел. Люди не только думали независимо, но и в повседневной жизни вели себя так, будто бы правитель­ ство Чехословакии не было свергнуто, будто все это — лишь ко­ роткий эпизод, который кончится, и все снова вернется к норме, как было до интервенции .

Все это, правда, довольно незначительно в момент, когда стра­ на оккупирована иностранными войсками. Понятно, что посто­ янно такое продолжаться не может, и что это состояние всена­ родного протеста недолговечно. Но пока оно держалось, оккупа­ ционные войска ничего сделать не могли, кроме массовых зверств по отношению к мирному населению. Но этого Москва себе позволить не могла .

В результате маленький народ, на который напала далеко пре­ восходящая его по силе армия, в действительности, пусть на ко­ роткий период, победил. Народ Чехословакии понимал это, и еще более укреплялся в своем стремлении к протесту. Метафо­ ра, которой кто-то в те дни воспользовался в печати, что слон не может растоптать иголку, метко отражала ситуацию. С одной стороны, эта метафора показывала беспомощность слона, но, с другой стороны, и то, что слон велик, и что он здесь, и что какоето решение необходимо найти. Тогда все понимали, что пассив­ ное сопротивление —весьма эффективное средство, но к окончательному решению оно не приведет. Мандат для поисков вы­ хода из тупика народ Чехословакии и Чрезвычайный съезд КПЧ предоставили Дубчеку, Чернику и Смрковскому, которые в те дни уже находились в Москве .

Ощущение населением и партийными органами временного характера ситуации характеризовало первые послеоккупационные дни —с 21 по 26 августа 1968 г. Это понимали и оккупанты и их правители в Москве. С сознанием необычайной серьезно­ сти роли, которую мне придется сыграть в заключительной фа­ зе этого переходного периода, я готовился вечером 24 августа вылететь в Москву .

* * * Я вылетел в Москву через несколько дней после оккупации .

Во-первых, находившийся в Москве Дубчек захотел, чтобы я принял участие в переговорах в Кремле, а, во-вторых, меня уполномочило присутствовать на этих переговорах политбюро ЦК КПЧ, избранное на съезде в Высочанах .

В Москву я летел вместе с представителями старого партийно­ го руководства - со Швесткой, Ленартом, Якешем, Барбиреком и Риго. Кольдер остался в Праге, в оккупированном советски­ ми частями здании ЦК. Антонин Калек где-то скрывался; он тогда, кажется, уехал из Праги. Члены секретариата - Цисарж, Садовский, Славик, Эрбан и Воленик - в Москву приглашены не были, а остальные члены дубчековского руководства КПЧ уже находились в Кремле. Некоторые прибыли в Москву, сопро­ вождая Людвика Свободу, а некоторые накануне переговоров просто получили новый статус —я имею в виду тех, кого силой, как пленных, увезли советские военные самолеты и кого позже держали под охраной гебешников в Карпатских горах, в какихто засекреченных объектах .

Летели мы в Москву на военном самолете; в нем, кроме нас, было несколько офицеров. Были там еще киноленты в ящиках — заснятые советскими операторами кадры первых оккупаци­ онных дней в Праге. Мы сидели молча, говорить было не о чем

- каждый знал, как вели себя в первые дни оккупации осталь­ ные. И вот 25 августа 1968 года, в воскресенье, около девяти ча­ сов утра по московскому времени наш самолет приземлился на Внуковоском аэродроме, неподалеку от Москвы. ’’Чайки” отвезли нас на Ленинские горы —в правительственные особняки, которые расположены всего лишь в нескольких сотнях метров от московского университета .

После тринадцати лет перерыва я увидел панораму Москвы, которая в студенческие годы бьша фоном моей повседневной жизни. В Праге эта хорошо знакомая картина ассоциировалась с добрыми для меня студенческими временами. Теперь она сно­ ва стала явью. Но я отчетливо помнил, что всего лишь несколько часов полета отделяло меня от оккупированной Праги. Передо мной, в сиянии раннего солнца, лежала Москва, —такая же, как в прошлом; но эту панораму перекрывали картины пражских улиц, на которых со зловеще вытянутыми жерлами пушек сто­ яли танки и солдаты-автоматчики .

На этот раз я был не в Москве своей молодости, а в столице державы-оккупанта. Вместо сокурсников, вокруг вертелись — почтительно, но в то же время настороженно, — сотрудники КГБ, кто в штатском, а кто в мундирах. Абсурдность этих ми­ нут проявляла абсурд моего прошлого. Меня охватило страстное желание вообще не быть. Но я жил, и более того, мне предсто­ яло, вместе с другими, думать о том, что станется с нашей стра­ ной, какое еще абсурдное решение последует за прежними .

Я прибыл в Кремль. В одном из залов уже собрались сопро­ вождавшие Свободу лица. Но,кроме них, там были Черник — на этот раз как председатель правительства, Смрковский, Шпачек и Шимон. Отсутствовали Дубчек, Кригель и Индра. Я при­ вез с собой из Праги всевозможные материалы —газеты, листов­ ки, сообщения избранного в Высочанах партийного руковод­ ства - а для прежде арестованных руководителей у меня были и личные письма: некоторые от сотрудников, а некоторые от родных .

Были еще письма для Дубчека и Свободы от президиума съезда в Высочанах. С Дубчеком я хотел встретиться в первую очередь. Людвик Свобода сказал, что Дубчек лежит, принять уча­ стие в переговорах не может, но что меня к нему проведут. Дуб­ чек находился в одной из комнат Кремля, предоставленных Сво­ боде и сопровождавшим его лицам. Свобода провел меня через две смежные комнаты и открыл двери .

Дубчек лежал в постели под одеялом; было жарко и одеяло было несколько спущено. Дубчек был полуодет; он лежал неподвижно, по всей вероятности, под действием успокоительно­ го. На лбу у Дубчека была небольшая, заклеенная пластырем ранка, выражение лица у него было отсутствующее, как у одур­ маненного наркотиками человека. Но когда я вошел, Дубчек оч­ нулся, приоткрыл глаза и улыбнулся. В этот момент я вспомнил святого Себастьяна, который улыбался под пыткой. У Дубчека было такое же мученическое выражение лица, а лучами разбе­ гавшиеся по подушке от его головы линии напоминали ореол .

Я подошел и погладил его по лицу. Дубчек говорил прерывисто и бессвязно. Он сказал, что не в состоянии сейчас же прочитать письма и попросил положить их ему под подушку. Я удовлетво­ рил его просьбу, но попытался объяснить кое-что устно. Дубчек был даже слушать не в силах. Я посидел несколько минут на его постели и вышел .

Дубчек находился в состоянии тяжелого нервного потрясе­ ния. Ранку на лбу он получил от удара об умывальник, когда поскользнулся в ванной. Пользовал его личный врач президен­ та Свободы. После обеда состояние Дубчека несколько улучши­ лось, с ним встретились Черник и Смрковский. Мне же удалось переговорить с ним лишь на следующий день, незадолго перед тем, как мы приступили к официальной части переговоров — к подписанию так называемого московского протокола .

В коллективных переговорах и обсуждениях при подготовке текста этого протокола Дубчек участия не принимал .

В переговорах не участвовал и Франтишек Кригель. В те дни его вообще не было в Кремле. Позже стало известно, что совет­ ское руководство старалось не допустить Кригеля к перегово­ рам; более того, советское руководство хотело воспрепятство­ вать возвращению Кригеля в Прагу. Но об этом речь впереди .

Отсутствовал во время переговоров и Алоиз Индра. Он был болен и лежал где-то вне Кремля, вероятно, в больнице. Ходи­ ли слухи, что у него был приступ синдрома Меньера — весьма характерная для того времени болезнь, симптом ее — потеря равновесия. У Индры, однако, независимо от болезни, были все основания чувствовать себя неуверенно; он действительно не знал, наверху ли он или внизу. Было лишь бесспорно, что с рабоче-крестьянским правительством покончено .

Отсутствовали при обсуждении текста московского протоко­ ла еще два члена правительства — министры Дзюр и Кучера .

В переговорах принимало участие политбюро ЦК, а, - кроме членов политбюро, — Людвик Свобода и Густав Гусак. Как мы увидим, то, что происходило в Кремле, вообще трудно назвать переговорами. Вплоть до подписания протокола вечером 26 ав­ густа у политбюро ЦК КПЧ не было равного партнера. От со­ ветской стороны выступали отдельные лица, предлагавшие раз­ личные проекты текста как ультиматум. Причины такого пове­ дения советской стороны совершенно ясны. Целью СССР бьпо не обсуждение, а утверждение продиктованных условий капиту­ ляции. Ведь еще опыт переговоров в Чиерне на Тиссе показал, что даже длительные переговоры достижению поставленной со­ ветской стороной цели не способствуют .

У чехословацкой же стороны, — за исключением совещания ночью 25 августа, —единой точки зрения не бьпо. Партийное ру­ ководство разделилось на тех, кто хотел сформировать ’’рабочекрестьянское правительство”, и тех, кого это правительство должно было посадить на скамьи подсудимых. Было ясно зара­ нее, что группа, которая согласилась создать рабоче-крестьян­ ское правительство, согласится на все, что внесет московское руководство в текст заключительного протокола. Поэтому в том, чтобы переговоры с Москвой все-таки состоялись, была за­ интересована лишь вторая часть дубчековского руководства — Черник, Смрковский, Шпачек, Шимон и я — а также, конечно, Свобода и Гусак, которые в то время не были связаны ни с од­ ной из групп .

Когда утром 25 августа я прибыл в Кремль, кое-что уже бы­ ло согласовано. (Я не знаю подробностей, как проходили пере­ говоры до моего приезда, кто принимал в них участие и кто ка­ кую позицию занимал. Так что когда я говорю о переговорах, то имею в виду совещания, состоявшиеся 25 и 26 августа). Ре­ шены были уже три важных вопроса. Первый из них был решен в пользу группы Дубчека: была отвергнута альтернатива форми­ рования нового руководства, состав которого отличался бы от существовавшего до 20 августа 1968 года. В этом важнейшем пункте, иначе говоря, советская сторона смирилась с пораже­ нием. Однако другие два вопроса были решены в пользу Моск­ вы: был аннулирован XIV съезд партии в Высочанах; кроме то­ го, чехословацкие представители согласились, чтобы обсуждение ситуации в Чехословакии было снято с повестки дня Совета безопасности ООН. Мне думается, что Смрковский, Шпачек и Шимон подключились к переговорам уже после того, как по этим двум вопросам решение было принято. В обсуждении их участвовали Людвик Свобода и сопровождавшие его лица, а также Дубчек и Черник .

Вернувшись из комнаты Дубчека, я информировал присут­ ствующих о положении в Чехословакии, или, говоря точнее, я высказал свою точку зрения по поводу создавшегося в стране положения. Вот короткое содержание моего выступления: все­ народное пассивное сопротивление ввергло оккупационную власть в кризис; она не в состоянии контролировать события — если, разумеется, не применит для подавления гражданского населения вооруженную силу. После съезда в Высочанах КПЧ пользуется большим авторитетом, парламент и правительство признали съезд в Высочанах и осудили оккупацию. Все это ста­ билизирует положение органов власти, которые оккупанты пы­ тались, но не смогли разрушить. В то же время положение в стра­ не неустойчиво, и это чревато опасностями. Достаточно несколь­ ких маленьких провокаций и может произойти взрыв. Оккупа­ ционная власть начнет нервничать, и ни одной из сторон не удаст­ ся удержать создавшуюся ситуацию в желательных рамках. Все ждут, что окончательное решение будет принято здесь, в Крем­ ле. Дубчек, Свобода, Черник и Смрковский пользуются огром­ ным авторитетом. И если они будут едины при переговорах в Кремле, достигнутое в Москве соглашение будет принято преоб­ ладающим большинством населения Чехословакии. Однако, не­ отъемлемой частью достигнутого компромисса должна быть га­ рантия ухода иностранных войск из Чехословакии, — по воз­ можности, с указанием срока. Кроме того, соглашение должно гарантировать, что чехословацкая политика будет и в дальней­ шем соответствовать Программе действий КПЧ. Далее я подроб­ но рассказал, какую роль в эти дни сыграли радио и печать, а также об условиях, в которых радио и печать работают. Я роз­ дал присутствующим наглядно документировавшие положение в стране изданные в Чехословакии газеты и листовки .

Присутствующие задавали много вопросов, обсуждались са­ мые различные проблемы. Если я не ошибаюсь, больше всех из недавно прибывших в Москву говорили Швестка и Ленарт. Од­ нако они подчеркивали не размах всенародного сопротивления, а опасность, которая будет угрожать стране, если принятие ре­ шения затянется. Они говорили о том, что государственные ор­ ганы должны сотрудничать по практическим вопросам с орга­ нами оккупационной власти, что отсутствие такого сотрудни­ чества может привести к нежелательным конфликтам с насе­ лением и тд. и т.п. В общем же они не предлагали своего поли­ тического решения и не возражали против того, чтобы отвод ок­ купационных войск и подтверждение линии Программы дейст­ вий КПЧ стали для продолжения переговоров в Москве обяза­ тельным условием. О необходимости ’’братской помощи в борьбе с контрреволюцией” и о том, что соответствующая Про­ грамме действий КПЧ политика — это проявление ’’правого оппортунизма”, ими тогда не было сказано ни слова .

Позже, в частной беседе, я коротко информировал Черника, Смрковского, Шпачека и Шимона о том, как Биляк, Индра, Якеш и другие пытались сформировать правительство в совет­ ском посольстве в Праге, и чем это кончилось. А я узнал от сво­ их собеседников, что с ними случилось после того, как мы ви­ делись в последний раз в кабинете Дубчека 21 августа 1968 го­ да. Мы договорились также о совместных действиях на предсто­ явших переговорах и, естественно, о том, что все мы будем с Дубчеком, как только он сможет принять участие в переговорах .

Черник сказал мне позже, что нам следовало бы подготовить материал для заключительного заседания и как можно раньше представить его советскому политбюро. У него уже был черно­ вик текста, мы обсудили его с остальными. Потом мы с Богумилом Шимоном начали составлять окончательный текст. По­ сле обеда я надиктовал его русский перевод кремлевской маши­ нистке .

Содержание нашего проекта фактически представляло собой измененный вариант той позиции, которую политбюро ЦК КПЧ заняло в июле 1968 года по поводу варшавского письма пяти стран, которые впоследствии оккупировали Чехословакию .

Правда, некоторые аргументы и общий тон текста мы измени­ ли, поскольку изменилась ситуация: были отмечены некоторые отрицательные явления; мы признали и то, что политическое давление снизу несколько вышло за рамки ожиданий политиче­ ского руководства. Но и на этот раз мы отказывались признать, что события в Чехословакии до оккупации были ’’контрреволюцией”. Напротив, мы подчеркивали социалистический и демо­ кратический характер всенародного движения. Мы допускали, что положение в Чехословакии могло вызвать озабоченность пя­ ти соседних стран, что руководство КПЧ этого недооценило. Но в интервенции мы видели трагическую ошибку, шаг, который не может ничего решить, а потому считали, что войска всех пяти государств должны быть из Чехословакии выведены. Только при этом условии последующее реформистское развитие Чехо­ словакии может проходить в соответствии с общими интересами всех социалистических государств. В качестве возможной от­ правной точки мы ссылались на документы совещания в Брати­ славе. В отношении внутренней политики подчеркивалось, что Программа действий КПЧ — это основной документ, который должен определять линию компартии Чехословакии и в буду­ щем. Если я не ошибаюсь, текст нашего нового предложения пе­ редал советскому политбюро Ольдржих Черник .

Советское политбюро было возмущено. Нам было сказано, что предложение выглядит как ультиматум, а что наша делега­ ция должна понять, что ее положение не позволяет ей выступать с ультимативными требованиями. Чтобы подкрепить этот тезис, советская сторона представила свой проект. И вот этот проект, действительно, звучал как ультиматум. На основе советского проекта и был составлен подписанный позже текст ’’москов­ ского протокола”. Вначале его отвергли все члены чехословац­ кой делегации. Его не поддержали даже члены промосковской группы. О том, что чехословацкая сторона не согласна с проек­ том, советскому политбюро сообщил Смрковский .

Я уже точно не помню, сколько раз и из-за каких формулиро­ вок возвращались к нам различные варианты текста, сколько раз они перерабатывались. Различные формулировки текста два, а иногда и три, члена нашей делегации передавали с нашими за­ мечаниями одному-двум представителям советской стороны. А те либо были, либо не были уполномочены высказать свою точ­ ку зрения. И в зависимости от этого, либо сразу, либо через не­ которое время возвращали наши варианты или замечания, в большинстве случаев отказываясь принять. От чехословац­ кой стороны в этой процедуре участвовали Черник, Смрков­ ский, Швестка, Ленарт, Шимон и я. Партнерами от советской стороны были Косыгин, Суслов, Пономарев. Шимон и я встре­ чались с Пономаревым .

Остальные во время этой бумажной войны занимались кто чем. В течение дня с некоторыми членами нашей делегации встречались Брежнев и Косыгин. О том, что делали представите­ ли промосковской группы чехословацкого руководства Бипяк, Якеш и др., я не имел никакого представления, да тогда это ме­ ня и не интересовало. Я был занят формулировкой различных проектов и замечаний и поэтому почти не присутствовал в зале, где проходило так называемое ’’коллективное обсуждение” .

Чаще всего, в этом зале находилась лишь небольшая часть деле­ гации. Разбившись на маленькие группы, присутствующие об­ суждали самые разнообразные вопросы .

К вечеру, когда советское политбюро окончательно отверг­ ло наше предложение как недопустимый ’’ультиматум”, обсуж­ дался уже только советский вариант. Первоначальный совет­ ский текст отличался от подписанного позднее, главным обра­ зом, тремя моментами: в нем говорилось, что военная интервен­ ция была обоснованной; в нем не упоминалось об отводе из Че­ хословакии советских войск; наконец, первоначальный совет­ ский вариант не признавал линию КПЧ правильной. Напротив, поскольку там говорилось о необходимости аннулировать XIV съезд КПЧ и сместить некоторых деятелей (в частности, Кригеля, Цисаржа, Шика, министра внутренних дел Павела и ми­ нистра иностранных дел Гайека), создавалось впечатление, что реформистская политика КПЧ осуждается целиком и полностью .

На изменении текста именно этих трех пунктов и сосредоточи­ лось длительное обсуждение документа .

Промосковская группа в дубчековском руководстве КПЧ вела себя в основном пассивно. Такое поведение, с ее точки зре­ ния, было разумно: эти люди знали, что разговорами ничего не изменишь. Поэтому никто из промосковской группы не поддер­ жал первоначальный текст советского предложения и не препят­ ствовал стараниям нашей делегации внести изменения. Сами же они не выдвигали предложений, выжидая только, чем закончит­ ся словесная дуэль. Зато активно старались уговорить нашу де­ легацию принять советские предложения Людвик Свобода и Густав Гусак, которые тогда в партийное руководство не входи­ ли. Свобода несколько упрощал, но все же, уговаривая нас, ис­ кренне боялся, что каждый час оттягивания решения увеличи­ вает опасность столкновения между оккупационными войсками и населением Чехословакии. Гусак же, напротив, старался лишь угодить советским представителям. Обсуждение XIV съезда в Высочанах он сводил к единственному — съезд необходимо ан­ нулировать, так как в нем не участвовали делегаты Словакии .

Мне думается, что Людвик Свобода определил свою позицию уже 21 августа и с того момента от нее не отступал. Свобода не был политиком-реформисгом, не был, собственно говоря, поли­ тиком вообще. Он был солдат, офицер армии Первой Чехосло­ вацкой республики, который по случайному стечению обсто­ ятельств стал командиром чехословацкой части, которая сфор­ мировалась во время второй мировой войны в СССР и сража­ лась на стороне советских войск. Вероятно, уже тогда, во время войны, Свобода стал сторонником союза Чехословакии с СССР со всеми вытекающими из этого последствиями. Когда Свобода, до 1948 года, был министром обороны чехословацкого прави­ тельства, формально он оставался беспартийным, на деле же он представлял не только КПЧ, но ярко выраженную просоветскую ориентацию, а сторонники ее не утруждали себя чрезмерными размышлениями о государственном суверенитете в отношениях с СССР. У него было двумерное мышление. Все воспринималось с чисто военной точки зрения: либо с советской армией, либо против нее. Он больше был просоветским солдатом, чем комму­ нистом. Догмы коммунистической идеологии и тоталитарная практика коммунистов были ему, скорее всего, чужды, но в не­ обходимости безоговорочной просоветской ориентации Чехосло­ вакии он был убежден .

В этих категориях Свобода и анализировал, вероятно, со­ здавшееся в августе 1968 г. положение. Эти категории делали его мышление близким мышлению советских маршалов, для ко­ торых проблемы демократии существовали постольку, по­ скольку они касались их соображений о стратегическом господ­ стве над территорией, на которой расположена Чехословакия .

Людвик Свобода не возражал, чтобы на этой территории страте­ гически господствовал СССР, и это —ключ к его политической позиции. Когда в марте 1968 г. Свобода был избран президентом Чехословакии, он возложил венок на могилу Масарика, и очень может быть, что он сделал это, чувствуя известную симпатию к основателю чехословацкого государства .

Став президентом, Свобода, вероятно, предпочитал больше походить на своих довоенных предшественников, чем на Новот­ ного. И если бы дело не дошло до военной интервенции, он и в дальнейшем выступал бы за развитие демократии в Чехослова­ кии. Но как только он оказался перед дилеммой —подчинить­ ся ориентации на Советский Союз или нет, он по-солдатски од­ нозначно выбрал Москву .

Ночью 22 августа Свобода сообщил мне о своей поездке в Москву с целью добиться возвращения Дубчека, но он тут же добавил, что потом Дубчек подаст в отставку, и все будет в по­ рядке. Тогда это заявление показалось мне непонятным и проти­ воречивым. Но после того, как я наблюдал Свободу в Кремле, никакой загадки для меня не осталось. С точки зрения самого Свободы, в его позиции вообще не было никакого противоре­ чия. Противоречивой она могла показаться лишь тому, для ко­ го интересы демократической реформы в Чехословакии были выше интересов советских маршалов. А поскольку Свобода принимал или отвергал демократическую реформу в зависимо­ сти от того, насколько она соответствовала военным концепци­ ям советских маршалов, противоречие исчезало. Свобода был против похищения и убийства государственных деятелей. Но он не возражал, чтобы неугодные Москве политики были отстра­ нены от дел более цивилизованным образом — например, от­ ставкой. Свобода не был сторонником интервенции со всеми вы­ текающими из нее последствиями, он хотел воспрепятствовать применению варварских методов и кровопролитию .

Во время переговоров в Кремле Свобода вдруг начал кричать членам дубчековского политбюро: ”Вы все болтаете и болта­ ете! Вы уже доболтались до оккупации страны! Так хотя бы сей­ час ведите себя соответственно и действуйте. Я видел за свою жизнь горы трупов и не допущу, чтобы из-за вашей болтовни по­ гибли тысячи!” Опасность кровопролития не была плодом горячечного во­ ображения Свободы. В письме, посланном ему президиумом съезда в Высочанах, президиумом Национального собрания и правительством, которое я ему привез, говорилось: "Очень серьезный и опасный фактор представляет собой растущая уста­ лость и нервное истощение как оккупационных войск, так и нашего населения”. Авторы этого письма выше всего ставили ин­ тересы демократического развития в Чехословакии, а потому предлагали Свободе прервать московские переговоры, вместе с Дубчеком и Черником вернуться в Прагу, стабилизировать по­ ложение, проконсультироваться дома и лишь после этого вер­ нуться к переговорам .

Позиция Людвика Свободы была иной: он хотел как можно быстрее вернуться домой, но с соглашением в кармане, покон­ чив тем самым с неопределенностью. В Москве Свобода встре­ чался не только с Брежневым, но и с маршалами. В отличие от тех, кто писал ему письма из Праги, он, вероятно, не очень обольщался насчет своего собственного положения. Свобода знал, что при всем своем желании он сможет вернуться в Прагу лишь после того, как подпишет соглашение, — вернее, диктат Кремля. Внутренне он этому не противился; он из Чехослова­ кии уехал, отчетливо понимая, как ему придется поступить .

Он думал, что разговоры о сопротивлении были бессмысленной болтовней политиков .

Что же касается уверенности Свободы, что в данной обстанов­ ке человеческие жертвы были бы напрасны, то, как я уже пи­ сал в начале главы, и я ее разделял. Этими возможными жерт­ вами, тысячами погибших, Свобода постоянно угрожал нашей делегации во время переговоров в Кремле, торопя нас придти к соглашению. И ему было совершенно безразлично, какие воз­ можности оставит КПЧ текст протокола. Тем самым Свобода служил и советским интересам. И все же я отказываюсь ставить знак равенства между Людвиком Свободой и людьми типа Биляка, Индры, Якеша и др., которые, будучи сторонниками то­ талитарной’ диктатуры, тайно подготавливали военную интер­ венцию, или между Свободой и людьми типа Гусака, который сразу же перешел на сторону интервентов ради реализации сво­ их личных амбиций, ради власти. Мотивы Свободы были иными .

Лично я не могу согласиться с ними. Я не разделял их тогда, не разделяю их и сейчас. Я просто пытаюсь понять его, но не оправ­ дать .

По-моему, проблема Людвика Свободы вовсе не в том, что в решающую минуту он предал демократические реформы Пражской весны. Дело просто в том, что во время Пражской весны главой государства оказался человек, ничего общего с демократической политикой не имевший. Во время Пражской весны главой правительства стал наш старый чехословацкий маршал, суждения которого в чем-то напоминали маршалов из Москвы. Чехословакия —не держава, а потому и у нашего мар­ шала не бьло агрессивного великодержавного аппетита; напро­ тив, как маленький маршал, он по-солдатски подчинялся марша­ лам большим, с которыми давно и прочно связал свою судьбу .

В августе 1968 года Москва использовала Людвика Свободу в своих целях. В последующие годы, —вместе с гусаков ским руководством КПЧ, —она им злоупотребила. Свобода запутался в паутине политики ’’нормализации” и сыграл тогда унизитель­ ную роль статиста. Все это оказалось возможным только благо­ даря его примитивному просоветскому мышлению, его старости и тщеславию, типичному для многих вояк, причем не только во­ я к по профессии, но и по характеру. Народу было за него стыд­ но, а власть имущим —как в Праге, так и в Москве —он стал в тягость. И в 1975 году Свобода навсегда сходит с политической сцены .

В те же дни московских переговоров начал свою крупную по­ литическую игру Густав Гусак. Ставкой была наивысшая долж­ ность в КПЧ.

Тогда, правда, Гусак поддерживал два основных требования реформистского крыла партийного руководства:

включить в заключительный протокол гарантии ухода иностран­ ных войск с территории Чехословакии и подтвердить в тексте протокола правильность линии Программы действий КПЧ. Но он последовательно и настойчиво защищал советское требование признать недействительным XIV съезд КПЧ в Высочанах. Этот вопрос, как я уже говорил, был предварительно согласован еще до моего приезда. Но несмотря на это, съезд в Высочанах сно­ ва стал предметом обсуждения; во время переговоров стороны пытались найти политически более подходящее, компромиссное решение .

Я сам старался найти какой-то компромисс. Мне казалось аб­ сурдным, что соглашение с московским политбюро может анну­ лировать XIV съезд КПЧ, который сыграл в Чехословакии та­ кую важную роль. Ведь он не только укрепил позицию КПЧ сре­ ди населения, но и спас жизни и должности арестованных членов дубчековского руководства. К тому же я приехал в Москву от имени партийного руководства, избранного этим съездом, и это меня обязывало. Правда, я не был членом политбюро, из­ бранного новым ЦК КПЧ в Высочанах. Но членами его были Дубчек, Черник, Смрковский, Шпачек, Шимон и Гусак. Фор­ мально именно эти люди должны были защищать (или, напро­ тив, осудить) позицию съезда в Высочанах. Но они на съезде не присутствовали, они не имели никакого представления об атмо­ сфере съезда и о надеждах тех, кто там, в Чехословакии, пред­ ставлял тогда КПЧ. А я помнил лица людей, которых я видел на заводах ЧКД, я отчетливо представлял, что бы они сказали о проекте документа, который перечеркнет, осудит их деятель­ ность в первые дни советской оккупации .

Смрковский, Шпачек и Шимон прибыли в Кремль уже после того, как чехословацкая делегация предварительно согласилась аннулировать XIV съезд, но они пытались снова вынести этот вопрос на повестку дня. Им было невозможно отказаться от ре­ зультатов съезда, который спас им жизнь. Поэтому проблема съезда обсуждалась снова и снова; снова и снова делались по­ пытки найти иное, компромиссное решение. Наконец, начал вы­ рисовываться вариант возможного компромисса: признать не­ действительными выборы нового ЦК КПЧ. В таком решении бы­ ло весьма заинтересовано московское политбюро, которое ссы­ лалось на заявление самого XIV съезда о том, что выборы ЦК не окончательны, поскольку работа съезда еще не была заверше­ на. Мы же рассуждали так: в ближайшее время, — тогда предпо­ лагалось, что это произойдет в течение двух месяцев, - после от­ вода советских войск из ЧССР, съезд соберется снова, пересмот­ рит свои решения и будет избран новый ЦК. До этого в состав старого ЦК и его политбюро будут кооптированы члены ЦК, избранного на съезде в Высочанах, которые обеспечат численное превосходство сторонников реформ. Поэтому в заключитель­ ном московском протоколе нужно было так сформулировать утверждение о недействительности XIV съезда, чтобы осталась открытой возможность осуществить этот план. И мы этого до­ бились: принятое в Москве компромиссное решение было про­ ведено в жизнь на заседании Пленума ЦК КПЧ, которое состоя­ лось 31 августа 1968 года сразу после возвращения дубчековского руководства из Москвы .

По всей вероятности, Гусак обещал советскому политбюро добиться от чехословацкой делегации признания XIV съезда КПЧ недействительным. Его действия осложнили достижение компромисса. Но в конце концов и Гусак согласился. Для это­ го у него были серьезные основания: Гусак не был прежде чле­ ном ЦК, а съезд в Высочанах избрал его и в ЦК, и в полит­ бюро. Принятие компромиссного решения обеспечивало Гусаку членство в этих органах. Исходя из интересов своей личной карь­ еры, Гусак рассчитывал вначале на другой вариант: он надеялся, что на съезде компартии Словакии (КПС) его изберут на долж­ ность первого секретаря и тогда он уже не будет зависеть от по­ становлений съезда в Высочанах. Он звонил из Москвы в Брати­ славу, прося отложить съезд компартии Словакии, ксрорый был назначен на 26 августа, до возвращения чехословацкой делега­ ции из Москвы. Его сторонники обещали выполнить эту прось­ бу. В момент моего приезда в Москву Гусак был убежден, что съезд в Братиславе не заседает. Я сказал ему, что он ошибается, что мне точно известно, что словацкий съезд начнется завтра, и он наверняка утвердит работу Высочанского съезда. На съезд в Словакии была направлена делегация Высочанского съезда. Я сообщил Гусаку и состав этой делегации, который был утверж­ ден еще до моего отъезда в Москву. Выслушав меня, Гусак са­ моуверенно и презрительно улыбнулся. Он смотрел на меня как на дефективного ребенка, который понятия не имеет, как дела­ ется политика, и с апломбом назвал все это чепухой: съезд в Братиславе не состоится, в этом он уверен. И вообще только от него зависит, будет съезд или нет .

Но к вечеру Гусак, вероятно, уже знал, что съезд в Братисла­ ве начнет свою работу на следующий день. И поэтому пройдет без него. Это несколько поколебало его самоуверенность. Он начал склоняться к решению, которое позволило бы назначить не­ которых избранных на Высочанском съезде деятелей на ключе­ вые партийные должности, так как только это могло привести к власти и его. Но к тому же Гусаку удалось осуществить и свой первоначальный план: съезд КП Словакии начал свою работу 26 августа, но уже 27 на нем присутствовал Гусак. Там ему уда­ лось провести резолюцию об отмене Высочанского съезда, вы­ полнив тем самым данные Москве обещания. Более того, будучи избранным первым секретарем компартии Словакии, Гусак ав­ томатически, независимо от выборов Высочанского съезда, ста­ новился членом политбюро всей КПЧ .

Но в первый день работы, когда еще Гусак отсутствовал, сло­ вацкий съезд, как и съезд в Высочанах, принял резолюцию, ко­ торая осудила интервенцию .

Во время переговоров в Кремле Гусак выступал как сорат­ ник и союзник Дубчека, Свободы и Черника. Главным обра­ зом —прямо и косвенно — он поддерживал Свободу. В отноше­ нии Гусака к Смрковскому уже тогда была заметна определен­ ная сдержанность. Шпачек, Шимон или я вообще не были для не­ го достаточно значительными фигурами. Поэтому к нам он ни­ как не относился. В те дни Гусак не присоединялся и к промосковской группе, т.е. к своим нынешним компаньонам по власти Биляку, Индре, Якешу и др. Советскому политбюро он понра­ вился.

Перед нашим отлетом из Москвы Косыгин сказал мне:

’Товарищ Гусак такой способный товарищ, замечательный ком­ мунист. Мы его раньше не знали, но он произвел на нас очень хо­ рошее впечатление” .

Я никогда не обольщался иллюзиями в отношении Гусака. Я познакомился с ним поздно, лишь в марте 1968 года, когда мы оба были сотрудниками Академии наук — он в Братиславе, я в Праге. Тогда, на одном из совещаний исследовательской груп­ пы, которой я руководил и которая занималась проблемой раз­ вития политической системы в Чехословакии, рассматривался вопрос государственно-правового упорядочения национальных отношений между чехами и словаками. В этом совещании при­ нял участие и Густав Гусак .

В то время я уже много слышал о нем - как от его друзей, так и от врагов. Поэтому я ожидал встретить амбициозного по­ литика, стремящегося вернуться в круг власть имущих. Но дей­ ствительность превзошла все мои ожидания. На заседании груп­ пы, где все мы привыкли говорить по существу, откровенно, с терпимостью к разным взглядам, Гусак выступил как полити­ ческий лидер, дающий указания и благосклонно разъясняющий неполноценным людям ’’правильную линию”. По содержанию его выступление было крайне консервативно. Он повторял за­ тертые фразы из работы Ленина ’’Государство и революция”, смысл которых давно уже был отброшен в политической прак­ тике Советского Союза и других стран советского блока. Гу­ сак старательно отгораживался от всех идей плюралистического, демократического понимания политической системы социализма. В области национальных отношений Гусак требовал федера­ лизации государства. Он выступал как человек, который все зна­ ет. Местами его выступление было грубо, местами демагогично .

В конце совещания, подводя итоги работы, я сказал, что вы­ ступление Гусака годилось бы для митинга, но что мыслей оно не содержало. Гусак с трудом скрыл злобу; у меня появился враг .

Впечатление, которое он на меня тогда произвел, было на­ столько неблагоприятным, что сближаться с ним мне совершен­ но не хотелось .

Его отношение было мне безразлично .

До войны Гусак, по образованию юрист, принадлежал к сло­ вацкой коммунистической интеллигенции. Он работал в под­ полье и свою главную роль сыграл в словацком национальном восстании в августе 1944 года. С того времени началась особая, противоречивая эволюция Гусака и как политика, и как чело­ века. Можно говорить о личной трагедии Гусака, но гораздо серьезнее трагедия народа, которым, из-за поддержки извне, он правит вот уже десять лет .

Гусак — политик сталинско-готвальдовской гвардии в КПЧ, линию которой он проводил и методами которой он пользовал­ ся. Однако, с другой стороны, Гусак —личность-самородок. Он гораздо талантливее большинства этой гвардии. У него были свои взгляды и убеждения, —в первую очередь по вопросу Сло­ вакии, —а потому он неизбежно вступал с этой гвардией в кон­ фликт. Это основное противоречие красной нитью проходит че­ рез всю политическую деятельность Гусака .

Во время войны, находясь в словацком коммунистическом подполье, Гусак выступал как носитель официальных в то вре­ мя взглядов Коминтерна. Так, например, Густав Гусак предла­ гал Готвальду после войны присоединить Словакию к СССР как союзную республику, ссылаясь при этом на невысказанное желание большинства словацкого народа. Гусак огульно назы­ вал чехов, оставшихся в Словакии во времена словацкого фа­ шистского государства, группой коллаборационистов; он го­ ворил, что участвовавшие в движении сопротивления евреи не­ надежны, и настаивал, чтобы они были изолированы. Сталинское мышление, согласно которому определенная классовая, нацио­ нальная или религиозная группа может подпасть под подозрение, а затем быть дискриминирована как целое, столь же типично для Гусака, как и для всей сталинско-готвальдовской гвардии вКПЧ .

В послевоенные годы, до его ареста в 1951 году, Гусак был одним из самых талантливых и активных проводников сталин­ ской политики. После выборов 1946 года он стал председателем Собрания уполномоченных в Словакии. Коммунисты Словакии проиграли в то время выборы. Методы, которые применял Гу­ сак в те годы, послужили прообразом тактики КПЧ в масштабах всей страны в феврале 1948 года для захвата власти независимо от результатов голосования. Гусак, не колеблясь, дискредити­ ровал и натравливал друг на друга своих политических против­ ников — существовавшую в то время Демократическую партию и католическую церковь. Как председатель Собрания уполно­ моченных, Гусак принимал активное участие в провокациях, ор­ ганизованных органами государственной безопасности и направ­ ленных против некоммунистических политиков и духовных лиц .

Нельзя отрицать, что некоторые лица из рядов антикоммунисти­ ческой оппозиции в Словакии были в то время связаны с като­ лическими политиками фашистского толка. Однако Гусак, прибегая к полицейским провокациям, создавал впечатление, будто все некоммунистические политические течения представ­ ляли непосредственную опасность для демократического че­ хословацкого государства. Он не рассчитывал получить боль­ шинство голосов на демократических выборах, а поэтому ста­ рался захватить ключевые позиции путем кабинетной политики, провокаций и насилия .

И все же Гусак-сталинист отличается от других сталинистов Братиславы и Праги. Он действительно озабочен, чтобы словац­ кие национальные интересы не ущемлялись пражским центром .

Кроме того, Гусак — не типичный аппаратчик, т.к. сила аппара­ та зиждется на посредственности и анонимности работников. Он, скорее, предпочитает интеллигентное манипулирование, осущест­ вляемое способной, квалифицированной правящей элитой. По­ этому для тех, кому Гусак помог захватить власть, для госу­ дарственного и партийного аппарата, для политической полиции он так и не стал своим. Гусак для них - инородное тело, инди­ видуалист, амбициозный человек, которого, однако, побаива­ ются. В аппарате его называли ’’коммунистом-барином”. Эта аттестация на разные лады повторялась официальной партий­ ной пропагандой, когда Гусак был в тюрьме, и позже, при Но­ вотном, когда Гусак был уже на свободе. Несмотря на то, что он содействовал победе сталинизма в Чехословакии, Гусак оказался его жертвой, так как другие сталинисты видели в нем опасно талантливую личность, а сторонники пражского центра­ лизма — опасного защитника словацких национальных интере­ сов .

В сущности, Гусак - неудачник. В период словацкого нацио­ нального восстания он, отказавшись от прежних своих планов присоединить Словакию к СССР, помог вернуть Словакию в единое чехословацкое государство. Он надеялся, что Словакия —а тем самым и он как словацкий политик —получит возмож­ ность удовлетворять свои интересы. Но в итоге в стране была создана диктатура центра, вступившая в противоречие с интере­ сами общества вообще, а тем самым с интересами Словакии. В период с 1945 по 1951 гг. Гусак делал все для укрепления вла­ сти КПЧ, а тем самым и своей собственной власти. Но его аре­ стовали и приговорили к пожизненному заключению. Диктато­ ры, которым так активно помогал Гусак, исключили его из круга высоких чиновников, они боялись его как опасного кон­ курента .

Арест Гусака был в значительной степени следствием его лич­ ного конфликта с Широким, который в готвальдовском, а поз­ же и в новотновском политбюро представлял то направление сталинистов, которое требовало безропотного подчинения сло­ вацких интересов диктатуре центра. В пятидесятые годы Гусак и Широкий были соперниками. Думаю, что если бы тогда побе­ дил Гусак, он бросил бы в тюрьму Широкого, не испытывая при этом угрызений совести. Но факт остается фактом: арестован был Гусак. Его осудили за ’’преступления”, которых он не со­ вершал. Десять лет он был узником сталинских, а позже новотновских тюрем .

В 1963 году Гусака реабилитировали. Новотный предложил ему, как и Смрковскому, вернуться к политической деятельно­ сти. Он мог стать заместителем министра финансов. Гусак отка­ зался. Я не был тогда знаком с Гусаком, но думаю, что посту­ пил он так по двум причинам. Гусак понял, и понял верно, что Новотный хочет перевести его из Словакии в Прагу, чтобы оторвать от политического тыла. Кроме того, в политическом пла­ не должность заместителя министра финансов была для Гусака чересчур незначительна. Мне думается, что Гусак уже в то время делал ставку на серьезные изменения в стране, надеясь сыграть в будущем более важную политическую роль .

В тюрьме Гусак несколько изменился, но, в основном, остал­ ся самим собой. Он на собственном опыте увидел, как поступа­ ет режим коммунистической диктатуры с теми, кого выбрасы­ вает на свалку. Но себя самого Гусак не относил к вышвырну­ тым навсегда и ”за дело”. Напротив, он вышел из тюрьмы с твер­ дым убеждением, что ему ”по праву” положено место на Олим­ пе. Ведь он всегда защищал коммунизм, интересы рабочего класса в Словакии, ведь он способнее тех, кто правит сейчас. Он наверняка думал, что режим нужно изменить. Однако представ­ ления Гусака о необходимых переменах были обусловлены его прошлой политической деятельностью. К тому же на протяжении многих лет он был изолирован от того, что происходило в стра­ не. Выйдя из тюрьмы, Гусак остался сильной личностью, но де­ мократом не стал. Он был убежден в своей миссии, стремился устранить от власти бесталанных, чтобы показать им, что такое настоящий политик .

Мне думается, что потребность самореализации неразрывно связана у Гусака со сферой политики и власти. Он убежден в своем призвании указать правильный путь. Мирослав Кусый, один из ведущих коммунистов-реформистов Словакии, рас­ сказывал мне об одной встрече с Гусаком. Это было утром 21 августа 1968 года перед зданием ЦК в Братиславе. Вокруг двигались танки. Это были первые часы оккупации. Тогда, под грохот танков, Гусак произнес: ”Я выведу народ из этой ката­ строфы”. Нечто подобное в такие минуты мог сказать лишь че­ ловек, глубоко верящий в свою миссию .

После 1963 года Гусак, по собственной инициативе, встречал­ ся со многими коммунистами-реформистами в Братиславе и Праге. На протяжении нескольких лет Гусак выступал с острой критикой Антонина Новотного, умело собирая вокруг себя оп­ позиционно настроенных людей .

Многие влиятельные коммунисты-реформисты стали видеть в нем возможную альтернативу, смену Новотному. Сам Новотный все больше и больше боялся Гусака, старался ограничить его политическое влияние. Он по любому поводу дискриминировал его. Но снова бросить Гусака в тюрьму Новотный уже не мог .

Напротив, преследования со стороны Новотного еще больше спо­ собствовали росту популярности Гусака. Гусак умело исполь­ зовал и это .

После смещения Новотного Дубчек с Черником и Кольдером подбирали состав нового руководства. Никому из них не хоте­ лось включить Гусака в партийную верхушку. На должность сек­ ретаря компартии Словакии Дубчек назначил Биляка - тогда Дубчек считал его своим товарищем. Поэтому даже в Братисла­ ве у Гусака не было никаких перспектив. Он снова оказался в явном проигрыше и должен был удовлетвориться должностью заместителя председателя правительства .

Пражскую весну Гусак воспринял как временное явле­ ние. Окончательное соотношение сил должно было - считал он тогда — определиться в будущем. Положение его не было лег­ ким. Попытки радикальных реформ, которые вели к полити­ ческому плюрализму, он считал несостоятельными, неосущест­ вимыми. В личных беседах он называл коммунистов-реформистов, главным образом из кругов пражской интеллигенции, ’’могильщиками процесса возрождения”. Дубчек и некоторые другие члены партийного руководства выглядели в его глазах наивными дилетантами в политике, которых он явно превосхо­ дит талантом и политическим реализмом. У него не было, как мне кажется, чрезмерных иллюзий в отношении великодер­ жавной политики СССР. Гусак знал из собственного опыта, что советская армия не поддержала словацкого национального вос­ стания, поскольку оно не соответствовало стратегическим за­ мыслам Сталина. Но*тем б олее,- и как убежденный комму­ нист, и как политик-реалист —он считал необходимым избежать конфликта с Москвой. В случае же возникновения такого кон­ фликта Гусак заранее был готов на компромисс. При таких взглядах он не мог найти поддержки у реформистов, а просо­ ветская и сталинская клика в КПЧ сама избегала союза с ним .

Поэтому Гусаку никак не удавалось подняться на верхние сту­ пеньки иерархической лестницы. В конце концов Гусак вынуж­ ден был присоединиться к радикальным течениям, представи­ тели которых требовали дальнейших персональных изменений .

Но для этого ему пришлось замаскироваться и скрывать свои подлинные убеждения .

В шестидесятые годы и в период ’’Пражской весны” многие коммунисты-реформисты видели в Гусаке политического со­ юзника, а некоторые —и личного друга. Для Гусака же эти лю­ ди были необходимым, но не лучшим орудием для осуществле­ ния собственных мессианистских представлений и связанных с этими представлениями амбиций. Многие из этих людей разо­ брались в Гусаке слишком поздно, лишь после 1969 года, ког­ да Гусак наконец-то поднялся на самую высшую ступеньку вла­ сти .

Наиболее показателен случай с историком Миланом Гиблом, который в 1968 году был ректором Высшей партийной школы ЦК КПЧ. В последние годы правления Новотного Гибл делал все возможное, чтобы Гусака не только реабилитировали, но и вер­ нули на политическую арену. Он поддерживал Гусака в его вы­ ступлениях против Новотного, и за это в 1965 году Новотный выгнал Гибла с работы. Еще в апреле 1969 года, когда Гусак сменил Дубчека на посту генерального секретаря ЦК КПЧ, будучи убежден, что Гусак — самый подходящий политик для осуществления ’’кадаризации”, для защиты остатков реформ 1968 года, Гибл активно помогал ему заручиться поддержкой реформистов в ЦК. А в 1972 году Гибла арестовали, и Гусак хладнокровно позволил приговорить Гибла к шести с поло­ виной годам тюрьмы за ’’подрывную деятельность против рес­ публики”. Гибл же все время выступал за сохранение хотя бы некоторых реформ, старался собрать вокруг себя реформистов, своих единомышленников, обращался за поддержкой к комму­ нистическим партиям Италии и Франции. Гусак, сам несправед­ ливо осужденный в прошлом, продержал Гибла в тюрьме вплоть до конца 1976 года, хотя ему было хорошо известно, за что аре­ стовали Гибла, насколько унизительно и опасно для здоровья Гибла заключение .

Прийдя к власти, Гусак расправился почти со всеми, кто по­ мог ему вернуться к политической деятельности и занять выс­ шую партийную должность. Более того, он связал свою судьбу с людьми, которых презирал и считал бездарными слугами Но­ вотного — прежде всего с Василием Биляком. Правда, Гусак оказался во власти обстоятельств: он стал первым человеком партии, когда удержаться на этой должности мог лишь верный лакей Кремля. А Кремль требовал ликвидации прежних друзей Гусака и возвращения к власти его многолетних личных вра­ гов. Получая свой пост по милости Москвы, Гусак должен был знать об этом заранее. Он гораздо умнеее своих нынешних коллег по политбюро. Он прекрасно понимал, как ему придет­ ся действовать. Всю жизнь он мечтал вскарабкаться на самую высокую ступень власти. И когда такая возможность представи­ лась, Гусак не устоял. Он отказался от своих прежних убежде­ ний, согласился заплатить полную цену за право стоять во главе оккупированного государства .

После того как в мае 1969 года московское политбюро на­ значило Гусака на высшую должность в КПЧ, в Чехословакии казалось, что положение несколько улучшилось. Было известно, что Гусак - не советский агент. Напротив, поскольку в шестиде­ сятые годы он был связан с реформистами, люди надеялись, что ему удастся ’’предотвратить трагедию”. Им казалось, что Гусак представляет центр. В Чехословакии этому верили довольно долго, на Западе же журналисты думают так до сих пор. До се­ годняшнего дня они пишут о Гусаке как о человеке, который не допускает эксцессов. В действительности такие утверждения ни на чем не основаны. Гусак проводит политику, угодную Крем­ лю, и если иногда создается впечатление, что дело не доходит до крайностей, то только потому, что этого не желают в Кремле. В самой КПЧ, в аппарате ЦК и других партийных группировках у Гусака не было и нет поддержки. Он не принадлежит ни к груп­ пе так называемого здорового ядра КПЧ, то есть к тем, кто в 1968 году хотел советской оккупации и способствовал ей;

его нельзя отнести и к прагматикам в партийном и государствен­ ном аппарате. Он держится на милости Кремля. В этом его сила, но в этом же и его слабость. Гусак есть и будет всего лишь совет­ ским наместником в Чехословакии, которого, если возникнет необходимость, кремлевские патроны безжалостно устранят. .

Весьма вероятно, что тогда, в Кремле, в августе 1968 года, Гусак сам не вполне предвидел, какой режим сложится в Чехо­ словакии под его властью. Я не думаю, что Гусак хотел ликви­ дировать треть членов КПЧ как ’’пособников контрреволюции” .

Гусак, вероятно, не представлял тогда, что Биляк, которого он презирал, станет его главной опорой. И все же уже тогда Гусак совершенно сознательно вступил на путь, который привел его к вершинам власти и в партии, и в государстве; уже тогда Гусак готовился принести в жертву своим амбициям реформы Праж­ ской весны .

Так вот, поздним вечером 25 августа, в отсутствие Дубчека и Кригеля, пять сторонников демократических реформ — Черник, Смрковский, Шпачек, Шимон и я — столкнулись с семью представителями промосковской группы (Биляк, Якеш, Швестка, Пиллер, Ленарт, Барбирек, Риго). Восьмой из этой группы —Алойиз Индра —тоже отсутствовал. Мы все еще пытались внессти некоторые исправления в советский проект заключительно­ го документа, старались сберечь хоть некоторый простор для осуществления реформ. На нас постоянно сыпались окрики Людвика Свободы и Густава Гусака. Все это наблюдали мини­ стры Дзюр и Кучера, посол Чехословакии в Москве Владимир Коуцкий. Они не вмешивались в обсуждение, но явно были на стороне тех, кто готов был подписать советское предложение без каких-либо оговорок .

Во время обсуждения протокола советское политбюро посто­ янно оказывало давление на чехословацкую сторону. В основ­ ном эю делалось путем сепаратных переговоров с отдельными членами чехословацкой делегации, когда угрозы чередовались уговорами и обещаниями. Советские обещания, которые дава­ лись в таких частных беседах, вызывали у некоторых делегатов иллюзию, будто именно они могут заручиться советской под­ держкой. Давление советской стороны определяло атмосферу переговоров. Над нами постоянно висели две очень серьезные угрозы .

Во-первых, нам дали понять, что мы не выйдем из Кремля, пока не подпишем советский ультиматум, —пусть и с некоторы­ ми изменениями. Советская сторона не скрывала этого; напро­ тив, несколько раз было сказано: не подпишете завтра, подпи­ шете через неделю. И не было сомнений, что Кремль свою угрозу осуществит. У шести членов политбюро, которых привезли как арестантов, имелись на этот счет весьма наглядные представле­ ния. Они уже пережили допросы инквизиции; им показали ору­ дия пыток. Я говорю это буквально, а не образно. Мне известно, что каждый из них уже прощался с жизнью. Это, правда, прида­ ет силу, так как после первого страха перед смертью наступает примирение с судьбой. Но психологически состояние резко ме­ няется, когда, вместо неизбежного конца, перед человеком сно­ ва открываются ворота в жизнь. Когда самоубийцу спасают, он ведь тоже не сразу повторяет свою попытку .

С чисто человеческой точки зрения, положение некоторых членов дубчековского руководства было похоже скорее на по­ ложение людей, которых шантажируют гангстеры, чем на поло­ жение правительственной делегации на международных перего­ ворах. Но не это главное. Главное то, что знали мы все: по неко­ торым принципиальным вопросам Кремль не уступит, даже если расплачиваться за это придется бессмысленным кровопролитием в Чехословакии. Такова была вторая угроза, которую мы слы­ шали не только от Свободы, но и во время прямых контактов членов нашей делегации с советскими представителями. Если вспыхнет конфликт, —говорили нам, — то советским войскам приказано применить против населения Чехословакии оружие .

Мы ведь должны понять, что сейчас, то есть пока хотя бы в об­ щих чертах не достигнута договоренность, они уступить не мо­ гут. И если все откладывается и задерживается, то это наша ди­ на, только мы несем ответственность за жизнь гражданского населения Чехословакии .

Легко утверждать задним числом, что Москва не пошла бы на драконовские меры, а если бы пошла, то это было бы чрева­ то для нее катастрофическими международными последствиями .

Легко рассуждать, что народам Чехословакии открытый кон­ фликт принес бы историческую и нравственную победу, что они противопоставили бы тогда цепи капитуляпий в своей истории акт героического сопротивления могущественному агрессору и выпрямили бы спину. Мы и тогда обдумывали эти аргументы .

Но все же трудно было взять на себя ответственность за реше­ ние, чреватое кровавой бойней. У нас не было даже гарантии, что бойни не произойдет еще до того, как мы, в Кремле, придем к соглашению. Ведь отступление от первоначального плана, попыт­ ка Кремля договориться с теми, кого по идее предполагалось судить ’’контрреволюционным трибуналом”, — это был макси­ мум, достигнутый пассивным сопротивлением народа. Но если бы переговоры в Москве провалились, у Кремля не осталось бы выхода. Он вынужден был бы вернуться к своему первоначаль­ ному плану и проводить его в жизнь с еще большей жестокостью. Нелепо надеяться, что разбойник, сила которого в угрозе оружием, не применит это оружие, если окажется в затрудни­ тельном положении и поймет, что другого выхода у него нет. А советское пюлитбюро не было неопытным в разбое новичком .

Сталинская традиция массовых преступлений, как и Будапешт 1956 года, —живое тому доказательство .

Разумеется, и для Москвы установление в Чехословакии оккупационного режима, а тем самым доведение агрессии до всех логических ее последствий, было в политическом отноше­ нии не самым удачным исходом. Но уже решившиеся на во­ енную оккупацию силы, при определенных обстоятельствах, могли пойти и на это. Такое решение не требовало даже согласия политбюро ЦК КПСС: достаточно, чтобы за него выступили ’’ястребы” в генералитете. В их власти было начать бойню, сва­ лить ответственность за нее на ’’волнения”, вызванные ’’контрре­ волюцией” и чехословацкими гражданами .

Мы знали, конечно, что советское руководство, оказавшись вынужденным вести переговоры с Дубчеком, стремилось прове­ сти руками самого Дубчека и других реформистов те меры, ко­ торые невозможно было осуществить посредством Биляка и Индры. Но насколько им это удастся, зависело хотя бы отча­ сти от тех, кого Москва пыталась использовать как орудие. Пал­ ка, которой хотела воспользоваться Москва, была о двух кон­ цах. Перед нами снова открывались определенные политические возможности. Путь компромисса давал нам известные шансы, а как ими воспользоваться —зависело уже от нас самих. Даже ес­ ли надежда была невелика, все же открывалась реальная полити­ ческая перспектива. И если мы хотели предотвратить кровавую бойню, спасая при этом хотя бы часть реформ, мы должны бы­ ли пойти на этот компромисс. Так, по крайней мере, мы считали тогда, в Кремле .

Ни для кого не было тайной, что советское политбюро не бы­ ло едино, когда решался вопрос о военном вмешательстве. По­ этому мы рассчитывали на то, что провал военных методов укре­ пит позицию тех, кто в свое время не соглашался на применение силы. Политический компромисс с Москвой во всех отношениях был бы выгоден Кремлю, но такой компромисс вовсе еще не означал автоматического сведения на нет политики реформ в Чехословакии: требования ’’ястребов” можно удовлетворить размещением незначительного контингента советских войск — прежде всего стратегических частей —при условии, что эти вой­ ска не будут вмешиваться в политику КПЧ, то есть, в политику проведения реформ, пусть и в меньших масштабах. Таким об­ разом, мы рассчитывали, что сможем приступить к своего ро­ да ’’кадаризации” в максимально благоприятных условиях — без кровопролития, без ссылки наших людей в Сибирь, без ре­ прессий со стороны полиции, без тоталитарной диктатуры .

Приблизительно так рассуждали мы все — Черник, Смрковский, Шпачек, Шимон и я. Но у каждого, кроме того, были и свои соображения. Различной была и степень нашего оптимизма относительно будущего Чехословакии. Всем нам было ясно, что желаемое часто принимается нами за действительность, что мы склонны видеть лучшую из существующих возможностей .

Во время дискуссий мы высказывали свои сомнения вслух; мы подсмеивались над своей верой, а время от времени то один, то другой теряли всякую веру. Я помню, как несколько раз, со­ вершенно неожиданно, в каком-то провидении, — без какихлибо логических взаимосвязей, —мне вдруг начинало казаться, что все наши рассуждения бессмысленны, что мы в чем-то себя обманываем, а правда очень проста: мы подписываем капитуля­ цию, отречение, и народ дома назовет это изменой. Тогда в Крем­ ле в один из таких моментов я сказал Смрковскому (кажется, при этом присутствовали Шпачек и Шимон), что для меня лич­ но эти переговоры оказались полезны лишь в одном: я понял Эмиля Гаху.* Никто не возмутился; Гаху тогда, наверняка, вспоминали все. Но некоторые отворачивались от собственных сомнений энергичнее, упорнее других. Кажется, первым решил подписать советский ультиматум Черник .

Это серьезно сузило обсуждение различных альтернатив. Бы­ ло ясно, что промосковское большинство участников перегово­ ров, а вместе с ними министры Дзюр и Кучера и посол Чехосло­ вакии в Москве Коуцкий подпишут ультиматум в любом виде .

* Эмиль Гаха (1872-1945) был избран президентом чехословацкого го­ сударства 30 ноября 1938 года - после ухода в отставку президента Бе­ неша. В ночь с 14 на 15 марта 1939 года Гаха (в то время очень больной человек) подписал в Берлине документ о создании на территории Чехии и Моравии немецкого протектората. До конца второй мировой войны он был президентом Протектората. После окончания войны Гаха был аре­ стован. Он умер до суда .

Затем ультиматум подпишут Свобода и Гусак. И как только ста­ ло ясно, что ультиматум подпишет и Черник, советской сторо­ не оставалось убедить только Дубчека. Без подписи Смрковского положение осталось бы для нее довольно затруднитель­ ным, но, с политической точки зрения, все же терпимым. С этой же, политической точки зрения, подписи Шпачека, Шимона, Кригеля и моя значили не так уж много. Это гирька, которая не пе­ ретянула бы чашу весов .

Позиция Дубчека оставалась, однако, неизменной вплоть до 26 августа, до торжественного заседания, которое предполага­ лось завершить подписанием документа. Даже на этом заседа­ нии еще вносились какие-то изменения в текст. На переговорах, которые проходили ночью 25 августа, Дубчека не было, но не­ которые члены делегации его несколько раз навещали. Дубчек поддерживал все предлагаемые нами изменения. Он хотел, что­ бы мы продолжали вести переговоры и работать над текстом, но окончательного ”да” относительно своей подписи под доку­ ментом не говорил. Он хотел увидеть прежде окончательный текст договора .

Поздней ночью 25 августа вся чехословацкая делегация, за исключением Дубчека, Кригеля и Индры, собралась за одним столом. Председательствовал Ольдржих Черник. Каждый член делегации должен был выступить и заявить, подпищет ли он до­ кумент. Текст протокола еще не был отредактирован. Оконча­ тельную редакцию предполагалось принять на следующий день на совместном заседании с советским политбюро в полном его составе. Так что еще была возможность вносить изменения. К тому времени советская делегация еще не приняла формули­ ровку об отводе войск с территории Чехословакии. (В подпи­ санном протоколе такая формулировка есть.) Поэтому я счи­ тал преждевременным брать на себя обязательство подписать документ, исключив тем самым для себя возможность дальней­ ших изменений текста. Это было как раз то заседание, на кото­ ром Свобода кричал, что мы доболтались до оккупации страны иностранными армиями и продолжаем болтать. Гусак настаи­ вал, чтобы высказался каждый из присутствующих. Атмосфе­ ра была очень тягостная, напряженная, истеричная. На этом за­ седании я отказался сказать ”да” и оставил за собой право при­ нять решение на следующий день, — в зависимости от итогов окончательного обсуждения. Все остальные уже тогда обещали подписать протокол. Что же касается отсутствовавших, то в по­ зиции Алойиза Индры не сомневался никто. Позиция Кригеля была вообще неизвестна, а Дубчек, как и я, хотел сообщить свое окончательное решение на следующий день. Только он мог еще изменить ход событий .

Совещание окончилось почти в три часа ночи. Это была ночь с 25 на 26 августа. Потом мы поехали в правительственный особ­ няк на Ленинских горах. В прихожей, как и в Кремле, стояли столики с водкой, коньяком, икрой, осетриной и другими яствами. Я вошел в свою комнату и свалился на кровать. Послы­ шался тихий стук в дверь. Я открыл и увидел барышню в хала­ тике, под которым, как мне показалось, не было ничего. ’’Вам что-нибудь еще нужно, товарищ?” —проговорило это создание и кокетливо улыбнулось. Я не знал, какие еще услуги полагаются официальному гостю Кремля, но выяснять не хотелось. Я раз­ драженно ответил, что мне нужно лишь одно: чтобы меня оста­ вили в покое. И закрыл двери .

С ночи на 21 августа я спал лишь три раза, всего по несколько часов. Я выкурил за это время сотни сигарет и выпил десятки чашек черного кофе. Напряжение не ослабевало — в кабинете Дубчека с дулом автомата у затылка, в советском посольстве в Праге, на съезде в Высочанах, а потом в Москве, в Кремле. От усталости я не мог уснуть. В голове мелькали не мысли, а карти­ ны, ощущения, бесконечные и бессвязные кадры. А в просве­ тах между ними меня вдруг осеняло ошеломляюще ясное и бесхитростное понимание .

Я открыл окно. Оно выходило в сад. Свежий утренний воз­ дух несколько успокаивал нервы, на смену видениям снова при­ шли мысли. Только сейчас мой мозг начал анализировать обста­ новку глобально, выделяя наиболее существенное. Пока я нахо­ дился в вихре событий, разговоров, совещаний, в процессе при­ нятия решений по поводу десятков конкретных вопросов, по­ ка я писал проекты и замечания, переводил их на русский язык, обдумывал конкретные требования данного момента, я жил только своей ролью, как заранее запрограммированная вычи­ слительная машина. То, что происходило вне меня, либо воспри­ нималось как фон, либо служило стимулом для моих действий .

То, что происходило во мне, откладывалось внутри, но у мозга не оставалось времени это обдумать. Из этого комплекса пере­ живаний, впечатлений, ощущений и невысказанных слов в голо­ ве складывались вопросы, которые требовали ответа. А все мно­ гочисленные ответы выливались в один, в ответ на главный во­ прос: что же произошло и какова моя роль в происшедшем?

То, что я оказался в Москве, —наполовину заложником, на­ половину правительственным гостем, — логическое следствие всей моей жизни и политической деятельности. Я сам участво­ вал в создании такой ситуации. Собственно говоря, она — след­ ствие не 20 августа 1968 года, а 25 февраля 1948 года. Потому что именно тогда я безоговорочно, по собственному решению и убеждению примкнул к тем, кто, в свою очередь, безоговороч­ но, по собственному решению „на вечные времена” подчинился Москве и ее целям. Сейчас уже не важно, почему я так поступил, почему так поступили другие, были ли намерения и идеалы, ко­ торые вели нас к этому, благими. Но так случилось. Выбор сде­ лал я сам. Правда, вот уже больше десятка лет я знал, что Мо­ сква — это рассадник уголовщины. Я не хочу оставаться ее при­ служником. Но что же я делаю? Я пытаюсь изменить положение у нас, в Чехословакии, но почему-то надеюсь, что Москва иск­ ренне согласится покончить с уголовщиной. Я надеюсь получить разрешение Москвы на реформы дома. У меня есть некоторые доводы, чтобы так думать. Однако уже много лет существуют веские доводы думать совершенно иначе. Я либо недооценил, либо не учел их. Они не соответствовали моим концепциям ком­ мунистического реформизма .

Случившееся неделю назад полностью соответствовало логи­ ке вещей. Москва решила приостановить экспериментирование с коммунистическими реформами, которое показалось ей черес­ чур опасным, угрожающим ее собственным интересам. Кремль вправе поставить меня перед судом, вправе спросить: ’Т ак что, ты все еще с нами ”на вечные времена”? Ведь ты же сам это твер­ дил целых двадцать лет!” Москва хочет слышать либо ”да”, ли­ бо ”йет”. Подробности ее не интересуют. Она требует определен­ ного ответа и от меня, и от остальных, кто оказался здесь в дву­ смысленной роли заложников и членов правительственной деле­ гации одновременно .

Собственно, старый генерал Свобода был прав, когда ругал нас и требовал, чтобы мы взглянули прямо в глаза правде. Он понял ситуацию,и потому отвечает Москве недвусмысленным ”да”. Свобода требует, чтобы так же поступили и остальные, а кто не хочет, пусть скажет ’’нет”, но перестанет тянуть время, за­ ниматься проволочками. Мы несколько ошарашены тем, что со­ ветское политбюро повело себя как банда гангстеров. Но разве мы сами не виноваты? Кадар спрашивал Дубчека: ”Неужели вы не знаете, с кем имеете дело?” Кадару казалось невозмож­ ным, чтобы Дубчек этого не знал. Мы оказались в дураках по­ тому, что окутали свою глупость идеологией коммунистическо­ го реформизма .

У меня затекла нога — я долго стоял, опираясь о подокон­ ник; я сел на него и продолжал смотреть в сад. Из тени вышел человек в штатском, его профессия не вызывает сомнений; он подходит к окну и задает тот же вопрос, что и девушка: ’’Вам что-нибудь нужно, товарищ?” - ”Нет”, —говорю я ему, схожу с подоконника и ложусь на кровать. Этот человек в саду - еще одно свидетельство, что в Москве все предусмотрели. Может быть, он стоит там, чтобы помешать мне выброситься из окна, если бы я решил таким способом уклониться от прямого ответа .

Может быть, стоит ему свистнуть - прибегут другие сотрудни­ ки К ГБ: окно невысоко, меня бы подхватили внизу без труда, я даже ногу бы не сломал .

Уже почти шесть утра, а в девять в Кремле снова начнутся пе­ реговоры. Я думаю о советском ультиматуме. Я знаю, что он будет подписан, что подписи под ним —тоже логическое заклю­ чение всей прошлой жизни. Не подписать —значит, начать новую, совершенно иную жизнь. Способен я на это? Не только спосо­ бен, но и должен .

Ведь все мои прошлые политические поступки, в том числе и последний этап, этап реформы, завершились катастрофой. Бла­ гие намерения никого не интересуют, уже Данте знал, что ими вымощена дорога в ад. Я решаю не подписывать. Усталость по­ беждает, я засыпаю .

К девяти мы собрались в Кремле. О том, что я протокол не подпишу, сообщаю Чернику и Биляку как представителю промосковской группировки —пусть все знают. Я рассказал о сво­ ем плане: пойду к знакомому доктору, скажусь больным и на совместную встречу двух политбюро не приду. Пойти и не под­ писать — значило бы вызвать скандал. Этого я хотел бы избежать. Я не хотел оказывать давление на тех, кто решил иначе;

но подписывать я не собираюсь. Биляк пробормотал, что я волен поступать, как мне угодно, но в восторге он явно не был, виду него был хмурый, неприветливый. Черник привел Шпачека. По­ том я говорил наедине со Смрковским и Шимоном. Я решаю подписать .

Почему? Все четверо признались, что пережили то же самое, когда их превратили из заключенных узников в членов прави­ тельственной делегации. Тогда все они почувствовали, что не могут с полной ответственностью действовать так, будто ничего не случилось. И все же все они, в конце концов, передумали .

Они поняли, что отказ от подписи решит их личную проблему, но не политическую проблему страны, что на их плечах лежит бремя, которое они не могут просто сбросить. Более того, ар­ гументы, которые я приводил накануне, укрепили их уверен­ ность, что компромисс — совсем не безнадежное дело, что в Че­ хословакии все еще есть возможность создать лучшие и более перспективные условия, чем в Венгрии после интервенции 1956 года. Разумеется, я могу выбирать, как считаю правиль­ ным, но я должен помнить, что решаю не только свои личные проблемы, проблемы своей совести, но обязан думать и о поли­ тической перспективе. И если я выйду из рядов партийного руководства, это осложнит их положение, поставит под угрозу многое из того, что можно еще спасти. Кроме того, если я укло­ нюсь от подписи, создастся впечатление, что подписание прото­ кола — это вопрос совести, вопрос чести каждого члена делега­ ции в отдельности. В моем отказе будет осуждение тех, кто под­ писал, как предателей. В действительности же чехословацкая делегация была обязана найти выход из создавшегося положе­ ния, за которое ответственны мы все. Мне сказали также, что в заключительных переговорах будет участвовать Дубчек, что он намерен настаивать на некоторых пунктах, по которым дого­ воренность еще не достигнута — главным образом, на вьюоде из Чехословакии иностранных войск .

Ночь, когда я был наедине с самим сосбой, со своим про­ шлым, кончилась. Настал день, и опять я был с другими. Я по­ пал в свою старую привычную роль; мой мозг работал как за­ программированная машина. В глубине души я должен был при­ знать верным, по крайней мере, один основной аргумент: политическая ответственность за все случившееся лежала и на мне .

Отказавшись искать выхода, я уклонился бы от своей ответ­ ственности. И я снова, со всеми четырьмя, принялся подробно обсуждать конкретные возможности политического решения .

В момент, когда я согласился подписать протокол вместе с другими, политическая перспектива для Чехословакии пред­ ставлялась мне так .

Как бы ни исправлять текст протокола, он даст Москве явные преимущества, возможность систематически давить на наших ре­ формистов. Но, с другой стороны, и у нас появится возможность защищать политику КПЧ. Исход будет зависеть не от текста про­ токола, а от соотношения сил — как в Чехословакии, так и в Москве. Возвратившись в Прагу, мы сохраним ключевые пози­ ции в своих руках. Невиданная сила всенародного сопротивле­ ния оккупации еще больше ослабит положение промосковских групп в структуре власти сверху донизу, несмотря на то, что именно эти силы Москва пытается взять под защиту. Представи­ тели промосковских групп попадут на менее значительные долж­ ности. Но, самое главное, можно добиться, чтобы советские вой­ ска ушли из Чехословакии не позже декабря. Исключение мож­ но сделать для небольшого количества воинских частей, разме­ щения которых на территории Чехословакии Москва добивает­ ся уже два года. К тому времени необходимо будет снова со­ звать XIV съезд партии и избрать новый Центральный Комитет .

Все это осуществить возможно, поскольку в Москве, —в связи с международным возмущением по поводу оккупации Чехосло­ вакии, — будут заинтересованы смягчить общественное мнение .

Весьма вероятно также, что ’’ястребы” в московском политбю­ ро несколько умерят свой пыл .

Все это, конечно, возможно, но не наверняка. Если же к кон­ цу года станет ясно, что события развиваются в другом направ­ лении, что политикам-реформистам не удалось сохранить свои позиции, все еще останется другой выход: представители поли­ тики реформ смогут подать в отставку, назначив предварительно своих преемников. Тем самым будет предотвращен приход к власти ’’революционного рабочего-крестьянского правительст­ ва”, то есть захват власти в Чехословакии советской агентурой .

Москва должна бы согласиться на этот вариант: ведь тем самым она добилась бы отхода Дубчека от дел. Что же касается Биляка и Индры, то они успели настолько скомпрометировать москов­ ское руководство, что оно не будет особенно против ’’третьего варианта”. Новые руководители Чехословакии будут несколь­ ко лет проводить политику ’’кадаризации”, а затем настанет время для нового периода реформ. Но, чтобы это осуществи­ лось, надо было сохранить состав КПЧ, который склоняется к линии реформ. Иначе верх в партии возьмут агенты Москвы .

Успех этого плана целиком зависел от сплоченности реформи­ стов вокруг Дубчека. Мы обещали друг другу этой сплоченно­ сти не нарушать. У меня никогда не было особых иллюзий насчет отношений между людьми внутри партийного аппарата. Всего несколько лет назад товарищи посылали друг друга на смерть .

В партии всегда были интриги, и прошла всего неделя с тех пор, как часть руководства была арестована с согласия своих коллег .

Но тогда речь шла не об этих коллегах по руководству КПЧ, не о касте аппаратчиков -бюрократов. Соратники Дубчека столько пережили в те дни, что я внезапно поверил в возможность проч­ ных отношений даже в политике, отношений, которые основы­ вались бы на личном доверии, на чести и совести, на выполне­ нии данных обещаний, на честном слове. Однако не прошло и двух месяцев, как испарилась и эта иллюзия. Иллюзорным оказался и расчет, что Кремль захочет умиротворения. Напро­ тив, Москва и на этот раз была заинтересована лишь в последо­ вательном, пусть и постепенном, достижении поставленной цели .

Все-таки могут спросить, как это мы, все еще оставаясь в Кремле в положении заложников, в плену у гангстеров, могли всерьез надеяться, что с течением времени Москва сама согла­ сится разрядить напряженность в Чехословакии, а не громить все неугодные ей политические силы? Ответа, по крайней мере, два: нам очень этого хотелось, а потому мы убеждали себя, что это возможно; кроме того, мы все еще веровали в коммунизм .

Таково объяснение, но оправдания - ни политического, ни мо­ рального — нашему поведению нет .

Около полудня я заявил, что передумал и подпишу протокол вместе с остальными. Ольдржих Черник обнял меня, он был ис­ кренне рад.

Радость его была эгоистична, - теперь уже никто не поступит иначе, уже нет никого, кто потом мог бы сказать:

”А я не подписал!” Впрочем, радость оказалась преждевремен­ ной, ее вскоре омрачил Франтишек Кригель .

Мы еще накануне спрашивали, почему Кригеля нет среди нас. Встречаясь с отдельными членами руководства КПЧ, совет­ ская сторона придумывала всяческие отговорки. Она старалась изолировать Кригеля от остальных. Но когда дело дошло до подписания протокола, оттягивать дальше было невозможно .

Кригеля привезли в Кремль. Первым с ним говорил в отдельной комнате Смрковский. Потом, после обеда, Кригель присоеди­ нился к остальным. Унизительно было его положение, а наше — постыдно. Каковы бы ни были причины и отговорки, но мы об­ суждали документ в отсутствие Кригеля, а потом поставили его перед готовым решением: подписать протокол необходимо .

Франтишек Кригель категорически отказался. Конечно, все мы вначале вели себя так же, а для него это было только начало, ко­ торое мы миновали еще вчера. Но Кригель остался при первом своем решении, настаивая, что не подпишет .

Мы старались его убедить. Людвик Свобода специально для Кригеля повторил свой вчерашний спектакль. Он кричал так, что Кригель не выдержал и оборвал его. Свобода замолчал. Помню, Кригель сказал: ’’Что они могут мне сделать? Сослать в Сибирь?

Расстрелять? Я учел и такую возможность, но подписывать из-за этого не намерен”. Политические мотивы компромисса он обсу­ ждать отказывался. Он почти не слушал. Он даже не выглядел политиком. В тот момент это был человек, которому разбойни­ ки угрожают смертью, а в качестве выкупа требуют не денег, а честь, детей или жену. Такой человек говорит: ”Нет, лучше убейте!” Я думаю, что Кригель, которого последние три дня все еще держали в изоляции как заключенного, решил, что его при­ говорили к смерти, и смирился с этим. Он не хотел в последние минуты замарать всю свою жизнь и поступить вразрез с сове­ стью. Я говорю это не для того, чтобы преуменьшить значение поступка Кригеля. Просто я так понимаю причины этого поступ­ ка. В те минуты Кригель повел себя прежде всего как человек, а не как политик. И, как подтвердило будущее, его поведение гораздо точнее отвечало ситуации, чем наше: нас ведь действи­ тельно шантажировали гангстеры, но мы тешили себя иллюзией, будто мы все еще политики, с которыми ведут переговоры поли­ тики другой страны .

Франтишек Кригель сказал, что не намерен участвовать в пе­ реговорах с советским пюлитбюро. Его увели снова. Но совет­ ская сторона еще некоторое время настаивала на привлечении Кригеля к переговорам. По всей видимости, режиссер предна­ меренно хотел довести до открытого разрьюа членов чехосло­ вацкой делегации с Кригелем в присутствии советского полит­ бюро. Дубчек на это не согласился, переговоры проходили в от­ сутствие Кригеля. Для сохранения некоторой симметрии, не участвовал в них и Индра. Наконец, чехословацкая делегация, на этот раз вместе с Дубчеком, разместилась вдоль одной стороны стола, а напротив расположилось советское политбю­ ро .

Переговоры начались перед наступлением вечера, открыл за­ седание Брежнев. Не краснея, непринужденным тоном он де­ кламировал фразы о товарищеских отношениях и общих интере­ сах, из которых мы вот сейчас будем исходить, чтобы достичь со­ глашения о дальнейших действиях в создавшейся сложной и серьезной обстановке. Он говорил о том, с каким сожалением, с какой сердечной болью приняло советское руководство реше­ ние о военном вмешательстве. Но иначе оно поступить не могло, так как интересы социализма —превыше всего. Брежнев хвалил государственный ум Людвика Свободы, верного друга Совет­ ского Союза и героя второй мировой войны; он объяснялся в любви Чехословакии. Он сам умилялся своим речам .

По сценарию, с подобной же речью должен был выступить и представитель чехословацкой стороны. Потом делегации долж­ ны были перейти к обсуждению отдельных абзацев проекта протокола. Но Дубчек все еще чувствовал себя неважно. Перед самым заседанием врач сделал ему несколько уколов. Поэтому с ответным словом выступил Черник. Он говорил, в основном, по существу, избегая болтовни о товариществе и вечной друж­ бе. Черник очень осторожно защищал Программу действий КПЧ и, между строк, осудил военное вмешательство .

На это ответил кто-то из советского политбюро. Атмосфера снова накалялась. Не соглашаясь с чем-то в выступлении Черни­ ка, Брежнев его перебил. Настала напряженная пауза. Черник кончил, слова попросил Дубчек —или, кажется, он просто, без процедуральных церемоний начал говорить. Вначале он слегка заикался, не мог правильно произнести некоторые слова, но по­ степенно овладел собой и закончил плавно. Он говорил по-рус­ ски. Это была прочувственная, вдохновенная защита ’’процесса возрождения” в Чехословакии, которая местами переходила в полемику, в обвинение интервентов. Дубчек импровизировал .

Он говорил, что думал, потому его выступление - и по содер­ жанию, и по форме —произвело впечатление .

С ответом Дубчеку сразу же выступил Брежнев. На этот раз он тоже импровизировал. Кажется, это было единственное понастоящему содержательное выступление с советской стороны за все время переговоров: Брежнев тоже говорил, что действи­ тельно думал. Он коротко и ясно ответил на три основных во­ проса: что больше всего раздражало Москву в Пражской вес­ не, как понимает Москва суверенитет государства, что она счи­ тает самым важным в международной политике .

Брежнев больше не говорил ни о ’’контрреволюционных си­ лах”, ни об ’’интересах социализма”. Он прямо и четко обвинил Дубчека в том, что тот проводил внутреннюю политику Чехо­ словакии без предварительного одобрения и утверждения Бреж­ нева, и, еще хуже, даже не считаясь с его указаниями и совета­ ми. ”Я ведь тебе с самого начала хотел помочь бороться против Новотного, —говорил Брежнев Дубчеку, —и еще тогда, в янва­ ре, спрашивал тебя: не угрожают ли тебе люди Новотного? хо­ чешь ли их сменить? хочешь заменить министра внутренних дел?

или министра национальной обороны? кого хочешь еще сменить?

Но ты говорил, что не хочешь, что все они —хорошие товари­ щи. А позже я вдруг узнаю, что ты назначил нового министра внутренних дел, нового министра обороны и других новых ми­ нистров, что ты сменил секретарей Центрального Комитета” .

”Еще в январе я сделал несколько замечаний к твоему вы­ ступлению, — продолжал Брежнев, — я обратил твое внимание на то, что некоторые формулировки неверны. А ты их оставил!

Да разве можно так работать! Ведь у нас даже я, подготовив до­ клад, даю его всем членам политбюро, чтобы они высказались .

Верно я говорю, товарищи? — задал Брежнев риторический во­ прос, окинув взглядом политбюро, которое разместилось по обеим сторонам от него. Все закивали в знак согласия, забормо­ тали, подтверждая сказанное начальником. —У нас —коллектив­ ное руководство, - продолжал Брежнев, - а это значит, что свои взгляды каждый должен подчинять взглядам других” .

Брежнев был искренне возмущен тем, что Дубчек не оправ­ дал его доверия, не согласовывал с Кремлем каждый свой шаг .

”Я тебе верил, я тебя защищал перед другими, — упрекал он Дубчека. —Я говорил, что наш Саша все-таки хороший товарищ .

А ты нас всех так подвел!” Во время подобных пассажей голос Брежнева дрожал от жалости к себе; он говорил, заикаясь, со слезами в голосе. Он выглядел обиженным племенным вождем, который считает само собой разумеющимся и единственно пра­ вильным, что его положение главы племени покоится на без­ оговорочном подчинении и послушании, что только его мнение и только его воля - последняя инстанция, ибо только он печет­ ся о благе всех. Сама идея, что действительность может или должна была бы быть иной, ему чужда. В независимом поведе­ нии он усматривал враждебность и измену .

И вот от этого смертного греха, — то есть из того, что в Пра­ ге не всегда спрашивали согласия Кремля, —рождались, по мне­ нию Брежнева, все остальные грехи: бурное развитие ’’антисо­ циалистических тенденций” ; печать публикует все, что хочет;

возникают ’’контрреволюционные организации”, а руководство КПЧ под давлением всех этих сил постоянно отступает. Если бы Дубчек все делал с согласия и по совету Брежнева, если бы он вычеркнул из своих выступлений слова, которые Брежнев ре­ комендовал вычеркнуть, если бы он назначал министров и се­ кретарей, которых Брежнев бы утвердил, ничего подобного в Чехословакии бы не случилось. Такова, вкратце, была оценка Брежневым Пражской весны .

Брежнев разъяснил Дубчеку, что Москве стало, наконец, яс­ но, что на его, Дубчека, руководство КПЧ положиться нельзя .

И он сам, долго защищавший ’’нашего Сашу”, вынужден был это признать. Потому что речь шла уже о совершенно ином и самом важном —об итогах второй мировой войны .

Брежнев долго и подробно говорил о жертвах Советского Со­ юза, о погибших солдатах и гражданах, об огромных материаль­ ных потерях и страданиях советских людей во время войны .

Этой ценой обеспечил Советский Союз свою безопасность, га­ рантия которой — послевоенный раздел Европы, как, в частно­ сти, и то, что Чехословакия связана с СССР ”на вечные време­ на”. По мнению Брежнева, это логично и справедливо, ибо тыся­ чи советских солдат отдали жизни за наше освобождение, и их могилы наш народ обязан уважать, а не оскорблять. Наши за­ падные границы —это не просто наши границы, это —общие гра­ ницы ’’лагеря социализма”. Советское политбюро не имеет пра­ ва рисковать достижениями последней войны, так как это бы­ ло бы надругательством над памятью о жертвах, которые понес советский народ .

Брежнев признавал, что сейчас, после военной интервенции, обстановка в Чехословакии сложная: люди относятся к событи­ ям эмоционально. Он даже извинял партийное руководство Че­ хословакии во главе с Дубчеком, которое, по его мнению, про­ должает неправильно оценивать положение. ’’Сегодня вам кажет­ ся невозможным согласиться с нашими действиями, — сказал Брежнев. — Но посмотрите на Гомулку. В 1956 году он, как и вы теперь, был против того, чтобы наши войска помогли Поль­ ше. Но если я сегодня заявлю, что отзываю из Польши советские войска, Гомулка сядет на самолет, прилетит сюда, чтобы просить меня этого не делать” .

Брежнев даже и не пытался доказывать, будто ’’западные им­ периалисты” угрожают ЧССР. Он не повторил ни одного из офи­ циальных ложных сообщений, которыми в то время кишела со­ ветская печать: что ’’западногерманские реваншисты” уже го­ товят военное нападение, что в Праге полно американских офи­ церов, которые выдают себя за туристов, и т.д. Логика Брежне­ ва была проста: мы, в Кремле, поняли, что на вас положиться нельзя. Во внутренней политике вы делаете, что хотите. При этом ваша страна лежит на территории, на которую во время второй мировой войны ступила нога советского солдата. Мы заплатили за нее огромными жертвами и уходить не собираем­ ся. Границы этой территории —и наши границы. А вы нас не слу­ шаетесь. В этом мы видим угрозу нашим интересам. Память о погибших во второй мировой войне, которые отдали свою жизнь и за вашу свободу, дает нам полное право поспать к вам своих солдат. Мы завоевали право чувствовать себя в безопасно­ сти в наших общих границах. Не существенно, угрожает ли нам кто-либо. Речь идет о принципе, суть которого не меняется в за­ висимости от внешних обстоятельств. Он утвержден ”на вечные времена” .

Брежнев не только возмущался, он был удивлен: ведь это же так просто, как вы не понимаете? Таких слов, как суверенитет, национальная и государственная независимость, он даже не про­ износил. Он не повторял и дежурные фразы насчет ’’общих ин­ тересов социалистических стран”. В его монологе содержалась одна простая идея: наши солдаты дошли до Эльбы, а потому сейчас там наша, советская граница .

"Результаты второй мировой войны, —продолжал Брежнев, — для нас незыблемы, и мы будем их защищать даже ценой нового военного конфликта”. Он совершенно недвусмысленно за­ явил, что военная интервенция в Чехословакии была бы пред­ принята даже в том случае, если бы из-за нее могла начаться третья мировая война. К этому Брежнев добавил: ’’Впрочем, в настоящее время опасности военного конфликта нет. Я спро­ сил президента Джонсона, признает ли сейчас американское пра­ вительство соглашения, подписанные в Ялте и Потсдаме. И 18 августа я получил ответ: в отношении-Чехословакии и Румы­ нии эти соглашения признаются полностью, что же касается Юго­ славии, то об этом еще следует поговорить. Так что же, по ваше­ му мнению, будет сделано в защиту Чехословакии? — Ничего .

Война из-за вас не начнется. Выступят товарищи Тито и Чаушеску, выступит товарищ Берлингуэр. Ну и что? Вы рассчитывае­ те на коммунистическое движение Западной Европы, но оно уже пятьдесят лет никого не волнует!” И это тоже было просто и ясно. Нам,коммунистам-реформистам, Брежнев преподал воистину ценный урок: мы, дураки, рассуждаем о какой-то модели социализма, пригодной для Ев­ ропы, — в том числе и для Западной, —а он, реалист, знал, что вот уже пятьдесят лет это никого не волнует. А почему? Да по­ тому, что граница социализма, то есть граница СССР, —пока все еще проходит по Эльбе. И американский президент с этим согла­ сен, так что, вероятно, ничего не изменится еще лет пятьдесят .

А кто такой Берлингуэр? Разве у него есть танки? Разве мо­ жет он изменить итоги второй мировой войны?

Брежнев, вероятно, ожидал, что после такого ясного, реали­ стического разъяснения Дубчек поймет ситуацию, и можно бу­ дет приступить к обсуждению протокола, которое завершится его торжественным подписанием. Но случилось другое. Дубчек стал возражать, — не помню уже, по какому конкретно вопро­ су. Он сказал что-то, что вывело Брежнева из себя. Он перебил Дубчека, начал кричать, лицо его стало красным. Наконец, Брежнев произнес сердито: ’’Все ваши предшествующие пере­ говоры были бессмысленны. Все повторяется, как в Чиерне на Тиссе. Говорить больше не о чем”. Брежнев заявил, что прекра­ щает переговоры .

Брежнев, а за ним и все остальные члены советского полит­ бюро, встали, собираясь уйти. В наступившей сумятице начал го­ ворить Людвик Свобода. Он опять хотел утихомирить бурю .

Брежнев остановился, выслушал, потом снова повернулся к вы­ ходу, добавив, что надо обсудить дальнейший порядок действий. Он вышел в сопровождении всего советского ’’коллектив­ ного руководства”, покидавшего зал гуськом .

Я и теперь не уверен, было ли это случайностью. И тогда у меня создалось впечатление, что нам показали заранее запла­ нированный спектакль. Реакция Брежнева и его приказ прекра­ тить переговоры совершенно не соответствовали обстановке. Я даже не запомнил слов Дубчека, которые послужили поводом брежневского гнева, а потому думаю, что Дубчек не сказал ни­ чего такого, чего не говорил и раньше. Дальнейший ход перего­ воров тоже подтвердил, что это был обдуманный шаг. Советское политбюро подготовляло обстановку для утверждения протоко­ ла. Ему было нужно, чтобы чехословацкие реформисты повели себя осторожно и свели неприятные советской стороне замеча­ ния до минимума. Но, независимо от действительных причин этой сцены, она вызвала в зале панику .

У Дубчека снова начался нервный припадок. Он дрожал, го­ ворил захлебываясь и бессвязно. Появились врачи со шприцами .

Дубчек отталкивал их, не хотел никаких уколов и вдруг — к всеобщему изумлению —заявил: ”А я не подпишу! Пусть делают со мной, что хотят —не подпишу!” К нему подбежало несколько человек (среди них были Черник, Свобода и Смрковский); перебивая друг друга, они го­ ворили, что это невозможно, что сейчас уже нельзя ничего пере­ менить. Я тоже тогда думал, что так закончить переговоры нель­ зя. К тому же я был уверен, что поведение Дубчека обусловли­ валось его психическим состоянием; что через некоторое время он передумает. Я говорил с ним несколько минут, высказал это свое мнение. Мы говорили с ним по очереди, старались на него повлиять, чтобы переговоры возобновились. Дубчек слу­ шал, но не отвечал и позиции своей не менял. ”Да разве ты не ви­ дишь, ведь они совершенно не понимают, что наделали”, - от­ ветил он мне. И повторил: ”Я не подпишу!” То было мгновение правды. Быть может, если бы Дубчек участвовал в совещании чехословацкой делегации прошлой ночью и занял такую же по­ зицию, это существенно изменило бы ход переговоров в Мо­ скве. Но тогда уже было поздно. В конце концов он разрешил сделать ему успокоительный укол, а после второго тура угово­ ров сдался .

Но еще до того, как Дубчек сдался, обе стороны пытались возобновить переговоры. Свобода, Черник и другие реформисты, а кроме них Биляк и Якеш, убегали из зала в какие-то комнаты, где они встречались с Сусловым, Пономаревым и дру­ гими. Наконец, Свобода был принят Брежневым, и они о чем-то договорились. Перерью длился около часа. Когда переговоры возобновились, был уже поздний вечер .

Дальнейший их ход уже не был столь драматичен. Абзац за абзацем обсуждался текст протокола. Советская сторона стала уступчивей. Не могу припомнить точно, какие именно поправ­ ки были внесены в протокол на этом последнем этапе. Однако в окончательном тексте остались два важных пункта. Во-пер­ вых, там говорилось, что после их ’’временного” пребывания войска уйдут, хотя отход этот был обусловлен прогрессом ’’нор­ мализации”. Кроме того, в протоколе говорилось, что совет­ ская сторона поддерживает политическую линию январского и майского пленумов КПЧ .

По этому пункту опять разгорелся диспут. Спор возник по поводу апрельского пленума, на котором была одобрена Про­ грамма действий КПЧ. Брежнев, как и в Братиславе, возра­ жал, якобы по соображениям стилистики, чтобы между слова­ ми ’’январский” и ’’майский” пленумы стояло тире. При такой формулировке включался и апрельский пленум. Наконец, Бреж­ нев заявил откровенно: В программе действий есть некоторые положения, которые советское политбюро не считает правиль­ ными, а потому и не может согласиться с программой в целом .

В конце концов, и нам, мол, должно быть ясно, что при создав­ шейся обстановке программу действий надо исправить. При этом, однако, советское политбюро полностью поддерживало резолюцию майского пленума, которая не только признает про­ грамму действий, но и называет ее основной линией партии .

Правда, в этой резолюции говорится о враждебных социализму силах. На этом обсуждение закончилось .

К полуночи все было готово, настал момент подписания .

Неожиданно распахнулись двери и в зал ворвалось с десяток фо­ тографов и операторов. Тут же, как по приказу, все члены совет­ ского политбюро встали и, наклоняясь через стол, пытались об­ нять сидевших напротив членов чехословацой делегации. Это напоминало театр абсурда: вспышки магния и протянутые над столом десятки рук членов советского политбюро. Казалось, какое-то фантастическое растение-мясоед хватает нас своими липкими щупальцами. Я не встал, не сделал встречного движе­ ния. Я оттолкнулся от ножки стола, и мое кресло, скользя по натертому полу, отъехало к стене. Я оказался возле посла Коуцкого, сидевшего вместе с теми, кто не поместился за столом .

Глаза Коуцкого широко раскрылись от испуга. Он прошептал:

’Ты с ума сошел!” Я кивнул головой в знак согласия, добавив, что обниматься с ними не могу и не хочу. Коллективное объятие у стола кончилось. Операторы и фотографы успели его увекове­ чить .

Потом запечатлели главных представителей обеих сторон в момент подписания протокола. После этого так же неожиданно, как их впустили в зал, фотографов выпроводили, а двери закры­ ли. Я слышал, как Подгорный спросил: ”А разве товарищ Млинарж не подпишет?” Значит, он заметил, как я увернулся от объ­ ятий. Да он и не мог не заметить, —ведь я сидел напротив него, ко мне он тянул руки. Начали оглядываться и остальные: что, собственно, со мной происходит? Я ответил, что подпишу, встал и собственноручно поставил свою фамилию под смертным при­ говором, вынесенным демократической реформе Чехословакии .

Как после каждого напряженного момента, —трагичного ли, или комичного, —наступила разрядка. Но продолжалась она не­ долго. Атмосфера снова накалилась, когда возник спор из-за Франтишека Кригеля. Этот эпизод напоминает уголовный ро­ ман из гангстерской жизни, хотя случился он в Кремле, после переговоров, которые, как утверждалось в коммюнике, прохо­ дили ”в товарищеской и дружеской обстановке” .

Когда обсуждались технические вопросы, связанные с отле­ том в Прагу, кто-то заметил, что Кригеля нужно привезти в Кремль, так как он должен улететь вместе со всей делегацией .

На это Брежнев ответил, что, возможно, было бы лучше, если бы Кригель не улетел в Прагу с нами. ’’Оставьте его пока здесь, —сказал Брежнев. —Он ведь не подписал протокола, и вам бу­ дет с ним неловко”. Дубчек, —и, кажется, Свобода, —решитель­ но сказали, что делегация вернется в Прагу в полном составе .

Без Кригеля мы не уедем. Брежнев продолжал настаивать. Он говорил, что Кригель будет саботировать выполнение протокола и, ссылаясь на то, что он сам протокол не подписал, будет стро­ ить оппозицию силам, которые ’’стремятся к консолидации” .

Думаю, что за этим скрывался какой-то замысел. Все мы вдруг вспомнили, что Кригель до сих пор в заключении, что он всего лишь заложник, а не член делегации, как мы. И сам Бреж­ нев говорил о нем, как о заключенном, который к нам вроде и отношения не имеет. Людвик Свобода сказал, что по приезде в Прагу Франтишек Кригель и его жена будут в Ланах* Брежнев, вероятно, подумал, что Свобода обещает посадить Кригеля в какую-то роскошную тюрьму. ”Но он же может бежать! — ска­ зал он. —Кто из вас может за него поручиться?” Им нужен был не выкуп за заложника! Главарь банды попро­ сту требовал заклад —как в детективе. Шпачек, Шимон и я, не сговариваясь, сказали, что ручаемся за Кригеля. Но этого ока­ залось недостаточно. Началась закулисная торговля. Дубчек, Свобода, Черник и Смрковский вместе с руководством совет­ ского политбюро ушли в соседнюю комнату, и там, за закры­ тыми дверьми, они договорились. Если не ошибаюсь, и Якеш, используя свои связи, —вероятно, в органах, — пытался добить­ ся освобождения Кригеля. Соглашение было постыдное, для Кригеля — унизительное. Пленника доставят прямо на аэрод­ ром, так как в Кремле ему не место .

Кремлевские руководители предложили собраться перед на­ шим отлетом — на этот раз не формально, по-дружески. Косы­ гин, которому развеселое поведение явно не шло, принялся шу­ тить, вспоминая старый русский обычай, согласно которому го­ сти не могут уехать, не присев перед дорогой, не выпив ’’посош­ ка”. Когда-то я читал про обычаи одного из монгольских пле­ мен. Там особо милые сердцу пленники приковывались цепя­ ми к юртам* а в их босые ноги вонзали конский волос, который постепенно врастал в кожу. Этот волос как будто бы и не мешал пленнику —если, конечно, он не вставал на ноги, не пытался бе­ жать. Обычай задерживать милых гостей, о котором говорил Косыгин, был, конечно, гуманнее. Мы провели с хозяевами еще около часа .

Все разбились на группы —по два-три человека в каждой. Ко мне подошел Косыгин и, после нескольких ни к чему не обя­ зывающих слов, спросил, считаю ли я реальным осуществление протокола, какие трудности могут встретиться и как я смотрю на некоторые персональные проблемы. По ходу разговора он еще и еще возвращался к вопросам кадров. Я догадался, что он * Ланы — замок неподалеку от Праги, место отдыха чехословацких пре­ зидентов. В Ланах похоронен первый президент Чехословакии Т.Г. Маса­ рик .

меня прощупывает. Этот способ надежнее и проще политико­ идеологических дебатов. Косыгину важно было не то, что я ду­ маю о ’’социализме с человеческим лицом”, а то, что я думаю о Чернике, Гусаке или Индре .

Я ответил откровенно, что если московское политбюро и дальше будет ориентироваться на людей, из которых в августе предполагалось сформировать ’’революционное правительство”, — в их числе я назвал Биляка и Индру, - это кончится ката­ строфой. ”Ну, эти...”, —произнес Косыгин и презрительно мах­ нул рукой. И тут же отозвался с похвалой о Гусаке. Вероятно, он хотел намекнуть, на кого они будут ориентироваться. Не воз­ ражал Косыгин и против того, что главное - воспрепятствовать победе крайних тенденций. Я ему сказал, что отставка Кригеля, Цисаржа, Павела, Гайека и других возможна лишь при том усло­ вии, что одновременно уйдут в отставку те, кто полностью скомпрометировал себя в августе. Тогда мне показалось, что Косыгин, как и мы, заинтересован в быстрой разрядке напря­ женности в Чехословакии .

На следующий день, уже в Праге, Дубчек сообщил нам, что в качестве условия сохранения добрых отношений с СССР в будущем Брежнев потребовал оставить за Биляком и Индрой их партийные должности .

Брежнев и остальные члены советского политбюро поехали с нами на аэродром. Это были официальные проводы, снова с фотографами и операторами. В ожидавшем нас самолете нахо­ дился Франтишек Кригель. 27 августа 1968 года, около двух ча­ сов утра по московскому аремени наш самолет поднялся в воз­ дух. Мы снова молчали, но на этот раз причина была другая .

Каждый думал о том, как встретят ’’московский протокол” дома. И думаю, что предвидения были у всех далеко не розовы­ ми .

Роли, которые нужно было сыграть после прилета, распреде­ лили заранее. Первым публично выступит Свобода, за ним — Дубчек. Утром Черник встретится с правительством, а Смрковский — с парламентом. Дубчек, сразу после прибытия в Прагу, обсудит положение с политбюро, избранным на съезде в Высочанах. А так как после обеда он должен выступить перед народом, нужно подготовить для него текст выступления. И, как и преж­ де, до оккупации, это задание поручается Млинаржу и Шимону .

Мы сидим в самолете и пишем. Это наши последние спокойные часы. Думаю, что эта речь Дубчека была самой значительной из всех, когда-либо мной написанных. Дубчек немного поправил и дополнил ее - сначала на бумаге, а потом и по ходу выступле­ ния. Эта речь Дубчека стала самой известной. Огромную полити­ ческую роль сыграли тогда не только слова, но и сдерживаемые

Дубчеком слезы. Этой речью Дубчеку удалось невозможное:

народ опять поверил, что еще не все потеряно, что еще жива на­ дежда и что Дубчек осуществит ее .

эпилог То, что мне казалось в Кремле возможным, продолжалось в Чехословакии не больше месяца. Уже в начале октября я понял, насколько иллюзорны мои представления и что в действительно­ сти события развернутся совершенно иначе. Стали проявлять­ ся первые симптомы необратимого разложения, раскола дубчековского руководства, причем раскол начался среди тех, чье единство было обязательной предпосылкой успеха реформист­ ской политики, которую сейчас приходилось проводить в рам­ ках компромисса с Москвой .

Единственным успехом реформистов было включение в по­ литбюро (31 августа 1968 г.) нескольких новых членов - се­ мерых из них выбрали в политбюро на XIV чрезвычайном съез­ де КПЧ. За исключением Франтишека Кригеля, все арестованные в день оккупации и увезенные в Москву партийные руководи­ тели также вошли в политбюро. Из четырех, голосовавших ночью 20 августа против осуждения советской интервенции, в политбю­ ро остался только Василь Биляк, и то по прямому указанию Брежнева. По этим же причинам не был отозван с должности се­ кретаря ЦК и Алойиз Индра. Он оставался в Москве по состоя­ нию здоровья, как тогда это объясняли, и его судьба должна бы­ ла решиться позже. В партийном руководстве остались Пиллер, Ленарт и Барбирек, которые 22 августа согласились войти в ’’революционное рабоче-крестьянское правительство”, но среди 24 членов нового политбюро ЦК КПЧ эти люди составляли меньшинство. Вошли в политбюро также Гусак и Свобода .

В сентябре в Прагу приехал московский эмиссар Кузнецов. У него были большие полномочия и по партийной линии. Кузне­ цов сразу же приступил к работе: он переговорил с каждым чле­ ном политбюро в отдельности и, выяснив ситуацию, искусно обострял разногласия, о которых узнавал во время бесед. По­ сле моей встречи с ним и по рассказам других я понял, что главной миссией Кузнецова была разработка рекомендаций для Мо­ сквы, кого в политбюро следовало бы поддержать, а кого как можно быстрее отстранить от должности. Обычно он начинал раз­ говор с комплиментов собеседнику. Встретившись со мной, Куз­ нецов передал мне личный привет от Брежнева и подчеркнул, что товарищ Брежнев высоко оценил мою статью, опубликованную тогда в ’’Руде право”. Йозефа Шпачека он заверил, что его арест 20 августа был грубой ошибкой, что товарищи в Москве весьма сожалеют об этом и что Шпачек пользуется полным доверием Кремля. После такого рода преамбул Кузнецов в непринужден­ ном тоне пытался выяснить, кто какую позицию занимает по конкретным вопросам, связанным с трактовкой ’’московского протокола”. Кузнецов часто задавал провокационные вопросы, незаметно переходил к разговору о том, кто как оценивает от­ дельных членов политбюро —от Дубчека вплоть до Индры .

Моя оценка Индры, да и другие высказывания привели к то­ му, что в блокнотике Кузнецова я оказался среди тех, на кого нельзя рассчитывать. Он спросил, как бы следовало ’’поступить с Индрой”. Я ответил, что, поскольку Индра все еще в Москве, то проблему эту решить не трудно: ему вообще не следует воз­ вращаться в Прагу. Неприветливое лицо Кузнецова стало еще более неподвижным. Он, возможно, счел это намеком на судьбу ряда коммунистических деятелей, которые при Сталине из кремлевской больницы уже не выходили. Я добавил, что Индра мог бы остаться в Москве как представитель Чехословакии в СЭВе, например, и обосновал это предложение так: по-моему, роль Индры в августе исключает его возвращение на политиче­ ский пост в Праге. Об этом я еще в Кремле говорил с Косыги­ ным, и тот не только не возражал, но и согласился со мной. По­ сле этого Кузнецов перестал притворяться любезным и быстро закончил беседу .

Мне кажется, что первым отошел от общей линии Черник — как в разговорах с Кузнецовым, так и во время своих сольных визитов в Москву. Союз с Дубчеком, Смрковским и другими, который Черник заключил в Москве, он уже в сентябре стал ме­ нять за надежду, что Москва поддержит его и при изменившей­ ся расстановке сил. За эту надежду Черник отрекся от меня, за­ тем от Смрковского и, наконец, от Дубчека, объединившись со Штроугалом, который был его личным приятелем, Гусаком и Свободой. Весьма возможно, что Черник рассчитывал стать вме­ сто Дубчека первым секретарем ЦК КПЧ. В апреле 1969 г., ког­ да под нажимом Москвы Дубчек должен был отказаться от должности, он сам выдвинул кандидатуру Черника как своего преемника. Дубчек ни за что не хотел, чтобы эту должность по­ лучил Гусак: он опасался и, как подтвердилось позже, у него были для этого основания, что стремление к власти и другие чер­ ты характера Гусака будут чреваты катастрофическими послед­ ствиями для партии - даже более серьезными, чем оккупация .

Черник, каким бы он ни был слабохарактерным, все же внушал надежду, что рациональная и прагматическая ’’нормализация” не сменится произволом сталинских подонков, которых устранили от власти еще при Новотном .

Во время визитов в Москву Черник прежде всего нарушил со­ глашение руководителей чехословацкой компартии добиваться постепенного вывода советских войск из Чехословакии. В соот­ ветствии с ’’московским протоколом”, чехословацкое руко­ водство должно было настаивать на удалении всех советских ча­ стей. Черник первый согласился с положениями, которые вошли в договор о пребывании советских войск в Чехословакии, подподписанный в октябре 1968 г., фактически узаконившими не ограниченное во времени пребывание 100 тысяч советских сол­ дат на территории Чехословакии .

Эти действия Черника обеспечили ему пребывание на посту председателя правительства до конца января 1970 г., т.е. всего на несколько месяцев после падения Дубчека и исключения из ЦК КПЧ всех, кого он в августе 1968 г. обнимал в Кремле и кому клялся в верности .

Черника тоже принесли в жертву, и его кресло занял его друг Любомир Штроугал. Но до этого Черник —единственный из тех, кого в августе 1968 г. намеревались поставить перед ’’революци­ онным трибуналом”, оплевал демократические реформы Праж­ ской весны и свое участие в их проведении. После исключения Черника из партии весной 1970 г.

у него на время прояснилось сознание, и он в частной беседе сказал:

— Я потерял не только свой пост, но и честь .

Александр Дубчек тоже вначале рассчитывал сохранить свое положение и получить поддержку Москвы. Он не понимал, что Москва окончательно списала его со счетов и что политическая игра, первым ходом которой был визит Кузнецова, началась именно ради замены Дубчека. Я сказал ему об этом в январе 1969 г., но он не хотел этого понять. Он утверждал, что догово­ рился с Москвой и что советские войска уйдут из Чехослова­ кии, как только ему удастся убедить Брежнева в необходимости такого акта, что он продолжает оставаться хозяином положения .

— Если бы некоторые журналисты и те, кто не понимают, что они неприемлемы для Москвы, не мешали бы, говорил тог­ да Дубчек, все давно уже было бы согласовано .

Он говорил это на следующий день после самосожжения Яна Палаха — акта протеста против капитуляции перед оккупанта­ ми. Дубчек действительно верил, что разговоры с Брежневым в московских кулуарах и на охоте в Киеве имеют какое-то значе­ ние. За неделю до этого под давлением Москвы, инспирирован­ ном нажимом Гусака, вынужден был подать в отставку предсе­ датель Национального собрания Йозеф Смрковский. Дубчек еще занимал пост первого секретаря КПЧ, но из его бывших сторон­ ников у руководства остались только Черник, Гусак, Штроугал и Свобода. Среди секретарей ЦК КПЧ уцелел лишь один ре­ формист - Йозеф Шпачек. Кроме него должности секретарей за­ нимали Биляк, Индра, Ленарт и Йозеф Кемпный —весьма пре­ данный Чернику человек. Москве оставалось устранить только самого Дубчека, а он продолжал верить в свою победу. Я не по­ нимал этой веры тогда и не могу понять ее до сих пор. Возмож­ но, тогда все лгали Дубчеку, в первую очередь Брежнев. Но как он мог верить им?

Меня Дубчек списал давно, во время переговоров в Москве, которые состоялись 4 октября 1968 г. Вначале на эти перегово­ ры должна была поехать делегация из четырех человек: Дуб­ чек, Черник, Гусак и я. Меня даже уполномочили подготовить материалы для переговоров. Но накануне отъезда я был исклю­ чен из состава делегации. Дубчек объяснил, что Брежнев настаи­ вает на трехчленной чехословацкой делегации, поскольку с со­ ветской стороны будут тоже трое. Разумеется, я не принял это объяснение всерьез, понимая, что причины моего удаления из делегации заключаются в другом — либо этого потребовал Брежнев, либо Гусак и Черник, либо все они вместе. Чехосло­ вацкая тройка вернулась из Москвы с дополнительными требо­ ваниями оккупантов, которые выходили за рамки так называ­ емого московского протокола. Делегация согласилась с пребы­ ванием советских войск на территории Чехословакии на неогра­ ниченное время, она согласилась также отложить на неограни­ ченный срок созыв съезда КПЧ и приняла к сведению заявление политбюро КПСС, что Программа действий КПЧ - неверная про­ грамма. Кроме того, были согласованы дополнительные удале­ ния из руководства - среди этих жертв был и я .

О том, что Дубчек в Москве продал меня, он сообщил мне только несколько недель спустя. Я же понял это сразу после воз­ вращения делегации из Москвы. Я встретился с Дубчеком на­ едине, и старался убедить его, что целью усиливающегося давле­ ния Москвы является постепенное устранение с руководящих постов всех реформистов, а потому необходимо обдумать аль­ тернативное решение: Дубчек и его люди должны были подать в отставку, назначив таких преемников, которые гарантировали бы сохранение хотя бы минимума реформ и помешали бы на­ ступлению сталинистов и советской агентуры в партии. Только такая мера, говорил я, воспрепятствует распаду партии и превра­ щению ее в организацию, которая и в будущем не будет способ­ на пойти по пути реформ. Биляк не скрывал своего мнения, что половину членов КПЧ следует исключить, и только тогда партию можно будет назвать ’’ленинской” .

Я считал, что единственной возможностью помешать Биляку, Индре, Якешу и другим организаторам ’’революционного ра­ боче-крестьянского правительства” взять все в свои руки — это заменить Дубчека, Шпачека, Шимона и меня людьми, выбранны­ ми Дубчеком. Я предлагал назначить Черника первым секрета­ рем КПЧ, а Штроугала —председателем правительства. Если они займут эти самые высокие посты в государстве, то им удастся удержать Гусака в Братиславе, заручиться поддержкой Москвы и контролировать сталинистов в партии, поскольку и Черник и Штроугал были связаны с прагматистами и в партийном и в го­ сударственном аппарате. Конечно, придется заморозить полити­ ческую реформу на несколько лет, но некоторое время спустя путем чехословацкой ’’кадаризации” можно будет снова дейст­ вовать в духе 1968 года .

Дубчек отклонил мои предложения. Его положение не каза­ лось ему безнадежным. Он отказался подать в отставку, но не уговаривал меня остаться, и я понял, что обо мне с ним говори­ ли в Кремле. Я взял отпуск на две недели и уехал за город, в лес, отсыпался и размышлял на свежем воздухе .

Но оценки мои не изменились. Подписав ’’московский прото­ кол”, руководство КПЧ утратило возможность опираться на сво­ бодную активность народа. Согласившись ’’нормализовать поло­ жение” в стране, руководство КПЧ отреклось от всенародного демократического движения, активизировавшегося до августа 1968 г., когда люди свободно проявляли свою волю. Фактически с конца августа дубчековское руководство занималось исклю­ чительно умиротворением всенародного движения против ок­ купации, стараясь ввести это движение в такое русло, которое не спровоцировало бы нового нажима Москвы и требований ускоренной ’’нормализации”. Можно было рассчитывать лишь на молчаливое соглашение между руководством и народом, что на­ род поймет: многое было принесено в жертву лишь для того, чтобы сохранить силы на будущее .

Однако, рассчитывая на это, необходимо было действительно беречь силы. А для достижения этого следовало сделать то, о чем я говорил Дубчеку. Если же мы поступим иначе, полагал я, то Москва предпримет новые атаки и будет наступать до тех пор, пока не сбросит Дубчека и его людей. Весьма возможно, что для достижения своей цели Кремль мобилизует даже тех, кого от­ странили от политической деятельности в Чехословакии в 60-е годы, и все достигнутое в результате более чем десятилетних уси­ лий реформистов будет уничтожено, а партия станет соответство­ вать представлениям Василя Биляка. Я решил еще раз попытать­ ся повлиять на Дубчека и других, а если это не удастся, уйти со всех должностей, поскольку, оставаясь на них, я все равно не смогу ничего сделать. Возможно, удалось бы удержаться на ме­ сте неделю или месяц, но потом все равно меня устранят, по­ скольку так решила Москва. Но тогда это не только не прине­ сет никакой пользы реформе, а, напротив, нанесет ей еще боль­ ший вред .

В Прагу я вернулся в конце октября. Свои соображения я вы­ сказал Смрковскому, Шпачеку, Шимону и еще раз Дубчеку. Пер­ вые трое по общим вопросам со мной согласились, но оговорили, что их окончательная позиция будет зависеть от решения Дубчека. Если он не подаст в отставку и не выберет нового пер­ вого секретаря, их уход будет лишен всякого смысла. Только Богумил Шимон склонялся к тому, чтобы, как и я, подать в от­ ставку независимо от позиции Дубчека. Дубчек, однако, своего решения не изменил. В начале ноября он откровенно сказал мне, что моя отставка пошла бы на пользу делу и что об этом с ним говорили в Кремле. Он уверял меня, что после ухода в отставку я сохраню свою серьезную роль, поскольку он намерен консуль­ тироваться со мной и в дальнейшем, и его двери открыты для меня днем и ночью, как и двери всех других членов партийного руководства. После этого Дубчек предложил мне пост министра культуры .

Я ответил, что эту должность мне предлагали в августе в со­ ветском посольстве, но я отказался тогда и отказываюсь сейчас .

Любая должность важна для меня постольку, поскольку позво­ лит мне влиять на реализацию демократической реформы. Сей­ час об этом даже речи быть не может, а потому это лишь моя личная проблема, и я намерен вернуться к исследовательской работе. Дубчек не возражал, и на этом мы и порешили .

Последнее поручение, которое я выполнил как секретарь ЦК КПЧ, была подготовка совместно с Йозефом Шпачеком проекта резолюции, в ноябре 1968 г. утвержденной пленарным заседа­ нием ЦК КПЧ. Это было моей последней попыткой определить рамки, в которых сохранилась бы хоть какая-то возможность проводить линию реформ. Я не очень надеялся, что это мне удастся, да и текст резолюции оказался не таким, какой мы со Шпачеком подготовили. Ночью, еще до заседания ЦК КПЧ, Дуб­ чек (возможно, вместе с Черником и Гусаком) полетел в Мо­ скву для консультации с Брежневым. После этого из проекта ре­ золюции были вычеркнуты абзацы, в которых учуяли препят­ ствие признанию обоснованности военной интервенции. Затем в проект резолюции были включены абзацы об опасности ”правого оппортунизма” в рядах КПЧ. Говоря откровенно, мне это уже было безразлично. Я понял, что больше ни на что повлиять не могу .

16 ноября 1968 г. Пленум ЦК КПЧ принял мою отставку. Я ушел со всех занимаемых мною должностей, но продолжал оставаться членом ЦК КПЧ. После этого я присутствовал только на одном заседании ЦК. Это заседание началось 16 января 1969 г .

в день, когда в Праге покончил жизнь самосожжением Ян Па­ лах. Когда об этом стало известно присутствовавшим на плену­ ме членам ЦК, слова попросила Хелена Рашкова — известный врач. Она сказала, что ей стыдно слушать, о чем говорят на пле­ нуме, и, возможно, именно потому, что Палах знал об этом, он решился на столь отчаянный протест. Ее грубо одергивали из за­ ла, мешали говорить. Вилем Новый, который впоследствии, во время ’’нормализации”, вел себя как лакей, выступил с цинич­ ной речью о Палахе. Смерть пражского студента, потрясшая мир, нисколько не взволновала тех, на чьей совести она была .

Перед началом пленарного заседания, на совещании полит­ бюро и секретариата, вдруг появился скрывавшийся прежде в Москве Алойиз Индра. Я почувствовал физическую тошноту .

Все, кого должен был судить ’’революционный трибунал” Индры, за исключением Франтишека Кригеля, сидели рядом с ним .

И делали вид, что ничего, собственно, не произошло. Просто то­ варищ Индра снова вместе с нами. Такую же тошноту я почув­ ствовал на заседании Центрального Комитета, когда некоторые его члены кричали на Хелену Рашкову. Я подумал, что эта ком­ пания, возможно, снова начнет арестовывать и казнить своих же .

Тогда, наверное, Кремль признает, что положение в Чехослова­ кии вернулось к норме .

Больше я на заседания ЦК не ходил - ни в апреле, когда сек­ ретарем ЦК выбрали Гусака, ни в сентябре, когда меня исклю­ чили из ЦК. Но в нем оставались люди, свергнувшие Антонина Новотного, принявшие Программу действий, выбравшие Алек­ сандра Дубчека и меня .

Мог ли я верить, что их политическая позиция во время Праж­ ской весны была искренней? Разве не знал я, что отечески лас­ ковый Антонин Запотоцкий поднял руку за смертный приговор своим многолетним друзьям и товарищам? Нынешние члены ЦК поступают так же и, возможно, это нормально для нашего общества .

Еще до исключения из ЦК я должен был предстать перед Ко­ миссией политбюро. В комиссию входили Ян Пиллер, Эвжен Эр­ бан и Ольдржих Воленик, с которыми я вместе был в политбюро .

Вначале все выглядело как на встрече старых знакомых, не ви­ девшихся некоторое время. Затем Пиллер в весьма светской форме сообщил мнение политбюро, в то время уже гусаковского: товарищи признают, что я не был экстремистом и не придер­ живался правых взглядов; они ценят это и считают, что мне не­ трудно будет удовлетворить их пожелание. На предстоящем пле­ нарном заседании я должен выступить с заявлением, что, во-пер­ вых, отказ поехать на встречу с агрессорами в Варшаву в июле 1968 г. был ошибкой, и, во-вторых, что еще летом того же года я говорил Смрковскому, что его политическая позиция зависит от того, куда ветер дует. Если я выступлю, то останусь членом ЦК КПЧ.

На вопрос, что произойдет, если я откажусь сделать эти за­ явления, Пиллер коротко ответил:

— В таком случае ты членом ЦК оставаться не сможешь .

Я отказался от их предложения. Я сказал им, что мое мнение о встрече в Варшаве полностью противоречит их мнению, а что касается Смрковского, которому я действительно нечто похо­ жее высказал, то я вовсе не думаю, что это главная черта его ха­ рактера. Если я когда-нибудь снова буду вместе с ним в полит­ бюро, и я снова сочту его позицию неверной, то я скажу ему это в глаза, а не выполняя чью-то грязую работу .

— Я предполагал, что ты откажешься, — сказал Пиллер. — Мне это даже нравится. Просто противно наблюдать, как люди меняют кожу. До тебя мы беседовали с Цисаржем, и было про­ сто тошно .

При этом сам Пиллер относился к категории хамелеонов .

— Я рад, — ответил я, —что тебя тошнит от тех, кто меняет кожу. Боюсь, теперь ты себя часто будешь плохо чувствовать .

На этом беседа закончилась. Позже я узнал, что эта тройка представила Центральному Комитету письменную экспертизу, в которой меня называли ’’правым оппортунистом” и предлагали исключить из Центрального Комитета .

Тогда из ЦК были изгнаны все, кто оставался на позициях Пражской весны, в том числе Йозеф Смрковский, клеветой на которого мне предлагалось сохранить свое членство в ЦК .

Смрковский, в молодости пекарь, был старым, еще довоенным коммунистическим деятелем. Он кончил школу Коминтерна в Москве, во время войны был в подполье, причем с 1944 г. был членом подпольного ЦК КПЧ. Во время Пражского восстания (май 1945 г.) он был заместителем председателя Чешского на­ ционального совета, затем, вплоть до 1951 г. —членом партий­ ного руководства и заместителем министра сельского хозяйст­ ва. В 1951 г. он был арестован и приговорен к пожизненному заключению. Из тюрьмы вышел после смерти Сталина в 1955 г .

Реабилитировали Смрковского только в 1963 г., и Новотный снова вернул его на политическую арену. Смрковский стал ми­ нистром, депутатом Национального собрания, а в 1966 г. членом ЦК. Кроме Кригеля, Смрковский был единственным в дубчековском руководстве представителем старой гвардии коммуни­ стических деятелей и воплощал в себе их типичные качества — как положительные, так и отрицательные .

Смрковский был воинствующим политиком. Заняв опреде­ ленную позицию, он ее упорно защищал. У него была склон­ ность к демагогии, характерная для митинговых ораторов и три­ бунов. Он быстро улавливал политическое значение событий и так же быстро принимал решения. Но Смрковский был умудрен жизненным опытом, а потому понимал, что ошибочные решения не следует упрямо защищать, а правильнее во-время изменить их. Поэтому в дебатах он готов был выслушать самые противо­ речивые точки зрения и переубедить его было легче, чем Дубчека. Если Смрковский менял свое мнение, он так же упорно и с такой же страстью защищал новое. По некоторым вопросам Смрковский менял позицию, и в этой его черте сторонники "нормализации” до сих пор видят доказательство бесхарактер­ ности и называют его в пропагандистских брошюрках "двулич­ ным политиком" .

Я совершенно убежден, что некоторые головокружительные перемены во взглядах Смрковского ничего общего с бесхарак­ терностью не имеют. Во всех кризисных ситуациях, когда речь шла не только о карьере, но и о жизни, Смрковский вел себя как принципиальный, стойкий человек. Таким он был в под­ полье во время войны, таким оставался в заключении, так он повел себя в августовские дни 1968 г. В кризисной ситуации Смрковский своей позции не менял и защищал ее так, как поло­ жено убежденному верующему человеку. Пражская весна бы­ ла для Смрковского воплощением его надежд и веры, с созна­ нием этого он защищал ее идеалы. К тому же Пражская весна была последней возможностью Смрковского реализовать себя как политика: в 1968 году ему было уже 57 лет, и он был болен .

Обвинения Смрковского в карьеризме карьеристами ’’нормали­ зованной” КПЧ нельзя охарактеризовать иначе, как одну из под­ лостей в их послужном списке .

В ситуациях не критических Смрковский позволял себе ко­ лебания. Я говорил об этом в связи с заседанием партийного руководства в июне 1968 г. по поводу манифеста ’’Две тысячи слов”. О другом таком случае мне предложили рассказать, что­ бы сохранить членство в ЦК КПЧ. Это произошло до перегово­ ров в Чиерне на Тиссе. Я готовил для обсуждения на политбю­ ро законопроект о Национальном фронте. Этот закон, как я на­ деялся, должен был укрепить позиции чехословацкого политбю­ ро на переговорах с советским. Смрковский обещал поддержать меня, но позже, на заседании, он изменил свою позицию - на не­ го повлияли его советники из кругов радикальной коммуни­ стической интеллигенции. Во время перерыва за ужином я ока­ зался рядом со Смрковским и действительно сказал ему, что его политика определяется направлением ветра. Смрковский знал, что он подвел меня, и, мне думается, чувствовал себя неловко .

Видимо, поэтому ин ответил очень глупо:

- Посмотри на список популярных политиков в сегодняш­ них газетах, —сказал Смрковский. - Я на пятом месте .

Я раздраженно спросил, чем он будет руководствоваться, ког­ да снова запретят печатать в газетах такие списки. Смрковский смолчал. Сидевшие близко слышали нас. Среди них, мне кажет­ ся, был и Пиллер .

Смрковского исключили из руководства одним из первых, так как он открыто выступил против ’’нормализации”. Дубчек, Кригель, Шпачек, Шимон, Славик и я тогда молчали, у каждого, правда, были на это свои причины, но все мы молчали. А ведь речь шла о том, пойдут ли и на этот раз люди без сопротивления, как скот на бойню, позволят ли запрячь себя в старо-новое ярмо тоталитарной диктатуры, или хотя бы взявшие на себя ответ­ ственность и ставшие политическими руководителями народа поднимут голос. В сентябре 1971 г. итальянский коммунисти­ ческий журнал “Vie nuove Giorni” опубликовал интервью с ним, в котором член бывшего дубчековского руководства критико­ вал проводившуюся тогда в Чехословакии политику ’’нормализации”. На этот раз Смрковский не колебался подставить себя под удар - как он не раз поступал в действительно критических ситуациях .

Его авторитет в народе еще больше возрос, но в той же степе­ ни углубилась ненависть властей и усилился полицейский над­ зор. Так продолжалось до самой его смерти. Режим мстил и мертвому Смрковскому — до сих пор на пражском кладбище нет его могилы. Урна с пеплом Смрковского была поставлена в семейную гробницу —и ее украли. Органы государственной без­ опасности сообщили, что она была найдена в туалете (!) скорого поезда Прага —Вена, и сконструировали версию, что Смрковско­ го намеревались в ’’провокационном порядке похоронить в Ав­ стрии”. Полиция вернула урну семье, но запретила захоронить ее на пражском кладбище, поскольку ’’провокация” могла по­ вториться. С пеплом Смрковского поступили так же, как с гробом Яна Палаха, могила которого на Ольшанском кладбище была уничтожена —режим боялся их и мертвых .

Через полгода после исключения из ЦК я был исключен из партии. Это произошло в марте 1970 г. Меня вызвали к Милошу Якешу в Центральную ревизионную комиссию КПЧ. Начиналась жесточайшая чистка, в результате которой из КПЧ выбыла треть членов. Я был одним из первых. Мое дело должно было стать об­ разцом для партийных организаций - директивой, кого и за что исключать. Якеш не принимал участия в слушании. Вместо него присутствовал заместитель председателя контрольной ко­ миссии О. Мандяк .

Час спустя закончился период моей жизни, продолжавшийся почти четверть века. Я не просил выдать мне новый партийный билет, обосновав это несогласием с советской интервенцией в августе 1968 г. и с политикой КПЧ на протяжении последнего года. Коммунистическая партия Чехословакии — это орга­ низация, в которую можно добровольно вступить, но из ко­ торой нельзя выйти по собственному желанию. Гусаковское ру­ ководство не могло допустить, чтобы я сам отказался от парт­ билета, ему нужно было наказать меня исключением .

Текст с обоснованием моего исключения из партии уже был подготовлен. Я отказался подписать его, поскольку формули­ ровки напоминали тирады из речей прокурора на политических процессах 50-х годов. Комиссии понадобился час на то, чтобы вы­ бросить некоторые фразы, изменить другие и составить новый протокол .

После собеседования я зашел в туалет. Минуту спустя туда же вбежал председатель трибунала Мандяк. Увидев меня, он заколе­ бался, но все-таки подошел к соседнему писсуару и приступил к делу .

— У тебя много работы с нами? - спросил я его .

— Нет, сегодня еще только трое, - ответил Мандяк и мы сно­ ва замолчали .

Я уже мог уйти, но намеренно задержался. Я хотел, чтобы Мандяк ушел первым и попрощался. Мне было интересно, произ­ несет ли он официальное приветствие чехословацких коммунис­ тов: ’’Честь труду”.

Мандяк торопился, его ждали, и он нашел компромиссное решение:

— До свиданья, товарищ, - сказал он мне .

Если бы четверть века назад, когда я воодушевленным идеа­ листом вступал в партию, кто-нибудь сказал, каким фарсом за­ кончится мое пребывание в ней, я стал бы его врагом не на жизнь, а на смерть. Четверть века назад я бы считал, что не пере­ живу исключения. А сейчас я просто ощущал конец одного жиз­ ненного этапа и понимал, что начинается новый, возможно - бо­ лее важный. Я даже чувствовал своего рода облегчение .

Еще семь лет я жил в Чехословакии, но уже не в среде приви­ легированных и власть имущих, а в гетто, среди отверженных .

Партия, которой я посвятил почти 25 лет жизни, отвергла меня, не оставив, однако, своим вниманием. Мною занялись те, кому поручены судьбы противников тотальной власти этой партии — работники политической полиции .

Однако эти семь лет - материал для другого рассказа .

Заказы на книгу 3. Млинаржа посылать по адресу

–  –  –



Pages:     | 1 | 2 ||



Похожие работы:

«В.И. Михайленко ЦЕННОСТНЫЕ ОСНОВАНИЯ НОВОГО МИРОВОГО ПОРЯДКА В марте 2014 года завершился длительный период эволюции Ялтинского и ПостЯлтинского мира, который сложился в годы совместной борьбы стран Антифашистской коалиции и стал ит...»

«В. В. КУЧМА ИЗ ИСТОРИИ ВИЗАНТИЙСКОГО ВОЕННОГО ИСКУССТВА НА РУБЕЖЕ IX—X вв. (Структура и численность армейских подразделений) Исторические источники свидетельствуют, что византийское сухопутное войско IX—X вв. делилось на две основные части. Первая была представлена регулярными подразделениями, которые можно отнести к ра...»

«XXVIII ФОРУМ ПРОФЕССИОНАЛОВ ИНДУСТРИИ РАЗВЛЕЧЕНИЙ И ОТДЫХА МЕЖДУНАРОДНЫЙ XVI СМОТР-КОНКУРС "ХРУСТАЛЬНОЕ КОЛЕСО" 2018 ГОДА ОРГАНИЗАТОРЫ ОФИЦИАЛЬНЫЙ ПАРТНЕР ФОРУМА ОТЧЕТ о проведении XXVIII ежегодного Форума Профессионалов индустрии развлечений и отдыха в г. Сочи Каждый год, уже по традиции в конце сентября, черноморское побережье становится пр...»

«26 Этнографическое обозрение № 4, 2010 Paynter 1990 – Paynter R. Afro-Americans in the Massachusetts historical landscape // The politics of the past. P . 49–62. Rosoff 1998 – Rosoff N.B. Integrating n...»

«Трофимова Юлия Александровна ПАРМЕНИД И ДЕМОКРИТ: УЧЕНИЕ О БЫТИИ И УСТОЙЧИВОСТЬ В статье рассматривается трактовка бытия и устойчивости в учениях Парменида и Демокрита. Парменид понимал бытие как единое, неизменное, неподвижное. Для Демокрита бытие это неизменные атомы. Отмечается, чт...»

«ЧТЕНИЯ ПАМЯТИ АЛЕКСЕЯ ИВАНОВИЧА КУРЕНЦОВА A. I. Kurentsov's Annual Memorial Meetings _ 2004 вып. XV УДК 595.782: 591.46 ВЫЕМЧАТОКРЫЛЫЕ МОЛИ ПОДСЕМЕЙСТВА DICHOMERIDINAE (LEPIDOPTERA, GELECHIIDAE): ФУНКЦИОНАЛЬНАЯ МОРФОЛО...»

«Список литературы 1. Мастеница, Е. Н. Философский век. Альманах. Вып. 30. История университетского образования и международные традиции просвещения / отв. ред. Т. В . Артемьева, М. И. Микешин. – СПб., 2005. – Т. 3.– С. 307–314.2. Нагорский, Н....»

«Вестник Томского государственного университета. История. 2016. № 3 (41) УДК 94(47).084.8(470.61) DOI 10.17223/19988613/41/7 Е.Ф. Кринко, А.А. Черкасов "ЛЕДОВЫЕ РЕЙДЫ" СОВЕТСКИХ ДИВЕРСАНТОВ: ДЕЙСТВИЯ ОПЕРАТИВНОЙ ИНЖЕНЕРНОЙ ГРУППЫ И.Г. СТАРИНОВА В ПРИАЗОВЬЕ В НАЧАЛЕ 1942 г. Работа выполнена в рамках реализации Государственного...»

«AMC ИЮНЬ 2016 AMC: ИСТОРИЯ УСПЕХА 2015 (США): AMC – производитель самых рейтинговых сериалов в истории платного телевидения: Бойтесь Ходячих Мертвецов (Fear The Walking Dead) Лучше звоните Солу (Better Call Saul) В пустыне смерти (Int...»

«OIKONOMOS: Journal of Social Market Economy 2(5), 2016 Oikonomos European Research Association Vilnius, Lithuania, 2016 OIKONOMOS: Journal of Social Market Economy (Lithuania) 2(5), 2016 “OIKONOMOS:...»

«НОВОСТИ ИИ. – 2001. – №2-3. ИЗ ИСТОРИИ РАЗВИТИЯ НЕЧЕТКИХ МНОЖЕСТВ И МЯГКИХ ВЫЧИСЛЕНИЙ В РОССИИ В феврале 1991 г. специально к 70-летию профессора Л.Заде почти в самом центре Москве на Пятницкой улице был организован Круглый стол по о...»

«Лачинов Юрий Николаевич канд. экон. наук, профессор АОЧУ ВО "Московский финансово-юридический университет МФЮА" г. Москва НОВАЯ ЭКОНОМИЧЕСКАЯ КЛАССИКА – ВХОЖДЕНИЕ В ИСТОРИЮ ЭКОНОМИЧЕСКИХ УЧЕНИЙ Аннотация: история экономических учений не обладает преемственностью, в некотором ее секторе или (реже) в целостности. Авт...»

«ольга МихЕльСон Из истории российского религиоведения: у истоков научной психологии религии в России (конец XIX — начало XX в.) DOI: http://doi.org/10.22394/2073-7203-2018-36-1-145-170 Olga Mikhelson From the History of Russian Religious Studies: The Origins of the Sc...»

«Серия "Антология мысли" Н. Ф. Федоров Сочинения Часть 1. Философия общего дела Книга доступна в электронной библиотечной системе biblio-online.ru Москва Юрайт 2018 УДК 101 ББК 87.3 Ф33 Автор: Федоров Николай Федорович (1829—1903) — русский философ, основоположник русского космизма. Федоров, Н. Ф.Ф33 Сочинения. В 2 ч...»

«Геннадий Сааков Тимур Танащук Петр Бен Розен узбекская борьба Геннадий Сааков Тимур Танащук Петр Бен Розен КУРАШ УЗБЕКСКАЯ БОРЬБА (Бухарский стиль) Основы борьбы Кураш с иллюстрациями и пояснениями Геленджик УДК 769 ББК 75.71...»

«П сихология Н. Г. Капустина ФОРМИРОВАНИЕ ТОЛЕРАНТНОСТИ В СТРУКТУРЕ ЭТИЧЕСКОГО МИРОВОЗЗРЕНИЯ Н а основе анализа современного состояния проблемы толерантности предлагается ав­ торская система взглядов на процесс ф орм ирования толерантности у детей в возрасте 6 -1 1 лет. Толерантность рассматри...»

«ИЛАКАВИЧУС МАРИНА РИМАНТАСОВНА ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ ФОРМАЛЬНОГО И НЕФОРМАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ ВЗРОСЛЫХ 13.00.01 общая педагогика, история педагогики и образования Диссертация на соискание ученой степени доктора педагогических наук Научный консультант: доктор педагогических наук Якушкина Марина...»

«ПАМЯТИ АКАДЕМИКА В.В. РАДЛОВА В.Н. Кисляков РАДЛОВСКИЙ КРУЖОК ПРИ МАЭ РАН (1918–1930 гг.) 12 мая 1918 г. скончался Василий Васильевич Радлов, академик, выдающийся русский востоковед, тюрколог, лингвист, историк, этног...»

«ского компромисса", а впоследствии осуществившим временный союз ХДП и ИКП с помощью правительства "национальной солидарности". Однако поиск "третьего пути" между Востоком и Западом, т.е. между советским коммунизмом и социал-демократией, не увенчался успехом. В 1980-х гг. партия, вышедшая из правитель...»

«Theory and history of the state; history of doctrines of law and state 5 УДК 340.12 Publishing House ANALITIKA RODIS ( analitikarodis@yandex.ru ) http://publishing-vak.ru/ Правовое регулирование производства оружия в...»

«Базарова Анна Николаевна ИСТОРИКО-КУЛЬТУРНЫЕ ОСОБЕННОСТИ ФОРМИРОВАНИЯ ЛЕКСИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ ЦВЕТООБОЗНАЧЕНИЯ В СОВРЕМЕННОМ КИТАЙСКОМ ЯЗЫКЕ Статья посвящена лексическим особенностям слов-цветонаименований в современном китайском языке. Символика...»







 
2019 www.mash.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.