WWW.MASH.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - онлайн публикации
 

Pages:   || 2 | 3 |

«NIGHTFROST IN PRAGUE Publisher: PROBLEMS OF EASTERN EUROPE P.O. Box 566 Maspeth, New York 11378 U.S.A. Перевод: Лариса Силницкая Редакция: Людмила Алексеева, Борис Шрагин Художник: ...»

-- [ Страница 1 ] --

ZDENEK MLYNR

NIGHTFROST IN PRAGUE

Publisher: PROBLEMS OF EASTERN EUROPE

P.O. Box 566

Maspeth, New York 11378

U.S.A .

Перевод: Лариса Силницкая

Редакция: Людмила Алексеева, Борис Шрагин

Художник: Лев Межберг

Russian translation copyright

by Problems of Eastern Europe

Manufactured in the U.S.A .

Зденек МЛИНАРЖ

ХОЛОДОМ

ВЕЕТ

ОТ КРЕМЛЯ

ВТОРОЕ ИЗДАНИЕ

ПРОБЛЕМЫ ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЫ

PROBLEMS OF EASTERN EUROPE

NEW YORK

СОДЕРЖАНИЕ

Предисловие ко второму изданию

Пролог

Глава I: От Хрущева к Дубчеку

Глава II: Пражская весна среди власть имущих........89 Глава III: Перед судом Кремля

Эпилог

ПРАЖСКАЯ ВЕСНА - ДВАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

(предисловие ко второму изданию) Мои воспоминания были написаны в конце 1977-начале 1978 г., вскоре после эмиграции из Чехословакии в Вену, десять лет спустя после описанных событий. Косные антидемократичес­ кие силы в странах советской сферы влияния, которые, собст­ венно, и осуществили вторжение в Чехословакию, находились тогда на вершине власти .

Я не пессимист, и никогда не верил, что развитие остано­ вится на этой точке или повернет вспять, но тогда положение „реального социализма” представлялось мне в очень мрачных тонах. Если бы тогда мне сказали, что через десять лет центром новой попытки проведения реформ и демократизации системы советского типа станет Москва и что в Праге Гусак и Биляк заговорят о необходимости „нового мышления” и развития демократии, я счел бы это безвкусной шуткой. И все-таки это произошло. Читатель, разумеется, вправе задать мне вопрос, на­ писал бы я сейчас свои воспоминания так, как десять лет назад?

Он вправе был бы спросить меня и о том, как в свете моего чехословацкого опыта я оцениваю перспективы нынешней ре­ формистской политики советского руководства. На эти вопросы я попытаюсь коротко ответить в предисловии ко второму из­ данию моей книги .

Десять лет назад я писал воспоминания о Пражской весне как о завершенном историческом периоде. В настоящее время, однако, выявляется, что хотя речь идет об историческом прош­ лом, Пражская весна не утратила политического значения ни для Чехословакии, ни для других стран советской сферы влияния, в I том числе для СССР. Поэтому не исключено, что если бы я пи­ сал свою книгу сейчас, я уделил бы больше внимания вопросам, актуальным сейчас, т. е. анализу основных программных концеп­ ций коммунистов-реформаторов в период Пражской весны, и меньше —некоторым событиям и людям, которые, как я пола­ гаю сейчас, подробного описания не заслуживают. Не исключе­ но, что я описал бы некоторые события и отдельных людей с уче­ том той роли, которую они могут сыграть в политике сегодня или в недалеком будущем. Десять лет назад такой самоцензуре я себя не подвергал. Я писал о событиях и людях лишь то, что я действительно думал о них, не ставя перед собой вопрос, как это отразится на конфигурации политических сил в будущем .

Мне думается, что такой подход был верным и придает опреде­ ленную цену воспоминаниям и в настоящее время .





Мемуарная литература — это субъективные свидетельские показания. Она не может заменить объективных аналитических исследований, но зато круг ее читателей более широк, потому что именно субъективная оценка событий, ощущений, пережи­ ваний людей в прошлом интересуют людей будущих поколений больше, нежели самые объективные анализы .

Мои воспоминания о Пражской весне, моя оценка этого периода, безусловно, односторонни, поскольку они соответст­ вуют моему личному, а тем самым и одностороннему опыту, что вытекает из той роли, которую я играл, и того поста, кото­ рый я занимал в эти восемь месяцев 1968 г. События, наблюдае­ мые из окна секретариата ЦК КПЧ, давали мне, разумеется, иную картину, нежели та, которая представала перед глазами миллионов людей, ни разу не переступивших порог ЦК. Проис­ ходящее за обитыми дверьми — в Праге или в Москве —отли­ чается от происходящего на улицах. Но, я думаю, эта односто­ ронность, если ее, разумеется, сознают и автор и читатели, имеет познавательное значение. Если такая односторонность повлия­ ла на мою книгу десять лет назад, она неизбежно повлияла бы на нее и в том случае, если бы я писал свои воспоминания сей­ час. Происходившее за обитыми дверьми секретариата —факты, которые не могли бы изменить и истекшие десять лет. И расска­ зывал бы я об этом так, как я рассказал десять лет назад .

Нарисованная мной картина Пражской весны не является собранием положительных героев. Она показывает людей, в П большинстве своем питавших благие намерения, но не добив­ шихся успеха. Они оказались побежденными, и этому пораже­ нию они нередко сами способствовали своими действиями и допущенными ими ошибками. Я думаю, что в этом нет ничего удивительного, в истории много аналогичных примеров. Это, од­ нако, не снимает вины с тех, кто задушил Пражскую весну военным вторжением, нарушив основные нормы международно­ го права, не только нормы человеческой морали. Таковы факты, и не следует о них молчать или приукрашивать их .

Я убежден, что именно сейчас, когда предпринимается но­ вая попытка реформировать систему советского типа, исключи­ тельно важно объективно проанализировать, что же, собственно, произошло в период Пражской весны. Как я уже говорил, мой взгляд на эти события односторонен, он охватывает Пражскую весну в сфере власть имущих, в рядах правящей элиты, если пользоваться социологическими терминами. Однако иллюзии относительно представителей этого слоя могут оказаться особен­ но опасными в ситуации, когда от них-то и ожидают перемен к лучшему .

Тем самым я подхожу ко второму вопросу: к*» ч оцени­ ваю перспективы нынешней горбачевской политики; 1а эту те­ му, разумеется, можно написать отдельную книгу но я ограни­ чусь лишь некоторыми замечаниями .

Попытка провести радикальную реформу системы советс­ кого типа, которую три года назад начал осуществлять М. Горба­ чев, имеет множество сходных черт с чехословацкой попыткой реформы в 1968 г. и в то же время во многом отличается от Пражской весны .

Эти различия столь же велики, сколь велики различия между историческими традициями обоих государств, между их возможностями автаркного развития и между полити­ ческим значением Чехословакии и СССР на международной аре­ не. Но горбачевская политика является исторической реабили­ тацией чехословацкой попытки реформы в 1968 г., независи­ мо от того, что по этому поводу говорит или может сказать Горбачев. Это, однако, не означает, что в Чехословакии Пражс­ кая весна может просто повториться .

Нынешняя советская политика создает благоприятные ус­ ловия для возможной реформы в Чехословакии. Можно сказать, что при Горбачеве не возникла бы угроза военной интервенции Ш за перемены, подобные проводившимся в период Пражской весны.Однако Пражская весна была результатом внутреннего развития чехословацкого общества, она не была стимулирована извне, хотя определенную роль, безусловно, сыграл хрущевский период десталинизации. Но в настоящее время внутренние усло­ вия ЧССР весьма отличны от условий 1968 г., и потому не сле­ дует даже ожидать событий, аналогичных Пражской весне .

В этом введении я не могу дать подробный анализ пере­ мен, произошедших за последние 20 лет в Чехословакии в ре­ зультате „политики нормализации”. Я убежден, что ни управ­ ляемое большинство, ни правящее меньшинство уже не разде­ ляют и не могут разделять ту же надежду на осуществление об­ щих целей и общей мечты, тогда как в 1968 г. большинство че­ хов и словаков, в том числе коммунисты, действительно верили в такую возможность. С одной стороны, этот факт следует оце­ нить положительно: это означает, что будет меньше иллюзий и больше политического реализма. С другой стороны, это соз­ дает атмосферу, в которой никто не хочет ставить на карту уже полученное к настоящему моменту, уже апробированное и ка­ жущееся устойчивым и прочным, ради надежд на обещаемые пе­ ремены. Разумеется, не следует удивляться проявлениям недове­ рия в обществе, большинство которого не имеет иного опыта, кроме приобретенного после 1948 г. (год прихода коммунистов к власти в Чехословакии. — Ред.) и особенно после 1968 г .

В то же время недоверие является фактором, препятствующим возникновению общественной и политической атмосферы, ко ­ торая обусловила то беспрецедентное слияние реформ „сверху” с надеждами „снизу”, что, собственно, представляло собой суть Пражской весны .

Я считаю, что это явление не может повториться в общест­ ве, где большинство членов компартии, обладающей монополь­ ной властью, вступило в нее уже после чистки 1970 г. —не по убеждению в правильности социалистических идеалов, а, глав­ ным образом, по причинам низменным, многие —по карьеристс­ ким соображениям, ради выгод и привилегий. Пражская весна не может повториться в обществе, большинство которого пред­ ставляют поколения, убежденные, что политика — это сфера деятельности всемогущих бюрократических аппаратов, поста­ новления которых приходится выполнять (или обходить) .

IV Всеобщее попрание принципов, в соответствии с которыми лю­ ди вознаграждаются за свой труд в зависимости от его произво­ дительности и квалификации, господство коррупции во всех сферах общественной жизни, цинизм — вместо тех ценностей, которые провозглашает официальная идеология — все это соз­ дает совершенно маразматическую обстановку, в которой не мо­ гут расцвести надежды, вера и вдохновение времен Пражской весны .

Положение, к тому же, усугубляет стремление власть иму­ щих навязать себя как гаранта новой политики реформ. Такого рода попытки ни граждане, ни партийный аппарат не могут рассматривать как путь к серьезным переменам, как начало но­ вого этапа. Не следует искать выхода и в возвращении к власти руководства 1968 г. Не только потому, что многие члены этого руководства уже пенсионеры, а некоторых уже нет в живых, но потому, что люди, не обладавшие достаточными способностями воспрепятствовать произошедшей двадцать лет назад катастро­ фе, вряд ли стали бы наилучшим гарантом политического успеха в нынешнее время .

Выход из положения, таким образом, вынуждены будут найти активные представители тех поколений, которые опреде­ ляют нынешнее положение в Чехословакии, —в области эконо­ мики, политики и культуры. Для них же 1968 г. —история; тог­ да они были детьми. Их взгляд на чехословацкое общество и на мир, их убеждения, их ценности будут определять характер но­ вой попытки изменения экономической и общественно-полити­ ческой системы .

Для успеха этой попытки, однако, необходимо, чтобы 1968 г. перестал быть для них легендой, а для власть имущих пугалом. Этого нельзя добиться без откровенной дискуссии о Пражской весне —не только историков и других специалистов, но и при участии общественности. Каждый, кто интересуется этим, должен иметь возможность прочитать документы того времени, видеть фильмы того времени и ознакомиться с любы­ ми материалами и взглядами времен Пражской весны. Создание необходимых для этого условий уже само по себе явилось бы существенной политической переменой, элементом нового в общественной жизни. Кроме того, право на участие в полити­ ческой жизни страны должны получить все, кто за взгляды, V высказанные в 1968 г., и за действия в период Пражской весны были его лишены, и подверглись преследованиям, и те, кого до сих пор называют за это преступниками. Без такого рода изме­ нений Чехословакия не сможет вылечиться от травмы 1968 г .

Моя книга уже десять лет назад стала вкладом в такого рода обсуждение Пражской весны и продолжает оставаться таковым, хотя мое свидетельство, конечно, субъективно, пред­ взято, основано не только на рациональных рассуждениях, но и на личных переживаниях и эмоциях. Но это свидетельство о важнейших событиях в Чехословакии и вне ее (например, на переговорах в Кремле в августе 1968 г.) .

Я считаю своей обязанностью предостеречь читателя от по­ пыток найти в этой книге нечто другое - например, предсказа­ ние того, что может произойти с горбачевскими попытками осу­ ществить реформу. По-моему, успех или провал этой политики зависит, главным образом, не от факторов, действовавших в период Пражской весны, а от тех, которые отличают советскую ситуацию от чехословацкой .

Прежде всего, Горбачев стремится осуществить реформу системы советского типа „на ее родине”, а не в маленьком госу­ дарстве, которое в значительной степени зависит от внешних влияний и обстоятельств. За спиной СССР 70 лет автаркного раз­ вития, которые продемонстрировали, что хотя содержание по­ литики советского руководства в определенной степени зависит от внешних факторов (например, от войны или „холодной вой­ ны”), однако решающее значение для этой политики имеют внутренние условия и потребности советского общества. Для этого общества в настоящее время нет иной программы, кото­ рая могла бы обеспечить развитие вперед, модернизацию и ди­ намизм, нежели горбачевская программа. Консервативные силы, определяющие судьбу советского блока в 1968 г., в последую­ щие двадцать лет провалились не только при осуществлении внутренней политики, но и во внешней великодержавной поли­ тике —в обоих этих направлениях СССР завел страны Восточной Европы в тупик .

Внутреннее положение в СССР, разумеется, отличается от положения в Чехословакии весьма существенно, поскольку в СССР в связи с традициями этой страны гораздо легче проводить реформы „сверху” без оппозиционного давления „снизу”, без VI требований более широкой демократии, большей автономии для различных групп интересов. Если Дубчек столкнулся с пробле­ мой необходимости регулировать давление „снизу” за плюра­ лизм и за обеспечивающие этот плюрализм институты, против ограничения рамок реформы, то перед Горбачевым стоит совер­ шенно противоположная проблема: как стимулировать нажим „снизу” с требованием реформ и ограничить активность „снизу” за сохранение авторитарной системы в духе национального шо­ винизма и великодержавной гегемонии .

Как может убедиться мой читатель, в 1968 г. я полагал, что экономическая и политическая система, выросшая на основе тоталитарной сталинской диктатуры, в определенных обстоя­ тельствах может привести к кризису и вызвать взрыв недовольст­ ва. Реформировать такую систему постепенно, не вызывая вол­ нений общественности, не легко. Одцако я и сейчас убежден, что это единственно реально возможный путь изменения системы во всех странах советской сферы влияния, в том числе в СССР .

Горбачевская реформа неизбежно будет противоречивым процессом; политики-реформаторы должны будут воевать на два фронта: против консервативных, принципиально антирефор­ мистских сил, и в то же время против тех, кто требует радикаль­ ных мер, которые могут выйти из-под контроля реформаторов .

Мне думается, что Горбачев оказался в такой ситуации уже в нынешнем году. Дальнейшая судьба реформ будет зависеть от того, как он решит стоящие передним проблемы .

Это не единственное сходство с периодом Пражской весны .

Мне, однако, кажется, что внутриполитические предпосылки обеспечения контроля „сверху” над процессом реформы в СССР лучше, чем в Чехословакии в период Пражской весны .

Справедливо было бы возразить, что обеспечение контроля „сверху” над общественным развитием не является и не может быть оптимальной программой в обществе, которое называет себя социалистическим. Я совершенно согласен. Я считаю, одна­ ко, что в настоящий момент речь идет не об оптимальном разви­ тии социализма, а просто о том, как на практике ликвидировать систему, корни которой уходят во времена тоталитарной дикта­ туры Сталина, и заменить ее системой, способной эволюциони­ ровать и обладающей хотя бы элементами демократии. Только потом, если окажется успешным этот первый этап, в Советском УП Союзе может начаться процесс, в ходе которого общество само будет искать пути развития, которые сочтет оптимальными .

Следует иметь в виду, что максимальным результатом ре­ формы в СССР может быть достижение такого уровня демократи­ зации, который соответствует историческим традициям и нынеш­ ним возможностям советского общества. При этом даже успех горбачевских реформ не может автоматически решить проблемы стран Восточной Европы, относящихся к иной, нежели Россия, культурно-политической традиции. В первую очередь, это отно­ сится к Чехословакии .

Чехословацкий затяжной кризис, углубившийся после вторжения 1968 г., невозможно решить, не восстановив связь этой системы с западноевропейской политической традицией, поскольку чешские земли и отчасти Словакия в течение веков развивались именно в контексте этой традиции. Особый путь к социализму — единственно позитивный путь. Он состоит не в праве на народный костюм и фольклор, а в праве самостоятель­ но принимать решение о том, к какой цивилизации данный на­ род относится. В случае Чехословакии такая автономия не мо­ жет быть реализована в условиях навязанной изоляции от Запа­ да. Такая изоляция не имеет ничего общего ни с социализмом, ни с дружественными связями с СССР. Однако ее тяжелее ликви­ дировать в международных условиях, определяющихся кон­ фликтом между Востоком и Западом, между военными блока­ ми Востока и Запада. Ее можно было бы ликвидировать, если бы Восток и Запад были демилитаризованы, если бы в отноше­ ниях между ними преобладали элементы сотрудничества и мир­ ного соревнования .

Возможность перемен в этой области определяет одно из существенных различий между ситуацией Чехословакии в 1968 г .

и СССР в настоящее время. Пражская весна, разумеется, не мог­ ла изменить характер отношений между Востоком и Западом .

Перемены в советской политике являются, однако, переменами в политике одной из сверхдержав. Проводимые в СССР рефор­ мы означают „новое мышление” и во внешней политике, кото­ рое Горбачев рассматривает как один из столпов своей рефор­ мистской концепции. Речь идет о ревизии проводимой в прош­ лом великодержавной советской внешней политики, поскольку при Горбачеве военный конфликт был объявлен неприемлеУШ мой альтернативой решения существующих между Востоком и Западом противоречий .

Эта идея основывается на убеждении, что ядерное оружие массового уничтожения обусловило невозможность победы в войне, поскольку в такой войне не было бы ни победителей, ни побежденных, и она поставила бы под угрозу выживание чело­ вечества. В той мере, в какой советское руководство постепенно, основываясь на этой предпосылке, приходит к дальнейшим вы­ водам (например, о понимании безопасности как взаимной бе­ зопасности; о предпочтительности совместного решения обще­ человеческих проблем современного мира, а не конфликта между двумя политическими системами и т. п.), советская поли­ тика реформ становится элементом перемен не только в СССР и странах советской сферы влияния, но и на международной арене .

Само собой разумеется, что, исходя из опыта Пражской весны, невозможно предсказать, есть ли шансы на успех у тех грандиозных целей, которые сформулированы в горбачевской концепции реформ. В СССР одновременно решаются и иные проблемы, и в конфликт вовлечены совершенно иные общест­ венные силы .

Я лично убежден, что каждый, кто был и продолжает ос­ таваться сторонником программы, выдвинутой КПЧ в период Пражской весны, в настоящее время должен поддержать полити­ ку Горбачева, несмотря на то, что советское руководство пока не проявило достаточного мужества по отношению к Пражской весне, не осудило военное вторжение в Чехословакию в августе 1968 г., не проанализировало критически действий тогдашнего руководства. Такой анализ неизбежно привел бы советских ру­ ководителей к выводу, что подавление Пражской весны танками обусловило подавление в СССР тех сил, которые могли высту­ пить против брежневской застойной политики и раньше, не до­ жидаясь 1985 г., предложить народам СССР иную альтернативу — проведение реформ .

–  –  –

Бонн, 3 мая 1988 .

Зденек Млинарж, занимавший во время Пражской весны поет чле­ на политбюро и секретаря ЦК КПЧ, призвал сегодня чехословацких руководителей сказать правду о Пражской весне 1968 г., л Москву признать военное вторжение в Чехословакию ошибкой .

Это заявление Млинарж, ныне проживающий в Западной Европе, сделал на пресс-конференции в Бонне, созванной партией Зеленых по случаю 20-й годовщины Пражской весны. Он выступил по этому по­ воду также перед депутатами этой партии в Бундестаге .

Млинарж отметил, что нынешние советские реформисты воспри­ няли многие идеи Пражской тесни. в том числе идею о политической демократии как условии успеха экономических реформ. Советские реформисты, по словам Млинаржа, также осознали, что советская система не может существовать в прежнем виде. Однако, сказал он, в Чехословакии Пражскую весну невозможно повторить, потому что эа последующие 20 лет изменились и общество и КПЧ .

Млинарж призвал нынешнее руководство КПЧ прекратить лживые заявления о Пражской весне как об антисоциалистическом и контрре­ волюционном явлении и допустить честную политическую дискуссию .

Млинарж отметил, что нынешнее руководство КПСС не несет непосредственной ответственности эа военное вторжение в Чехосло­ вакию в 1968 г., но это не значит, что оно должно утверждать, что в этом повинна Чехословакия. Он подчеркнул, что военное вторжение было осуществлено не чехословацкими, а советскими танками .

Млинарж призвал СССР заявить, что вторжение в Чехословакию было политической ошибкой, которая не должна повториться. Он указал, что такое заявление продемонстрирует искренность слов генерального секретаря КПСС М.С. Горбачева об общем европейском доме .

Млинарж напомнил, что военное вторжение 1968 г. было траге­ дией не только для Чехословакии, оно положило начало застою в СССР и активизировало его агрессивность в международной политике, что в настоящее время советское руководство осуждает .

Млинарж положительно оценил тот факт, что по истечении 20 лет стали уделять внимание не только советскому военному вторже­ нию. насильственно подавившему реформы в Чехословакии, но и самой сути чехословацких реформ .

На вопрос о Горбачеве, с которым Млинарж учился в МГУ, он ответил, что если бы Горбачев жил в Чехословакии, он не мог бы быть членом КПЧ, так как его исключили бы из партии как ревизио­ ниста, и вынужден был бы работать истопником. Млинарж сказал, что если Горбачеву удастся укрепить свое положение в СССР, то это приведет к изменениям и в Чехословакии, но не к повторению Пражской весны, поскольку в нынешней КПЧ нет активных сторонников реформ и она не пользуется поддержкой народа .

ПРОЛОГ

Мне еще не было шестнадцати, когда весной 1946 г. я всту­ пил в партию. Я принадлежу к поколению коммунистов, кото­ рым в 1948 г., при установлении коммунистической диктатуры, было около двадцати лет. Те, кто к тому моменту был старше, смотрели на вещи иначе: они помнили не только военные годы, но и жизнь в демократическом государстве. При обычных усло­ виях разница между людьми в пять лет не очень значительна. Но если как раз за эти годы происходит мировая война, различие оказывается огромным .

Мое поколение, захваченное бурным развитием событий, ув­ леклось политикой слишком рано, не успев накопить политиче­ ского опыта. Мы знали только войну и оккупированную Чехо­ словакию, но и этот опыт был, скорее, детским. Наше видение мира оказалось поэтому черно-белым: либо —враг, либо - враг врага. Победа может быть за одним или за другим, а третьего не дано. Победа линии, которую мы считали правильной, отож­ дествилась в наших глазах с ликвидацией, уничтожением дру­ гой .

Против врагов мы боролись тогда со всей страстью молодости .

При нашем черно-белом мировосприятии последовательность и радикализм казались самыми важными качествами в политике .

Осторожность родителей, которые оправдывали ею при протек­ торате сотрудничество с оккупантами, нам надоела до смерти .

А если кто и пытался объяснить нам примитивность нашего ра­ дикализма, таких мы считали трусами. Собственный наш опыт нас не научил, что демократия предполагает совершенно иную постановку вопроса, что при демократии победа одной идеи во­ все не должна означать уничтожение всех остальных. Мы были дети войны, но никогда не сражались. Психологию военных лет мы привнесли в первые послевоенные годы, когда, казалось, наступила наша очередь вступить в борьбу .

На вопрос, против кого и за что сражаться, эпоха давала чет­ кий ответ: на стороне тех, кто последовательнее и радикальнее всех выступает против прошлого, кто не трусит, не ищет ком­ промисса с прошлым. Такой силой казался тогда Советский Со­ юз, а такой личностью —Сталин. Сейчас это выглядит абсурдом, но в первые послевоенные годы все было именно так .

В Чехословакии 1945 года поклонение Советскому Союзу и Сталину не противоречило общенародному стремлению к сво­ боде и справедливости. Напротив, оно отождествлялось с этим стремлением, придавало ему конкретность: борьба за социаль­ ную справедливость и равенство людей. Для тех, кто решитель­ но разошелся с прошлым, но ничего толком не знал о советской жизни, Советский Союз был страной сбывшихся надежд. Без корыстных расчетов и помыслов, движимые внутренним убеж­ дением мы пришли в партию, восприняли ее идеологию .

Наши представления о марксизме в те первые годы были весьма туманны, хоть и глотали мы с жадностью бывшие тогда в ходу идеологические снадобья. Статья Сталина ”0 диалекти­ ческом и историческом материализме”, ’’История ВКП(б)”, ’’Коммунистический манифест”, ’’Анти-Дюринг” Энгельса, ’’Го­ сударство и революция” Ленина, ’’Вопросы ленинизма” Стали­ на - таковы были вершины марксистского обучения. Из этих обрывков мы формировали систему своих взглядов, из идеоло­ гических брошюр извлекали свою политическую и человече­ скую позицию .

Почему эта литература оказалась для меня в те времена по­ литической Библией, почему нашла она отзвук в глубинах моей души? Объяснить это я смог только много лет позднее. Мне ду­ мается, что идеология, изложенная в этих брошюрках, порожда­ ет в полуобразованном человеке иллюзию, будто он познал все, овладел закономерностями развития мира и человечества. От него требуется фактически только одно - верить. И чем чело­ век необразованней, чем больше он жаждет знать, тем легче он верит, ибо вера как бы подменяет знание. Меняется внутренний мир, поскольку начинает казаться, будто обретен безошибоч­ ный ориентир; знания по-прежнему нет, но появляется способ­ ность судить —что прогрессивно, а что реакционно, что хорошо, а что вредно для будущего человечества. Не слишком утруждая себя учеными занятиями, человек уже знает наперед, что науч­ но, а что антинаучно. Он сразу поднимается выше несознатель­ ных, которые по-прежнему блуждают в неведении и сомнениях;

б он прозрел. Он. по-прежнему ничего не знает, но считает себя со­ знательным .

Что наличие веры возносит человека над неверующими, это мы слышали не только по поводу коммунистической идеоло­ гии. Христиане тоже считают себя выше язычников и безбожни­ ков. Весь вопрос в том, как верующий, действуя во имя своей веры, поступает с неверующими, насколько сознание собствен­ ного превосходства оправдывает его насильственные действия по отношению к остальным. Вера в коммунистическую идеоло­ гию сталинизма, в которую я, как и десятки тысяч моих совре­ менников, обратился в 1945 г., оправдывала крестовый поход против не веривших в коммунизм .

Большинство именно потому так легко и спонтанно приоб­ щилось к коммунистической вере, что она соответствовала на­ шему сформировавшемуся в годы войны черно-белому полити­ ческому мировоззрению. Были указаны враги, снова опреде­ лилась ясная цель: уничтожить противника (на этот раз —’’как класс”), сделать это радикально, бескомпромиссно, расчистив тем самым путь новому, справедливому обществу (на этот раз коммунистическому, в котором все будут равны, где не будет социальных противоречий и войн, которое принесет счастливое будущее). Нужно только последовательно и энергично бороть­ ся, выиграть ’’последний и решительный бой”, как поется в ’’Ин­ тернационале”. Нас, накопивших, но не израсходовавших в годы войны энергию, эта идеология притягивала как магнит .

До февраля 1948 г. и еще несколько лет после переворота представления моих сверстников о социализме были прими­ тивней и односторонней, чем у старших коммунистов-сталинистов, которые благодаря своему политическому опыту время от времени вносили коррективы в идеологические постулаты своей веры. Но зато в нас было больше самоуверенности, что роднило нас с западноевропейскими маоистами и представите­ лями других течений ’’новых левых” конца 60-х гг.

Мы были сектой и отличались всеми присущими сектам особенностями:

мы были счастливы в кругу единомышленников, мы исповедо­ вали собственные ценности и свою мораль, приверженность ко­ торым постоянно освежала в нас ощущение превосходства по сравнению с неверующими. Когда вера требовала бескорыстия и жертвенности, на нас можно было положиться. Мы добровольно и бесплатно ездили на субботники - в шахты, на строитель­ ство и сельскохозяйственные работы; мы работали по ночам, по воскресеньям, во время каникул и отпусков. Мы не только заседали в парткомах, мы там жили. Небольшой аппарат Ком­ мунистического союза молодежи Чехословакии получал в пер­ вые годы зарплату, которая была намного ниже среднего зара­ ботка рабочих .

Все это мы делали с воодушевлением, и с таким же вооду­ шевлением играли роль статистов в первых спектаклях, разыг­ ранных коммунистической партией. Мы были верными оруже­ носцами этой партии, и партийное руководство умело нас ис­ пользовать, когда в его интересах было, чтобы мы не только поддакивали, но в меру своих возможностей и действовали. Мы еще не заседали в судах и не приговаривали к виселице, но уже одобряли, когда это делала партия. Нашими руками проводи­ лись репрессии иного рода: различные проверки и чистки, в ре­ зультате которых многие противники и критики нашей веры теряли возможность получить образование, найти свое место в жизни или просто заработать себе на хлеб .

Нам казалось вполне естественным, нравственным и справедливым, что политическая власть, опираясь на тотальную диктатуру, защищает и выдвига­ ет именно нас. Это тоже соответствовало нашей морали и нашей вере. И мы так думали, хотя противникам наша вера вовсе не казалась такой уж бескорыстной. Любая критика воспринима­ лась тогда как проявление ’’классовой вражды” к нашей поли­ тической программе, а критикующих мы, учась у наших старших товарищей, подавляли и уничтожали .

В многочисленных дискуссиях в узком кругу коммунистов, а иногда и открыто, когда обсуждался вопрос об ответственно­ сти за преступления 50-х годов, много раз повторялся один и тот же довод: ведь тогда мы действительно верили в партий­ ную идеологию. Это - всего лишь констатация факта, но не по­ могает определению ответственности или конкретной доли ви­ ны за прошлые и настоящие действия партии, членом и актив­ ным проводником политики которой был или продолжает оста­ ваться данный человек. Мы ответственны и за то, во что верим .

Факт моей веры - не оправдание, а признание вины. То, что я искренне верил, конечно, отличает меня от тех, кто поддержи­ вал действия и преступления режима, не веря при этом, что ”с исторической и классовой точки зрения” это полезно и необхо­ димо. Факт моей веры может свидетельствовать, что я не под­ лец, что я не творил зло за деньги или из карьерных соображе­ ний. Все это так. Но это еще не избавляет меня от ответственно­ сти и признания своей вины .

Вспоминая все пережитое, оценивая воздействие на меня веры в Сталина, я вынужден признать, что моя вера, скорее, увеличила вину — хотя бы потому, что я позже других сумел сделать надлежащие выводы, которые подсказывались мне по­ вседневной политической практикой. Ведь мы, молодые, убеж­ денные коммунисты, видели то же, что и другие, видели, но вос­ принимали все иначе. Мы постоянно обнаруживали доказатель­ ства верности нашей позиции, тогда как другие находили в той же действительности множество аргументов против нее .

Моя коммунистическая вера тех лет представляла собой логически замкнутую систему ценностей, в которую не могли проникнуть ни свежий аргумент, ни новая идея, ни накопленный опыт. Я не берусь сейчас решать вопрос, присуще ли это самой марксистской философии в ее неупрощенном виде. Не это пред­ ставляется мне сейчас важным. Важно, что эта герметическая закрытость присуща коммунистической идеологии в том ее ви­ де, в каком мы ее восприняли тогда (а некоторые компартии воспринимают и до сих пор), в каком ею руководствовались в своих повседневных действиях ’’истинно верующие”, ’’созна­ тельные” коммунисты .

Для верующего коммуниста критерием оценки действитель­ ности является лишь то, что усвоенная им идеология считает важным для достижения ею же поставленной цели. Критика, ко­ торая базируется на иных ценностях, не может поколебать его убежденности в верности собственных идей, ибо в глазах верую­ щего коммуниста такая критика ничего общего с его целями не имеет .

Основной ценностью в системе нашей тогдашней коммуни­ стической веры было абстрактное понятие об ’’интересах рабо­ чего класса” ; этому подчинялось все —от экономики до нрав­ ственности. Нравственно то, что служит рабочему классу - так говорил Ленин. Если же кто-то возражал, что та или иная поли­ тическая мера с экономической точки зрения неэффективна, для нас это не имело никакого значения, ибо тотчас же связывалось с буржуазным взглядом на вещи. Та же судьба постигала любое напоминание, что та или иная политическая мера не вяжется с одной из десяти заповедей .

Как же мы тогда судили, что именно ”в интересах рабочего класса”, а что - нет? На основе демократически выраженного мнения большинства рабочих? О, нет! Для убежденных стали­ нистов и этого было бы недостаточно, ибо в их идеологической системе нет места живым рабочим; в ней речь идет лишь о рабо­ чем классе как абстрактном субъекте исторического прогрес­ са. Конкретные живые рабочие могут быть и часто на деле бы­ вают несознательными, неверно понимают свои исторические интересы, отдавая предпочтение сиюминутным выгодам, чему их научил капитализм. Как же тогда на практике проверяет сталинист, каковы подлинные интересы рабочего класса? Опятьтаки при помощи своей идеологии и своей партии, которая, как творец идеологии, является для него единственным представи­ телем и выразителем фундаментальных, исторических интере­ сов рабочего класса .

Пока такой верующий коммунист действует в рамках своей логики, своей системы ценностей, ход его мышления выглядит для других людей, как движения вертящейся в колесе белки. Но и окружающий мир не может повлиять на белку, ибо она от­ делена от него как раз своим вертящимся колесом .

Сознательные коммунисты видели, конечно, те явления дей­ ствительности, которые могли бы серьезно поколебать их веру .

Но в том-то и дело, что в те времена, как бы остро ни ощуща­ лось противоречие между жизнью и верой, это ощущение не под­ рывало веру как таковую. Если бы верующие коммунисты убе­ дились, что все происходящее несовместимо с ’’интересами ра­ бочего класса”, — только тогда они смогли бы вырваться из по­ рочного круга овладевшей ими идеологии .

Но именно поэтому убежденные, искренние сторонники то­ талитарной диктатуры типа сталинской оказались в каком-то смысле более серьезными противниками перемен и исправле­ ний, чем те, кто стал коммунистом из чисто карьерных сообра­ жений. Конъюнктурщики легко приспосабливались к любым официальным требованиям. А ’’сознательным” коммунистам нужно было действительно сначала убедиться в необходимости реформ. Соответственно, и потенциальная роль этих двух групп была разной: конъюнктурщики едва ли могли выступить с иинициативой реформ, поскольку это означало бы взять на се­ бя ответственность, когда еще не было ясно, благоприятно ли это для личной карьеры, когда это могло оказаться рискован­ ным или даже опасным; а ’’сознательные” коммунисты могут, говоря теоретически, выступить как реформаторы, но только вследствие длительного, противоречивого и мучительного кри­ зиса собственных взглядов .

Я состоял в партии 25 лет —с 1946 до исключения в 1970 г .

Из них около двадцати ушло на медленное, болезненное разви­ тие моей мысли. И даже после исключения мне понадобилось еще несколько лет, чтобы дойти до отчетливых выводов .

* * * В сентябре 1950 г., когда в Чехословакии снова запустили на полный ход машину по производству политических процессов

- на этот раз против ведущих деятелей КПЧ, - я уехал учиться в Москву. В те времена все учившиеся в Советском Союзе че­ хословацкие студенты принадлежали к элите коммунистиче­ ской молодежи и имели известный стаж партийной работы .

Волна подозрительности и старание повсеместно разоблачать скрытых ’’классовых врагов и агентов империализма”, повы­ шая при этом собственную ’’идеологическую бдительность”, характерные тогда для Чехословакии, проявлялись и среди че­ хословацких студентов в Москве. Центральный комитет КПЧ в Праге призвал всех коммунистов способствовать разоблаче­ нию ’’преступной банды вредителей” в рядах партии. На этот призыв старались откликнуться, как могли, и мы .

Мое письмо, которое я послал тогда партийной комиссии по расследованию деятельности уже арестованных партийных ру­ ководителей Отты Шлинга и Марии Шверма, ожидала особая участь. Не в то время — тогда оно просто затерялось в партий­ но-полицейских архивах среди тысяч ему подобных, а 26 лет спустя: 1 марта 1973 г. отрывки из этого письма были опубли­ кованы в ’’Руде право”, чтобы заклеймить меня как бесхребет­ ного доносчика, которому и при гусаковском режиме не при­ стало выступать за права человека, а подпись которого под Хартией 77 следует расценить лишь как еще одну попытку рвуще­ гося к власти карьериста .

Тогдашнее мое участие в разоблачении ’’внутрипартийных врагов” не продвинуло моей карьеры. В парниковой атмосфе­ ре молодой, учившейся в Москве партийной элиты разрослась склонность искать ’’вредителей” в самом нашем парнике, а об­ винять мы могли только друг друга. И это было совершенно закономерно. По воцарившейся тогда в Праге логике, вредите­ ля следовало искать на самой высокой ступени партийной лест­ ницы, а парторгом московских студентов из Чехословакии был тогда я .

Вслед за моим, в Прагу полетели письма других ’’сознатель­ ных” коммунистов, в которых указывалось, что ’’партийным вредителем” в среде московских студентов, по всей вероятно­ сти, являюсь я. Товарищи обнаруживали сходство между моими методами работы и методами ’’главного агента империализма” генерального секретаря КПЧ Рудольфа Сланского, который был тогда только что арестован в Праге. В моих высказываниях о советской действительности они усматривали несознательное отношение к Советскому Союзу. Меня отстранили от должности парторга. Я ожидал решения Праги. И я не был одинок: еще не­ скольких, вполне, как и я, добросовестных сталинистов обвини­ ли в подобных же грехах, то есть в несознательном отношении к Советскому Союзу .

Я и сейчас прекрасно помню свою тогдашнюю реакцию. У меня не было сомнений, что, обвиняя меня, мои товарищи дейст­ вовали из таких же соображений, что и я сам, обвиняя других .

Немногих заподозрил я тогда в корыстных мотивах, а большую часть продолжал считать настоящими коммунистами. Почему об­ винили именно меня, я пытался понять, ища причину в себе са­ мом, и нашел даже не одну, а несколько. Я действительно поль­ зовался принятыми тогда в партийной работе методами, но пре­ жде это считалось плюсом. Я перебирал в памяти все, что гово­ рил и думал о Советском Союзе, признавая известные противо­ речия своих мнений требованиям идеологической сознатель­ ности, хотя и видел, что советские будни при непосредственном знакомстве с ними полностью опровергали наши представления о ’’советском человеке”, внушенные нам в Праге .

Я совершенно искренне выступил тогда с самокритикой, признал справедливость многих обвинений, но категорически отказался признаться в антипартийных намерениях. Ожидая ре­ шения из Праги, я совершенно не тревожился и был уверен, что со мной-то ничего не случится, ибо все происходящее лично со мной я воспринимал как ошибку и недоразумение. Не поколе­ бал моего спокойствия и проходивший в те дни в Праге процесс Рудольфа Сланского и других деятелей КПЧ, который завер­ шился смертным приговором одиннадцати обвиняемым. Мне и в голову не приходило, что и те одиннадцать тоже могли быть ’’сознательными” коммунистами, которые и после ареста не утратили уверенности, что все происходящее окажется ’’недо­ разумением” .

Но, в отличие от них, я оказался спасен. В декабре 1952 г.собрание чехословацких студентов в Москве посетили руководи­ тели КПЧ Антонин Запотоцкий и Вилиам Широкий, чтобы поло­ жить конец кампании по ’’разоблачению внутрипартийных вра­ гов”. Запотоцкий вслух зачитал письма, которые мы слали из Москвы в ЦК КПЧ; он поочередно просил встать авторов этих писем и внимательно их разглядывал. Потом он произнес корот­ кую речь. Писать такие письма, сказал Запотоцкий, может каж­ дый. Партия послала нас в СССР учиться не этому. Мы должны доверять друг другу, отбросить взаимную подозрительность и приняться за серьезную учебу. Он рассказал нам, как пристра­ ивал к своему дому комнату, но никак не мог рассчитать, как сделать потолок, чтобы он не рухнул. Он говорил о том, что пар­ тии нужны люди, которые знают свое дело, ибо на политической болтовне потолки строек социализма держаться не могут. На­ ша задача — получить образование, выучиться делу. Насчет на­ ших взаимных обвинений в несознательном отношении к Совет­ скому Союзу Запотоцкий сказал: вы живете здесь и, конечно, понимаете, что наш народ никогда бы не пожелал жить в таких условиях. Так не создавайте конфликтов, когда говорите об этом друг другу, а постарайтесь это понять и разумно объяснить .

Надо покончить с разоблачениями, сказал Запотоцкий в заключение. Перестаньте писать в Прагу. Нет никаких оснований кого-либо за что-либо наказывать. Так думает и товарищ Гот­ вальд .

Личный мой опыт как будто бы подтвердил таким образом правоту моей партийной веры. Все было расследовано справед­ ливо и обернулось недоразумением. Еще долго после этого я не верил, что Запотоцкий, который в этом случае сыграл самую положительную роль, мог, будучи одним из членов партийного руководства, согласиться на казнь своих долголетних сотрудни­ ков и друзей, не располагая неопровержимыми доказательства­ ми их виновности. Лишь много лет позднее я узнал, что всего за месяц до беседы с нами в Москве тот же Запотоцкий голосо­ вал за одиннадцать смертных приговоров, великолепно пони­ мая, что процесс против ’’заговорщического центра во главе с Рудольфом Сланским” сфабрикован по приказу Сталина, проти­ виться которому невозможно. А за год до этого тот же Запотоц­ кий пригласил к себе Сланского на вечер, зная заранее, что Сланского арестуют.

И когда Сланский уже надевал пальто, Запотоц­ кий лично позвонил офицеру полиции, ответственному за аре­ сты, и, как было договорено заранее, сказал:

- Он выходит .

Не сомневаюсь, что Запотоцкому была намного милее роль отеческого наставника студентов-фанатиков, чем полицейской ищейки и самозванного судьи. Однако он был способен и на то и на другое .

Много позже я понял, почему в 1952 г. все сошло для меня так удачно. Я был подающим надежды молодым коммунистом, а потому высокое партийное руководство решило уберечь ме­ ня и других, таких же, как я, от последствий собственной по­ литики. Подрастающему поколению лишь много позже предсто­ яло разделиться на обвинителей и обвиняемых, и лишь будущее было призвано решать судьбу каждого. Но в тот момент это бы­ ло преждевременным, для партии ненужным; тогда мы лишь разучивали роли, до которых не доросли. Мой опыт времен ста­ линского террора оказался исключителен: проводники этого террора смотрели на меня как на подающую надежду смену. И мои тогдашние переживания решительно отличались не только от того, что перенесли жертвы террора, но и большинство насе­ ления Чехословакии, которое, склонив голову, надеялось както выжить. Мне тогда еще предстояло понять, какое это было время для моего народа .

Сомнения в непогрешимости исповедуемой идеологии назревали больше от знакомства с советской действительностью, чем под влиянием событий в самой Чехословакии .

Шокировал тогда, как продолжает шокировать до сих пор большинство приезжающих в Советский Союз с Запада, низкий материальный уровень, нищета и отсталость цивилизации, се­ рость советских будней. Москва представала перед нами как огромная деревня с деревянными домиками. Недоставало еды .

Через пять лет после войны люди все еще донашивали старую военную форму, а большинство семей ютилось в одной комнате;

вместо туалетов, в которых есть спуск для воды, пользовались нужниками; в общежитиях и на улицах люди сморкались в ру­ ку; в толпе обчищали карманы; на улицах лежали пьяные, че­ рез которых прохожие переступали спокойно и равнодушно, да­ же не поинтересовавшись, жив ли человек, и т.д. и т.п .

Но все это можно было объяснить. Мы знали заранее, что мы едем не в потребительский рай. Тогда, через пять лет после вой­ ны, материального благополучия не было ни в одной европей­ ской стране. Нищету тогдашней России мы объясняли военной разрухой. А в способности населения переносить материальные невзгоды мы находили подтверждение силы ’’нового советско­ го человека”. Явная культурная отсталость страны выглядела в наших глазах всего лишь следствием страшной отсталости цар­ ской России .

Все эти негативные моменты не подрывали нашу непоколеби­ мую верность сталинизму. Нашу веру подтачивало прежде все­ го отсутствие позитивного, отсутствие в советской жизни имен­ но тех ценностей, которые утверждались самой этой верой как необходимые предпосылки победы коммунизма .

Основной чертой характера нового человека, ’’строителя ком­ мунизма” мы считали вовлеченность в общественные дела. Нам представлялось само собой разумеющимся определять свою лич­ ную судьбу великими целями, подчинять ее ’’историческому им­ перативу” и ’’интересам рабочего класса”. Но советские люди, с которыми мы встречались, всячески старались отгородить свою личную жизнь от политики. Они, конечно, отдавали дань общест­ венным требованиям, принимая предписанную сверху ’’полити­ ческую позицию”, а потом предавались личным заботам, совер­ шенно абстрагируясь от всего остального. Для нас было нормой придерживаться тех же убеждений и в общественной, и в личной жизни; у советских людей это было иначе .

Во время моей учебы в Москве большинство советских сту­ дентов составляли демобилизованные военные. Поэтому тогдаш­ няя студенческая среда существенно отличалась от обычной —по возрасту, социальному составу и опыту. Одной из привычек фронтовых солдат была водка. В общежитиях пили по самым различным поводам — от семейных до государственных годов­ щин. Но чаще всего поводом было просто наличие бутылки .

Стакан - это норма; его выпивали залпом; так выпивка только начиналась. Мы, неопытные зайцы, сразу же напивались в доску. Позже и мы приучились, уравнявшись с прожженными фронтовиками. И только после этого я понял, какую роль в жизни советского человека играет водка: она позволяет хоть на время забыть о действительности, создает иллюзию свободы .

Нормальное, открытое человеческое общение начиналось толь­ ко под воздействием алкоголя .

Все, что происходило в комнате общежития, где я жил с ше­ стью бывшими фронтовиками, имело символический, ритуаль­ ный характер. На стене висел портрет Сталина, который вычер­ чивал на карте СССР, где-то в степях Поволжья лесозащитные полосы как зримые черты коммунистического будущего. Но когда на стол ставилась водка, этот плакат поворачивали к сте­ не, а к обратной стороне была приклеена фривольная картинка дореволюционных времен. Двери закрывали, но зато на несколь­ ко часов размыкались души, и мои соседи, отбросив лицемерие, начинали заплетающимися языками высказывать нечто более осмысленное .

Именно в такой обстановке я услышал истории времен вой­ ны, которые полностью противоречили моим представлениям о Советской армии, сформировавшимся еще в Праге по совет­ ским кинофильмам и литературе. Я понимал, что, если я начал бы высказывать перед этими людьми свои взгляды, то выгля­ дел бы в их глазах не революционером, а идиотом вроде Бигле­ ра из ’’Бравого солдата Швейка”. Один из моих собутыльников рассказал, как в его селе на Украине надеялись, что после при­ хода немцев распустят колхозы, землю передадут крестьянам, и тогда наступит рай. Но немцы деревню сожгли, а многих колхозников расстреляли. Оставшиеся в живых убежали в лес и создали там партизанский отряд во главе с парторгом. Воева­ ли мужественно, не щадя жизни, поняв, что на рай рассчитывать не приходится .

Еще чаще под воздействием водки начиналось самобичева­ ние. Презрение к собственной слабости, жалость к себе в соче­ тании с сознанием своего бессилия изменить то, за что сами се­ бя презирали —все это, известное нам по русской классической литературе и казавшееся давно отошедшим в прошлое вместе с дореволюционной Россией, внезапно всплыло на поверхность как фундаментальные и мучительные проблемы жизни и мышле­ ния молодых советских студентов. Классические вопросы рус­ ских пьяниц —”Ты меня уважаешь?”, ’’Человек ли я?” - повто­ рялись и повторялись в самых разных вариантах, но никто не намеревался отвечать словами Горького: ’’Человек - это звучит гордо!” ”Я свинья, ну, скажи, что я свинья”, —плачет у меня на груди пьяный партийный активист, который только что проголосовал на собрании за исключение из университета товарища, поспорив­ шего, что пробежит по коридору общежития в одних трусах и выигравшего спор. При московском пуританстве тех времен это было равно тому, как если бы он показался людям голым. А мой кающийся большевик не успокаивался, пока я не согла­ шусь, что он, действительно, свинья .

Хоть и я был отнюдь не трезв, все-таки у меня достало сообра­ жения спросить, почему именно от меня требовалось подтвер­ ждение, что он свинья .

— Потому что ты - не свинья, и ты это знаешь, - был ответ .

Я пытался его уверить, что вовсе не считаю справедливым ис­ ключение студента из университета за то, что он бегал в трусах, хотя бы потому, что у нас к этому отнеслись бы как к совершен­ но нормальному .

— Глупости, — перебил он меня, —не в этом дело. Главное, ты читаешь Ленина, сам читаешь, добровольно, потому что ве­ ришь .

Конфликт был глубже, чем мне казалось. Но, покаявшись, он лег спать, к утру ему полегчало и, если я не ошибаюсь, до конца наших совместных занятий он вел себя по-прежнему, а после окончания университета стал военным прокурором. Возможно, и сейчас, напившись после очередного процесса, он принимается к кому-то приставать, чтобы подтвердили - да, он свинья. И вряд ли он догадывается, что его пьяные высказывания подорва­ ли во мне веру, которую он так уважал .

Изучая работы Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина, мы иска­ ли ответы на важные для нас лично вопросы. Для советских же студентов это была всего лишь обязательная литература. Гото­ вясь к экзамену по марксизму-ленинизму, большинство заучи­ вало отрывки из первоисточников наизусть. Экзаменаторы не могли поймать их на неточности формулировок - о большем ни­ кто не заботился. Советские студенты умели, как и мы, ’’вер­ но, с марксистской точки зрения” рассуждать о предметах, о ко­ торых они не имели ни малейшего понятия. Но если наши рас­ суждения опирались хотя бы на веру в ’’правильность” воспри­ нятых нами догм, то для большинства советских студентов они были всего лишь привычными схемами, которые никак не со­ относились с убеждениями. Собственного мнения у них чаще всего вообще не было, поскольку проблемы, о которых шла речь, - проблемы политические и идеологические, - их абсо­ лютно не интересовали. Они жили другими интересами, в совер­ шенно иных плоскостях мышления и ценностей .

Пробыв пять лет в Москве, я убедился, что для проникнове­ ния во внутренний мир советских людей гораздо полезнее чи­ тать Толстого, Достоевского, Чехова и Гоголя, чем все эти пух­ лые сочинения социалистических реалистов; что действительно положительные качества этих людей коренятся в системе старых ценностей, а вовсе не вырастают из советского настоящего. По­ следствия нового воспитания, в основном, отрицательны, а их общим знаменателем оказывается шизофреническое раздвоение на жизнь общественную, официальную, ритуально оформленную, где правят догмы ’’марксизма-ленинизма”, и личную жизнь, где господствуют традиционные ценности .

И все же в 50-е годы без труда можно было найти точку пе­ ресечения подлинных убеждений советских людей с официаль­ ной идеологией ’’советского патриотизма”. Советские люди искренне верили, что за границей, в капиталистических государ­ ствах, трудящиеся живут намного хуже их —даже в материаль­ ном, потребительском смысле слова. Эта вера обусловливалась полным незнанием того, что же действительно происходит в окружающем мире .

Как-то ночью меня разбудили студенты из соседней комнаты, чтобы я рассудил их спор. Спорили они о том, какие дома в че­ хословацких деревнях - каменные, деревянные или глиняные, с черепичными крышами, с соломенными или из дранки. Быв­ ший фронтовик, который был в Чехословакии, уверял, что до­ ма там каменные с черепичными крышами. Студент из колхо­ за, который, кроме своей деревни, ничего не видел, этому не верил. Остальные о том, как выглядят дома в чехословацкой де­ ревне, понятия вообще не имели. В комнате было около десяти человек в возрасте от двадцати до тридцати лет. Я подтвердил слова бывшего солдата, видевшего это чудо собственными гла­ зами. Дебаты кончились, но по лицу студента из колхоза я ви­ дел, что он все еще сомневается. Вероятно, он заподозрил меня в национальном чванстве .

С таким кругозором легко было соотносить свои подлин­ ные убеждения с официальной идеологией и пропагандой, кото­ рые постоянно твердили, что СССР —это образец для всего ми­ ра. Но даже и более образованные, обладавшие более конкрет­ ными и точными знаниями, верили в особую миссию своей стра­ ны; традиционный русский мессианизм образовывал какой-то странный сплав с официальным советским мессианизмом. Он исходил из убеждения, что ценой огромных жертв, принесенных в годы войны, Советский Союз решил судьбу человечества, а потому все другие государства обязаны относиться к нему поособому. Любую критику Советского Союза советские люди воспринимали как оскорбление памяти погибших. В этом они оказывались заодно с правительством, как бы ни относились к нему критически в других вопросах .

Официальная идеология находила отклик в советских людях еще и потому, что поддерживала традиционный для России фа­ тализм. Мы воспринимали идеологию марксизма и, в частности, ее идею о детерминированности общественного развития как предпосылку радикальной активности. Опираясь на нее, мы стре­ мились перестроить общество, слишком легко увязывая свой активизм с примитивной, почти обывательской упрощенностью марксистско-ленинского мировосприятия: от судьбы, де, не уйдешь. В будничной рутине жизни эта философия открывала просторы для пассивного приспособленчества к бюрократиче­ ской системе советского типа. Эта философия, не официально, конечно, выражалась советским человеком в таких афоризмах, как ’’ничего не поделаешь”, ”не нашего это ума дело” или ’’на­ верху виднее”. То, что риторически преподносилось как итог действия сознательного коллектива, сознательного подчинения индивидуумов общественным интересам, сознательной дисцип­ линированности ’’нового советского человека”, обнаруживалось перед нами как плод фаталистического мировоззрения; грани­ цы активности отдельного человека предполагались предопре­ деленными заранее, а власть считалась мудрее простого наро­ да .

В Москве мы сталкивались не только с реальными советски­ ми людьми, но и с советскими учреждениями, с бюрократиче­ ской машиной советского государства. С этой машиной невоз­ можно было не столкнуться независимо от того, какой специаль­ ности обучались. А поскольку я учился на юридическом фа­ культете, мне удалось увидеть больше, чем другим; в ходе за­ нятий я должен был провести несколько месяцев непосредствен­ но в государственном аппарате СССР .

И все-таки, проучившись пять лет в Советском Союзе, я так и не смог понять масштабы и формы сталинского политическо­ го террора. Мне, как и другим чешским студентам, казалось, что массовый террор —дело прошлого, что это —история. Веро­ ятно, иллюзия подкреплялась тем, что окружавшие нас совре­ менники и особенно университетская молодежь сами террора избежали. Его жертвами были знакомые, а иногда и родственни­ ки моих однокурсников, но это было поколение отцов, а иногда идедов .

Тогдашняя советская молодежь сама часто не сознавала, как глубоко и трагически отразился на ней сталинский террор. Один из моих сокурсников пришел в университет сразу со школьной скамьи. Он был активным комсомольцем и принадлежал к тем немногим, кто еще не растратил истинной веры. На семинарах по марксизму-ленинизму он горячо и убежденно декламировал хо­ дячие обличения троцкистов, агентов империализма и других уклонистов. Во время хрущевской оттепели ему неожиданно вручили документы о реабилитации родителей, которые были осуждены за троцкизм и погибли в лагерях. Только тогда он узнал, что был усыновлен четой партийных функционеров и вырос в чужой семье. Эта внезапная травма привела к серьезному пси­ хическому расстройству .

Будучи стажером прокуратуры, я не раз присутствовал на допросах в московских тюрьмах —в том числе и в Лефортово .

Мне и в голову не приходило думать о тех ужасах, которые тво­ рились в другом крыле той же тюрьмы, засвидетельствованных впоследствии Солженицыным. Сама по себе Лефортовская тюрьма устрашает, напоминая казематы и застенки прошлых ве­ ков. Но то, что я там наблюдал, было нормальным расследова­ нием уголовных преступлений. Уголовники не выглядели невин­ но униженными жертвами несправедливости. Уголовники в Со­ ветском Союзе крайне жестоки, и милиционеры, которым при­ шлось с ними сталкиваться, часто были украшены шрамами — следами ножей и перестрелок. Я встречался именно с этой ча­ стью аппарата милиции, не имея никакого понятия о политиче­ ском ГУЛаг’е .

Проблематика антигосударственных, то есть политических преступлений на юридическом факультете едва затрагивалась, ибо одним из исходных пунктов советского права было урав­ нение неугодной властям политической деятельности с уголов­ щиной. В те годы это было аксиомой и для преподавателей, и для студентов юридического факультета Московского универ­ ситета .

Помню, как на семинаре об антигосударственной деятельно­ сти я напугал своим вопросом руководившего этим семинаром доцента. Я тогда сказал, что в случае антигосударственных пре­ ступлений принцип презумпции невиновности не действителен, ссылаясь на пример пражских политических процессов: внача­ ле действия и позиция обвиняемых определялись с политиче­ ской точки зрения как классово враждебные, и только потом, исходя из этих политических обвинений, их квалифицировали органы юстиции .

Так было в Праге, и тут трудно было что-либо возразить. Я, как искренний, убежденный сталинист, считал такой порядок справедливым. При диктатуре пролетариата юстиция — это ’’во­ ля рабочего класса, возведенная в закон”. Так писали в совет­ ских учебниках. Проводником воли рабочего класса является коммунистическая партия, а, следовательно, если руководящие партийные органы расценивают определенные действия как вра­ ждебные рабочему классу и рабочему государству, то так же они должны быть воспринимаемы и органами юстиции .

Руководитель семинара, конечно, прекрасно знал, как обсто­ яло дело с принципом презумпции невиновности на политиче­ ских процессах. Но согласиться с моими рассуждениями он не мог, сам рискуя получить большой нагоняй. Действительность была именно такой, как я говорил, но признаваться в этом от­ крыто не полагалось ни в коем случае. ’’Почему не назвать вещи своими именами?” —горячился я. Опытный доцент выкрутился, посоветовав мне перенести обсуждение возникшей проблемы на семинар по марксизму-ленинизму. Однако ни на его, ни на ка­ ком-либо другом семинаре к этой теме больше никто не возвра­ щался .

Только позже, на одном из этапов своего высвобождения из заколдованного круга сталинской коммунистической веры, я осознал, что занятия на юридическом факультете Московского университета не имели ничего общего с изучением права и его роли в человеческом обществе. Сталинская, как, впрочем, и современная советская юридическая наука признают лишь один критерий правосудия: правосудие - это то, что государство (вернее, государственные органы, формально наделенные соот­ ветствующими полномочиями) сочтут правосудием. По зако­ нам такой ’’марксистско-ленинской науки”, нюрнбергские на­ цистские законы - тоже система права, но только буржуазного, империалистического, фашистского. Эта наука не расценивает нацистские законы как попрание права, но лишь как выраже­ ние классовых и расистских концепций ’’буржуазии”. Подоб­ ная трактовка приводит к выводу, что неприемлема лишь клас­ совая направленность нюрнбергских законов. Но если бы их на­ правленность была иной, если бы они защищали ’’интересы ра­ бочего класса”, тогда бы и никаких оснований для критики не осталось. Согласно этой логике, феодальное ’’право первой но­ чи” — это тоже право, которое, однако, заслуживает порица­ ния, поскольку служило интересам эксплуататоров. Идея, что само это ’’право” противоправно, что в любом его применении оно лишь закрепляет насилие, даже если бы, допустим, преду­ сматривалось ’’право” всех членов рабочего совета переспать с дочерью фабриканта, что оно искажает человеческие отношения, превращает одного человека в объект произвола другого, лишая его неотчуждаемой роли правового субъекта — даже намеки на такую идею в советской правовой теории элиминированы пол­ ностью. В этом пункте сталинские и фашистские юристы, если бы они абстрагировались от ’’классового содержания” правовых норм, могли бы прекрасно сойтись .

Юридические факультеты советских университетов не науча­ ют студентов мыслить в категориях права. Они готовят ’’спе­ циалистов по юриспруденции”, которым надлежит запомнить, что предписывается властью в том или ином случае, как в том или ином случае надлежит действовать, а что запрещено. Они знают десятки законов и постановлений и обучены находить дру­ гие законы и постановления, которые им непосредственно неиз­ вестны. Они, иначе говоря, квалифицированные бюрократы .

В отличие от неквалифицированных бюрократов, ’’специалисты по юриспруденции” знают, по крайней мере, что они могут по­ зволить себе в обращении с управляемыми, а чего не могут. Они усвоили границу, за которую их личный произвол не должен переходить без предварительного благословения властей, без со­ ответствующего закона, который объявлен ’’правовой нормой” .

При тотальном господстве бюрократии это уже не мало, а для управляемых и немаловажно .

За те пять лет, которые я потратил, чтобы стать ’’специали­ стом по юриспруденции”, то есть квалифицированным, по со­ ветским понятиям, бюрократом, я имел возможность узнать, что дозволено в различных областях советской жизни, а что, напро­ тив, возбраняется. В этом зеркале, пусть и кривом, все более от­ четливо проступали очертания жизни в колхозах и на фабриках, семейные и имущественные отношения советских граждан, мир правительственных учреждений и гражданских истцов. В резуль­ тате у меня получилось довольно полное представление о систе­ ме бюрократического управления советским обществом .

В каком-то смысле это знание меня глубоко впечатлило. Все было довольно-таки хорошо продумано и отрегулировано в под­ робностях. Множество вопросов, которые до отъезда в Москву были мне неясны, как, например, должна при социализме ре­ шаться та или иная проблема бытовых отношений; как должны регулироваться производственные процессы и разные другие ви­ ды деятельности - все эти вопросы, на которые не было ответа в сочинениях Ленина и Сталина советская действительность, казалось, решила. Многое в этих решениях представлялось мне тогда крайне удачным. И я надеялся, что, возвратившись домой с советским опытом, смогу действовать ”в интересах рабочего класса”. С другой стороны, многое из найденного мной в Совет­ ском Союзе вовсе не представлялось мне идеалом, который сле­ довало бы переносить в Чехословакию .

Наша коммунистическая вера, какой бы сталинизации она ни подверглась, резко расходилась с главной тенденцией советских будней — в мелочной бюрократической регламентации малей­ шей общественной инициативы. Психологически мы оставались радикалами и были очень далеки от установок бюрократиче­ ского консерватизма. Нам удалось с помощью идеологических софизмов убедить себя, что в отдельных случаях даже бюрокра­ тия может быть революционной, если поставлена на службу ’’интересов рабочего класса”. Но всему есть предел .

Наши советские товарищи были похожи больше на персона­ жей чеховских рассказов, чем на героев ’’Молодой гвардии” Фа­ деева. А многие бюрократы, с которыми мы сталкивались в СССР ежедневно, казалось, прямо вышли из гоголевского ’’Ре­ визора” и ничем не напоминали деятелей, воспитанных на работе Ленина ’’Государство и революция”. Ни о каком самоуправле­ нии снизу, которое было одним из самых главных догматов на­ шей идеологической веры, не было и речи. Чванство советских бюрократов, их пренебрежение к стоящим в бесконечных оче­ редях за какими-то жалкими ’’бумажками” просителям, их бес­ культурье, бездарность и высокомерие — всего этого мы в Че­ хословакии никогда в жизни не видели .

Зимой 1954 г., когда я учился уже на последнем курсе, мне довелось проходить практику в московской городской проку­ ратуре. Один день в неделю предназначался для разбора ’’жа­ лоб трудящихся”. Люди сотнями толклись в прокуратуре, что­ бы рассказать о своих личных трудностях с законом. Дежурный прокурор выслушивал жалобу и немедленно выносил решение;

на каждый казус он затрачивал минут 5-10. ’’Новые советские люди”, ’’творцы истории” стояли в коридорах с шапками в ру­ ках, чтобы, заикаясь от почтительного страха, рассказать проку­ рору о допущенных по отношению к ним несправедливостях .

Прокурор сидел при этом за массивным письменным столом, что-то еще писал, слушал в пол-слуха и в 99 случаях из ста на­ ходил жалобу необоснованной. Старики-рабочие, изможденные трудом деревенские бабы будто сходили с экрана кинофильмов 06 Октябрьской революции, но только не поднимали кулаков и не угрожали. Они робко ждали приговора господ, как две кап­ ли воды похожих на героев знаменитой гоголевской комедии .

Осенью 1954 г. я переехал в открытое с помпой новое здание Московского университета на Ленинских горах. До этого я жил в университетском общежитии на Стромынке, которое при Пет­ ре Великом было казармой Преображенского полка. При совет­ ской власти над ней достроили новые этажи. Всего общежитие вмещало 10.000 студентов. В каждой комнате помещалось от 7 до 15 человек; на каждом этаже, где проживало по несколько сот студентов, был один общий туалет с умывальниками и од­ на общая кухня. Кроме того, на дворе была построена общая русская баня. А новое университетское общежитие сияло ве­ ликолепием: у каждого студента была небольшая современная комната с туалетом и душем на двоих. Даже нам это представ­ лялось совершенно современным жильем, а для большинства на­ ших советских товарищей новое общежитие было, вероятно, са­ мым комфортабельным помещением, в котором им довелось когда-либо жить .

В то время я стал стажером при прокуратуре города Москвы .

В один из приемных дней туда пришла делегация от колхоза, который находился в двадцати километрах от нового здания университета. Оказалось, что перед открытием нового универ­ ситетского здания несколько деревень в округе отключили от электросети: мощности электростанции было недостаточно. За­ тем прошел год, а деревни все еще оставались без электричест­ ва, хотя им обещали, что их отключают лишь на некоторое вре­ мя .

— Закона, по которому вам обязаны включить электричест­ во, — объяснил им прокурор, —не существует. В конституции не записано, что вы имеете право на электричество. Это зависит от экономических возможностей. Закон в вашем случае не нару­ шен, а потому прокуратура в это дело вмешиваться не будет .

Просители пытались объяснить, что они уже обошли все ин­ станции — от электростанции до городского суда, что никто их жалобу не разбирает и не дает ответа. Прокурор оставался непоколебим. Один из колхозников нашелся сказать, что их дело относится к ведению прокуратуры потому, что существует уг­ роза пожара: деревня вынуждена пользоваться керосиновыми лампами и лучинами, а от открытого огня может начаться по­ жар .

Такая казуистика возмутила прокурора .

— Давно ли вы вообще пользуетесь электричеством? —спро­ сил он .

— С 1938 г., —ответил колхозник .

— А чем вы освещали дома до этого? — с торжеством возра­ зил прокурор. — Ведь теми же лучинами. Так что вы умеете с ними обращаться. А если получится пожар, мы проведем след­ ствие и виновника посадим .

Представители колхозного крестьянства —второго правяще­ го в СССР класса, замолкли и ушли. После окончания приема я заговорил с прокурором об этом деле и спросил, нельзя ли всетаки как-то им помочь. Прокурор ответил, что, если он вмешает­ ся, то получит взбучку от своего начальника, поскольку началь­ ник, в свою очередь, получит взбучку от горкома партии, где ему скажут, что он должен сам знать, чем чреваты такие дела .

Прокурор не сомневался в собственной правоте: мужики пре­ красно умеют обращаться с лучинами, они просто хотели его на­ дуть, а он их раскусил .

Еще долго я вспоминал эту историю, когда включал свет в моей комнате на Ленинских горах. Подобных впечатлений от советских будней у меня накопилось немало. При всей своей высокой сознательности и идеологической подкованности, я не мог поверить, что видел высший образец отношения к людям в социалистическом государстве, что все это мы должны перене­ сти в Чехословакию .

Большинство молодых чехословацких коммунистов, кото­ рые учились в советских институтах в первой половине 50-х годов, вернулись на родину поколебленными. Мы ехали в Мо­ скву с мечтой увидеть свое будущее. Его-то мы и увидели. Но именно с этим было труднее всего примириться. Наша идеоло­ гия пришла в конфликт с явью. В одном звене она дала трещи­ ну: мы перестали видеть в Советском Союзе воплощение наших идеалов, эталон, который надлежало только воспроизводить. На­ ше партийное руководство, посылая молодых коммунистов учиться в Советский Союз, рассчитывало совсем не на это. Мы возвращались не еще более убежденными сталинистами, а ста­ линистами с червоточиной, для которых главный девиз партий­ ной политики —’’Советский Союз —наше будущее!” — утратил свое обаяние. Наш сталинизм сохранялся лишь постольку, по­ скольку мы подкрепляли его парадоксом: чтобы продолжать ве­ рить в сталинизм, мы идеологически развенчивали сталинскую действительность. Так зарождался как бы прообраз того метода, который позже попыталась применить партия в Советском Со­ юзе при Хрущеве и в Чехословакии при Новотном .

Коммунистическая идеология сталинского толка, как мы ее усвоили, с трудом поддавалась воздействию нашего личного опыта. На то были свои причины: существенную часть этой идег ологии составляли положения, которые не поддавались личной проверке. Наша вера включала в себя не только вымышленную схему социализма, но и преподнесенную нам в готовом виде схе­ му капитализма и окружающего мира вообще .

Если Советский Союз утратил для нас свой авторитет как со­ вершенный образец для подражания, он все еще оставался в на­ ших глазах единственной силой, которая защищала социализм от классового врага в международном масштабе, от мирового им­ периализма .

Наши представления о мире были не столь примитивны, как у молодых советских людей, но формировались они той же иде­ ологией. И в те годы мы не имели возможности сопоставить их с действительностью: для большинства молодых коммунистов поездки на Запад были совершенно недоступны. По правде го­ воря, мы к ним и не стремились —к чему тратить время на пу­ тешествия в стан классовых врагов, когда дома стояли перед нами нерешенные задачи революции? И мы продолжали воспри­ нимать информацию коммунистических газет, как обычно ее воспринимают в нормальном, реальном мире. Это, конечно, не оправдание, а всего лишь констатация факта .

Что бы мы ни увидели в Советском Союзе, там все же была ликвидирована капиталистическая эксплуатация, люди там не обогащались за счет других лишь потому, что либо унаследова­ ли, либо сами ухитрились построить фабрики; там не было без­ работицы и, как нам тогда казалось, советская власть не стреми­ лась к агрессии, не разжигала новой войны. Тогдашняя атмосфера холодной войны и порожденная ею пропаганда воспринима­ лись нами как верное отражение расстановки международных сил. Конфликты типа Корейской войны лишь укрепляли нашу уверенность, что вооружение и милитаризм Советского Союза, да и Чехословакии, необходимы для укрепления обороноспособ­ ности против империалистов. Нам на самом деле казалось, что в Западной Германии вновь зарождается нацизм, а политику Со­ единенных Штатов мы искренне расценивали как империалисти­ ческую и агрессивную .

Внутренняя ситуация в капиталистических странах Европы представлялась нам по аналогии с Чехословакией до войны и времен Протектората. Поэтому официальной пропаганде не пред­ ставляло труда убедить нас, что экономический кризис, массо­ вая нищета и безработица там неизбежны. Этим прогнозам вери­ ли и более пожилые, поскольку до войны они на себе испытали и кризис, и безработицу .

Мы были убеждены, что воспрепятствовать новой войне и повторению кризиса 30-х годов может лишь международная по­ беда социализма. И это убеждение притупляло силу наших жиз­ ненных открытий, которые, казалось, ставили под сомнение от­ дельные догмы нашей коммунистической веры. Предвзятый и не поддающийся критике взгляд на международные проблемы подкреплял эту веру огромным восклицательным знаком .

–  –  –

ОТ ХРУЩЕВА К ДУБЧЕКУ

На таком этапе моего развития меня застал 1956 г., начавший­ ся секретным докладом Н.С. Хрущева ”о культе личности ИВ. Сталина” и его преступлениях, прочитанный на XX съез­ де КПСС в Москве. В международном коммунистическом дви­ жении хрущевские разоблачения произвели впечатление разор­ вавшейся бомбы. Ошеломили они и меня. Но я —парадоксаль­ ный результат моих ’’советских университетов” — был подго­ товлен к этим разоблачениям больше, чем большинство моих чехословацких коллег. Проведенные в Москве два года после смерти Сталина подготовили меня к возможности его крити­ ки ’’сверху”, со стороны его преемников .

Мартовские дни 1953 года - день смерти и похорон Сталина —я пережил в Москве. В эти дни к моим прежним впечатлениям прибавилось еще одно: мне стало ясно, что для многих совет­ ских людей Сталин был грозным, но в то же время любимым ца­ рем .

Когда по радио сообщили, что гроб с телом Сталина установ­ лен в Московском Доме союзов, я, разумеется, пошел туда с нашими и многими советскими студентами. Мы оказались в многотысячной толпе желавших увидеть Сталина. Не было ин­ струкций, по каким улицам следует идти к Дому союзов, так что толпы валили отовсюду. На периферии улицы были доволь­ но пусты, но чем ближе к центру, тем больше улочек и переул­ ков было забаррикадировано грузовиками. Проход по ним был запрещен — их охраняли солдаты и милиция. Натолкнувшись на препятствия, толпы блуждали как в лабиринте, отыскивая путь к гробу усопшего Вождя. Наконец, все выливались на глав­ ную улицу, по которой можно было пройти дальше, и тогда тол­ па превращалась в многокилометровую очередь, медленно про­ двигавшуюся к гробу .

Эта трансформация толпы в шеренгу из четырех человек на­ поминала выступление царских казаков против рабочих демон­ страций в Петрограде. Солдаты и милиционеры, образовав це­ почку, просто прижимали людей к одной стороне улицы. А там уже стояли ряды грузовиков —с солдатами и милиционерами — которые ограничивали пространство между центром улицы и домами, и в этот промежуток должна была, медленно сужаясь, входить толпа. Однако кое-где она пробивала военный кордон и стену автомобилей .

В такие места для восстановления порядка тут же посылали конную милицию. Милиционеры, в отличие от царских казаков, не стреляли и не рубили шашками, но в этом даже не было необ­ ходимости. Лошади наступали на людей и теснили их назад. Ког­ да толпа приливала, лошади вставали на дыбы. При виде занесен­ ных над головой копыт в человеке просыпается атавистический инстинкт самосохранения —в результате толпа отсупала, как ес­ ли бы над ней развевались сабли. В тех случаях, когда вздыблен­ ные лошади не производили достаточного впечатления, в ход вступали дубинки всадников .

Плотность толпы достигла степени, характерной для перепол­ ненного трамвая, но сзади продолжали напирать десятки тысяч, спереди были лошади и солдаты, а по сторонам - либо грузо­ вики, либо стены домов. Было холодно, ноги скользили по раз­ мокшему снегу. Если кто падал, то никакой надежды подняться не было, да и окружающие не могли ему помочь. О количестве затоптанных, мертвых и раненых никто никаких данных не опубликовал, а потому трудно назвать точную цифру. Но я сам видел в эту ночь десятки раненых, потерявших сознание людей,

- видимо, некоторые уже были мертвы. Раненых и мертвых кла­ ли на грузовики. Позже их куда-то отвезли .

Там, где проход сужался, и там, где толпа прорывала кордон, возникала плотность, превышающая доступную воображению норму. Такие места были видны издали, поскольку над ними поднимался столб белого пара .

Толпа продолжала давить на эти ’’пробки”, поначалу стихийно, а позже в ритме, покрикивая ”эй ух!”. Сквозь первую пробку я проплыл довольно удачно; сле­ дующую, но далеко не последнюю, мне одолеть не удалось: я попал в крайний ряд по соседству с грузовиками. Это было опасно. Толпа давила не в направлении стоявших впереди, а к железным буферам грузовиков. Мое кожаное пальто уже тре­ щало по швам, лоскутья его остались на железных деталях авто­ мобилей. Я уже не передвигался вперед, а перекатывался, цеп­ ляясь за машины. Оставалась единственная надежда: когда ме­ ня докатит к капоту, попытаться взобраться на него и перепрыг­ нуть на другую сторону улицы. Это означало отказ от намерения увидеть Сталина в гробу, но вселяло надежду, что сам я не ока­ жусь в нем. Я выбрал второе, и успешно осуществил план спа­ сения .

Толпа, в которой я провел несколько часов и которая продви­ галась к гробу Сталина, не думала о нем. Это не были люди, по­ давленные скорбью, которая в какой-то степени дисциплиниру­ ет и ограничивает проявление типичных для толпы реакций. Там, где было посвободней, люди шутили и разговаривали как иду­ щие на футбольный матч. Кто-то воровал, кто-то лез под юбку, некоторые пили водку прямо из горла. Это была толпа, сплочен­ ная волей не пропустить зрелища .

Когда я вышел на улицу, в моем воображении мелькали сце­ ны из советских кинофильмов, как убитые горем люди молча, неспешно идут к гробу усопшего Ленина. Возможно, так было только в кино, а на деле похороны Ленина выглядели, как уви­ денные мною. Но мне кажется, что в чем-то ленинские похо­ роны отличались от сталинских. То, что я видел, было больше похоже на собравшихся в связи с публичной казнью или коро­ нацией русских царей. Это была толпа на похоронах царя .

Когда я добрался до общежития на Стромынке, было два ча­ са ночи, четверо из шести моих соседей по комнате сладко спа­ ли, на столе стояли две пустые водочные бутылки.

Один про­ снулся и, увидев мое разорванное в клочья пальто,.сказал:

— Дурак. Ложись спать, а утром возьми свой паспорт, поез­ жай на метро в центр, а там делай вид, что не знаешь ни слова порусски, кроме слова ’’начальник”. Милиционеры отведут тебя к начальнику, а тот отведет тебя к Сталину .

Благодаря его совету мне все-таки удалось увидеть Сталина .

В эти дни в Москве и среди студентов ощущалась не только грусть: смерть Сталина была шоком, который сопровождался страхом: что будет? Я догадывался, хотя откровенно об этом не говорилось, что они предчувствуют возможность существен­ ных перемен. В последующие месяцы эти предчувствия стали более конкретными, а к концу года - после ареста и казни Бе­ рия — появились симптомы, свидетельствующие, что атмосфе­ ра действительно меняется. Исчез страх перед будущим, и нача­ ли проясняться смутные причины прежних страхов .

Стало очевидным, что люди, которых я сам хорошо знал, знали о сталинском терроре намного больше, чем я думал. В 1954-1955 гг. об этом терроре говорили все более и более от­ кровенно. Менялся и тон печати: появились статьи о необходи­ мости ’’коллективного руководства”, о важности критики, с осуждением методов советской бюрократии. Прекратились кам­ пании против ’’космополитизма”, исчезла атмосфера подозри­ тельности. В довершение всего Хрущев посетил Белград и сразу по прибытии на аэродром назвал недавнего ’’агента империализ­ ма” и ’’кровавую собаку” Тито ’’дорогим товарищем” ! Из кру­ гов партийного аппарата все чаще доходили новости, свидетель­ ствующие, что ’’перемены” происходят и наверху .

Доклад Хрущева о Сталине ошеломил меня главным обра­ зом потому, что в нем были приведены конкретные данные о преступлениях советских органов госбезопасности, о пытках и полученных под пытками признаниях, которые позже использо­ вались в политических процессах. Этого я прежде вовсе не знал, а это касалось и Чехословакии, поскольку недавний процесс Сланского и других предстал перед нами, убежденными стали­ нистами, в совершенно ином свете. Во всем остальном полити­ ческая линия XX съезда КПСС полностью соответствовала тен­ денции, которую я чувствовал во время пребывания в Москве, так что для меня этот доклад не был громом с ясного неба .

Для верующих коммунистов Чехословакии положение ока­ залось иным. Когда через неделю после смерти Сталина умер Готвальд, доказав и своей смертью полное послушание Москве, во главе КПЧ оказались Запотоцкий и Новотный. Состав полит­ бюро вообще не изменился —в него входили люди, за несколько месяцев до смерти Сталина отправившие на тот свет одиннадцать своих коллег. А через два года после в Праге был открыт ог­ ромный памятник Сталину. Его уже не было в живых, уже был наказан Берия, а в Чехословакии продолжались политические процессы. В 1954 г. был осужден вместе с ’’группой словацких буржуазных националистов” Густав Гусак, в том же году был приведен в исполнение последний смертный приговор за ’’анти­ государственную” деятельность .

Летом 1955 г. Антонин Новотный потребовал завершения кол­ лективизации сельского хозяйства, и на полную мощность за­ работала машина полицейского и судебного террора против кре­ стьян, не желавших вступать в сельскохозяйственные коопера­ тивы. Сталинский тезис ’’обострения классовой борьбы” в ходе успешного строительства социализма оставался официальной идеологией в тогдашней Чехословакии. После смерти Сталина КПЧ видела свою задачу в последовательном продолжении и за­ вершении дела ’’вождя мирового пролетариата” .

Я вернулся в Прагу летом 1955 г. и сразу же окунулся в со­ вершенно иной мир, ничем не напоминавший ни тот, который я оставил пять лет назад, ни тот, из которого я возвращался. Ис­ чезла среда счастливых молодых сектантов, идейно сознатель­ ных коммунистов. Парткомы, где мы когда-то проводили свою жизнь, дискутируя и агитируя, превратились в крупные учреж­ дения с высоко оплачиваемыми сотрудниками, где все подчиня­ лось бюрократической иерархии и откуда исходили разные ди­ рективы и предписания. Я не был знаком с новыми партийными работниками, и они не знали меня, а те, кого я знал, уже не при­ надлежали к политической верхушке - некоторые из них ста­ ли жертвами прошедших чисток. Атмосфера страха царила и сре­ ди молодых коммунистов: они говорили, что думали, только в узком кругу личных друзей. Коммунисты сами подвергали свои мысли цензуре. Надо всем довлел формальный ритуал полити­ ческой лояльности, но под этим покровом ощущались конфлик­ ты и противоречия, которые в 1948 г. открыто обсуждались коммунистами .

Как это ни парадоксально, но возвращение домой произве­ ло на меня такое же впечатление, как приезд в Москву пять лет назад: то, что тогда вызывало у нас недоумение, за эти годы бы­ ло с успехом импортировано в Чехословакию, тогда как в Мо­ скве некоторые из этих же явлений стали постепенно исчезать .

Чехословацкие сознательные коммунисты старались убедить са­ мих себя, что происшедшие в стране изменения являются рево­ люционными и прогрессивными, поскольку приближают Чехо­ словакию к советскому идеалу, а в Москве в это время —пусть шепотом, но уже говорили, что именно эти черты советской действительности - результат ’’деформации времен культа лич­ ности”. Мне трудно было найти общий язык со знакомыми и друзьями, поскольку мой советский опыт отличался от накоп­ ленного за те же годы ими .

Эту болотную атмосферу взорвал доклад Хрущева о Сталине .

КПЧ пережила шок, а затем пошли дебаты и дискуссии. Это, соб­ ственно, была первая после февраля 1948 г. дискуссия среди коммунистов, и она-то продемонстрировала, насколько изме­ нилась за это время КПЧ: она перестала быть добровольным объ­ единением единомышленников ради достижения целей, указан­ ных в ее программе. Это была организация людей, объединенных в партию по признаку их связи с властью. В партии были не только сторонники этой власти, но и люди, которые благодаря ей получали определенную выгоду. Их позиция определялась не столько их убеждениями, сколько именно этой связью с вла­ стью .

В ходе дискуссии по материалам XX съезда КПСС в КПЧ вы­ делились три основные группы. Прежде всего группа карьери­ стов, настолько причастных к критикуемым явлениям и разде­ лявших ответственность за них, что сохранить свое положение они могли, только хотя бы на время эту критику задушив. К этой группе примыкали сталинисты, которые лично в полити­ ческом терроре участия не принимали, но были против критики сталинизма, потому что были ему глубоко преданы и не могли отойти от него. Они видели в критике Сталина одно из очеред­ ных ’’отклонений” и попытку ’’классового врага” ослабить пар­ тию .

Этой группе противостояла другая - тоже верные сталини­ сты, но увидевшие в докладе Хрущева выражение уже давно на­ раставших сомнений по поводу партийной политики и собствен­ ных позиций. Как правило, эти люди не были причастны к явле­ ниям, подвергшимся критике в докладе Хрущева, некоторые были даже жертвами репрессий .

Третью группу составляли члены КПЧ, не принимавшие уча­ стия в дискуссии в ожидании ее результатов. Они вступили в партию из карьерных соображений, но все же были не настолько карьеристами, чтобы лезть из кожи вон и тем самым взять на себя личную ответственность. Они и прежде держались в сторо­ не, выполняя лишь то, что было необходимо для демонстрации лояльности и обеспечения их среднего служебного положения .

Эти люди в душе были согласны с хрущевской критикой, но не поддерживали ее открыто, так как избегали любого риска. При голосовании составлявшие эту группу обычно поднимали руку ”за линию XX съезда КПСС” .

Именно поэтому в партийных организациях большинство, как правило, получал хрущевский курс. Однако, соотношение сил различалось по организациям. В высших партийных органах и в партийном аппарате перевес имела первая — просталинская — группа. Такие настроения разделяли коммунисты, занимавшие высокие посты в аппарате власти. Среди интеллигенции и сред­ них партийных кадров преобладали люди критически настренные .

В ходе партийной дискуссии весной 1956 г. сомнения в необ­ ходимости тотальной диктатуры партии не высказывались. Факт единоначалия КПЧ в государстве был аксиомой, обязательным условием ’’строительства социализма и коммунизма”. Никто также не ставил под сомнение тезис, что классовая борьба тре­ бует политической диктатуры. Под сомнение, однако, брались некоторые практические методы, главным образом, применяв­ шиеся против самих коммунистов .

За эти границы дискуссия выходила лишь в исключительных случаях, обычно среди интеллигенции. В таких случаях говори­ ли о фальшивом отражении действительности идеологией стали­ низма. Это открыло путь к обсуждению краеугольных проблем системы тоталитарной диктатуры, хотя преимущественно в аб­ страктной, теоретической плоскости. Но даже эти наиболее ра­ дикальные коммунистические круги требовали не ликвидации диктатуры, а всего лишь свободы марксистской критики ее те­ ории и практики .

Самым важным политическим требованием того времени бы­ ло требование созыва чрезвычайного съезда партии. В этом пра­ вящая партийная верхушка усмотрела серьезную опасность .

Съезд созван не был. Но все-таки была проведена общегосудар­ ственная конференция КПЧ, которая, в отличие от съезда, не имела права выбрать новый ЦК партии. Конференция, разуме­ ется, выступила за новую линию Москвы, заявила, что некото­ рые идейные и политические тезисы сталинизма непригодны так­ же для Чехословакии, но на ней не произошло никаких серьез­ ных перемен ни в руководстве КПЧ, ни в других органах поли­ тической власти .

Руководству КПЧ удалось воспрепятствовать проведению хрущевской линии в Чехословакии. Но никакими мерами нель­ зя было восстановить поколебленную хрущевской критикой ве­ ру чехословацких коммунистов в сталинизм. Главный удар этой вере, по-моему, Хрущев нанес тем, что свалил всю вину и ответственность на Сталина, выдвинув тем самым на передний план проблему личной ответственности коммунистов за их дей­ ствия и идеи .

Обычно коммунисты-реформисты до сих пор обвиняют Хру­ щева, в основном, за то, что его критика была критикой лично­ сти Сталина, а надо было, мол, подвергнуть критике сталинщи­ ну. В этом они видят недостаток хрущевского подхода и пыта­ ются преодолеть его требованием критики самой системы. В действительности дело намного сложнее: критика системы, ко­ нечно, более радикальна и более существенна, но она апеллиру­ ет к рациональному мышлению. Проблемы нравственные, про­ блемы ответственности создающих систему людей при этом ото­ двигаются на задний план так же, как в идеологии сталинизма .

Более же примитивная критика Хрущева выдвигает на первое место именно вопрос вины и ответственности индивидуума. Дру­ гое дело, как отвечать на него. Но уже сама постановка такого вопроса исключительно важна .

Мы, убежденные коммунисты, не очень задумывались над проблемой личной ответственности. Последней оценкой правиль­ ности любого поступка или позиции в системе моей веры было не мое собственное мнение, а соответствие ’’интересам рабочего класса”, а тем самым интересам революции, социализма, ком­ мунизма и т.п. На практике объективное значение поступка определяла партия, то есть партийные органы и партийное руко­ водство. На вершине пирамиды стоял Сталин, так что его точка зрения была высшей инстанцией в моей личной иерархии оце­ нок, определяющих мои взгляды, мое поведение .

Сталин, Готвальд, политбюро, партия были для меня если не тем же, что Бог для верующих христиан, то тем же, чем для ка­ толиков являются папа, кардиналы, церковь. Бог верующего коммуниста — это Объективный закон истории, который ведет к осуществлению ’’интересов рабочего класса”, к прогрессу че­ ловечества, как они его себе представляют. Но, как и верующий католик, коммунист предполагает, что его папа и кардиналы тоже ставят Бога превыше всего, что и их взгляды и поступки — результат духовного общения с Богом. Будучи верным стали­ нистом, я все-таки допускал, что и мой папа-Сталин может оши­ баться, что он может даже согрешить, и что тем более могут со­ грешить кардиналы. Но я не мог допустить, что он не ставит над собой Бога — Объективный закон истории, что свои идеи и дей­ ствия он не сопоставляет по совести с ’’интересами рабочего класса” .

Хрущев же, критикуя Сталина, совершенно однозначно за­ являл: папа действовал произвольно и вел себя как безбожник .

Он убивал не потому, что этого требовал Объективный закон ис­ тории, а лишь для сохранения собственной власти. Поэтому он уничтожал и верных сыновей церкви. Мы, кардиналы, знали или, по крайней мере, догадывались обо всем, но ничего сделать не могли, так как он избавился бы и от нас. Самого жестокого кардинала, который помогал папе и развращал его, мы уже каз­ нили. Сейчас мы сообща все обсудили и пришли к выводу, что больше в папе не нуждаемся. Мы коллективно будем решать, че­ го требует Объективный закон истории; более того, мы будем советоваться с вами, верующими. Так что продолжайте верить и нам, и Объективному закону истории —и только тогда мы до­ бьемся осуществления ’’интересов рабочего класса”, на этот раз без ’’деформаций”. Объективный же закон истории, без сомне­ ния, действует, и ”в принципе” Церковь им всегда руководство­ валась .

Если продолжить эту аналогию (хотя она, как всякая анало­ гия, несовершенна), то хрущевская критика ’’культа личности” создала ситуацию, которая могла возникнуть после смерти Александра VI Борджиа, если бы кардиналы вместо выбора но­ вого папы провозгласили свое собрание ’’коллективным папой”, надеясь воспрепятствовать этим расколу церкви и протестант­ ской реформе. Им бы это тоже не удалось, и не только из-за от­ сутствия критики системы, а потому, что верующие христиане, осознав, что папа и кардиналы —безбожники, стали бы сами ис­ кать выход, продолжая верить в Бога и вступая с ним в духов­ ную связь без посредничества папы и кардиналов, в чем, соб­ ственно, и заключается сущность протестантской реформы. Ины­ ми словами: верующие'христиане поставили бы перед собой и по-новому отвечали бы на вопрос о личной ответственности перед Богом за свою веру и действия, понимая, что рассчитывать на папу, кардиналов и католическую церковь как на гарантию духовного общения с Богом стало невозможно .

Перед этой проблемой поставила коммунистов хрущев­ ская критика Сталина, и для этого не было никакой необходи­ мости в критике системы. При этом, однако, положение убеж­ денных коммунистов резко отличалось от положения верую­ щих христиан: основные каноны христианской веры человек мо­ жет соблюдать самостоятельно, он может приобщаться к Богу наедине с собой, тогда как основные каноны коммунистической веры требуют участия в перестройке надиндивидуальных, об­ щественных отношений, внешних по отношению к индивидууму .

Для верующего христианина главное — его душа и его совесть, он может обойтись без церкви. Верующему же коммунисту не­ обходимо орудие осуществления перемен, поэтому без партии он обойтись не может .

Именно этим объясняется, почему проблема личной ответ­ ственности за свои идеи и поступки перед ’’рабочим классом” или историей в сознании верующего коммуниста органически связана с проблемой реформы ’’деформированной” партии .

Отойти от партии коммунист может, лишь отрекшись от своей веры или смирившись с чисто теоретическим ее исповеданием, как независимые марксисты-интеллектуалы, удовлетворяющие­ ся формулировкой своих идей в литературной форме. Если же убежденный коммунист не относится ни к первой, ни ко второй категориям, то выход у него только один: найти такой ответ на вопрос о личной ответственности за идеи и поступки, который увязывается со стремлением реформировать партию, чтобы в этой реформированной партии он мог в соответствии с новым пониманием личной ответственности реализовать цели и ценно­ сти своей веры .

В 1956 г. я только начинал осознавать этот сложнейший комплекс проблем, не разобравшись в них полностью. Но всетаки была поколеблена прежняя внутренняя беззаботность, ко­ торая до тех пор поддерживалась сознанием, что, поступая, как велит партия, я действую в ’’интересах рабочего класса”, и ни­ какой ответственности за возможные ошибки не несу посколь­ ку отвечает перед историей партия. Теперь эта партия возлага­ ла ответственность на Сталина, и он лично был призван на суд истории. Но чем же в таком случае должен руководствоваться я? И разве возможно самому избежать ответственности?

Особо актуальной стала для меня проблема личной ответ­ ственности из-за изменения моего служебного положения. С осени 1955 г. я стал заведующим отделом генеральной прокура­ туры, куда меня назначили как молодого подающего надежды коммуниста с советским образованием. Политическими про­ цессами и определением политики в области судопроизводства мой отдел не занимался. Нашей задачей был контроль за соблю­ дением законности в органах государственного управления. Од­ нако органы государственного управления, в свою очередь, бы­ ли действенным орудием политических репрессий: они могли поощрять или дискриминировать граждан в зависимости от по­ литических убеждений последних. Органы государственного управления конфисковывали имущество и квартиры, в деревнях проводили принудительную коллективизацию и т.д. и т.п. Ра­ ботая на этом участке, я имел достаточно поводов серьезно за­ думаться о личной ответственности за все это. Прокуратура как целое была очень важной частью механизма политического тер­ рора, так что проблема нарушений законности, политических процессов и казней в результате судебного произвола в нашем учреждении буквально витала в воздухе .

Кто же из наших ответственен за все это? Этот вопрос ком­ мунисты прокуратуры после ознакомления с хрущевской кри­ тикой ’’культа личности Сталина” обойти не могли. В то время генеральным прокурором был В. Алеш, один из обвинителей на процессе Р. Сланского. Главный обвинитель на этом процессе Й. Урвалек был председателем Верховного суда. Заместителем генерального прокурора по уголовным делам был Э. Швах, об­ винитель на процессе против М. Шверма. В Словакии заме­ стителем генерального прокурора в те годы был Л. Гешо, обви­ нитель на процессе против Г. Гусака. В таких условиях обсужде­ ние проблемы ответственности за ’’деформации” и нарушение за­ кона означало не академические дебаты, а выступление против высоких государственных чиновников и назначивших их на эти места высокопоставленных государственных деятелей .

На партийных собраниях и во время неофициальных дискус­ сий о личной ответственности передо мной постепенно открыва­ лась страшная картина: многие из моих коллег знали или хотя бы на основании известных им данных могли понять, что они посылают в тюрьму или даже на смерть невиновных людей или таких, вина которых не была доказана и вызывала сомнения .

Но позиция моих коллег была проста: они не чувствовали себя ответственными за это. Они ведь выполняли директивы, спу­ щенные сверху, руководствовались постановлениями партии и указаниями партийных руководителей. Таким образом получа­ лось, что либо за все это отвечает ’’партия”, либо никто —просто ’’нарушался закон”, имели место ’’деформации”. Но на этом строили свою защиту и подсудимые нацисты —они ведь тоже вы­ полняли приказы Фюрера .

Я вспоминаю разговор с В. Алешем после того, как я узнал, что на процессе Р.

Сланского обвинители и подсудимые учили свои роли наизусть, а потом на суде декламировали их, как на сцене! Алеш этого не отрицал, наоборот, он этим оправдывался:

ответственность лежит на том, кто писал сценарий и был режис­ сером этого фарса. Я согласился, что он не мог воспрепятство­ вать процессу, но спросил, почему же он согласился принять ак­ тивное участие в этой трагикомедии, зная, что все это фарс, что невозможно проверить правдивость показаний обвиняемых и выяснить, виноваты ли они на самом деле. Но наивысший, по чехословацкой конституции, блюститель закона утверждал, что это было возможно лишь теоретически, поскольку практически это означало бы сесть на скамью подсудимых рядом с ними .

Страх за свою шкуру —тоже аргумент, хоть и не с точки зрения нравственности. Я снова согласился с ним и спросил, почему же он, понимая все это, не попытался остаться в стороне, не навле­ кая на себя опасности: скажем, нанести себе легкое ранение, ко­ торое освободило бы его от участия в процессе. Он признался, что ему это в голову не пришло. За несколько месяцев моей ра­ боты в прокуратуре я видел Алеша в самых разных ситуациях .

Он не был бесхарактерным человеком, как Урвалек —полицей­ ский доносчик из органов юстиции Южной Чехии, позже пере­ веденный на высокий пост в политической полиции. Алеш не был злым человеком, чем отличался от Шваха —беспринципно­ го, ослепленного властью карьериста (в прошлом рабочего заво­ дов Бати, посланного в органы юстиции, чтобы заполнить квоту ’’рабочих кадров”). Алеш не был и примитивным человеком, в отличие от Гешо — человека без контуров, бесхребетного, готоврго служить кому угодно. Алеш был до войны районным судьей с психологией мелкого чиновника, по-своему верящего в идеалы коммунизма, так как эта система действительно от­ крывала рабочим и мелким чиновникам путь к "высокому по­ ложению". В личной жизни он был аскетом, не искал личной вы­ годы, а лишь возможности вырваться из душной атмосферы районного суда и играть роль одного из творцов истории. Я не сомневаюсь, что, работая в районном суде, он выносил пригово­ ры в соответствии с буквой закона. Если бы ему сказали тогда, что судья или прокурор должны выучить свои роли по заранее написанному сценарию, он счел бы такое предложение абсурд­ ным .

Но когда он оказался в таком положении, ему действитель­ но не пришло в голову, как из него выкрутиться. Однако не пришло ему это в голову потому, что он даже не задумывался об этом. Он наверняка боялся. Но боялся внешних обстоя­ тельств, а не своей совести, которая когда-то, может быть, и бы­ ла у него как юриста чистой и которую позже, превратясь из районного судьи в "творца истории", он потерял. В прошлом, вынося приговор человеку, укравшему курицу, он чувствовал личную ответственность, а ответственность за одиннадцать смерт­ ных приговоров "врагам народа, агентам империализма и вреди­ телям" он с легкостью стряхнул с себя на "партию". И чувство­ вал себя в безопасности, не испытывал страха, так как ему в го­ лову не приходило, что когда-нибудь его могут призвать к от­ ветственности, квалифицируя этот приговор как его личное ре­ шение — ведь поступил он так во имя "высокой цели" .

Чем же он тогда отличался от нацистов - прокуроров и су­ дей, выносивших приговоры во имя "высоких целей" своей иде­ ологии, в которую они так же искренне верили? Тем, что он ве­ рил не в превосходство германской расы, а в "интересы рабоче­ го класса”? Эта аналогия постоянно преследовала меня, когда в 1956 году в генеральной прокуратуре обсуждались вопросы личной вины и ответственности. Несмотря на все мои старания, я не мог полностью от этой мысли избавиться. Это был совер­ шенно новый этап моего мышления. Ведь еще месяц назад я то­ же знал о политических процессах и сам рассматривал их с точ­ ки зрения "высоких интересов" классовой борьбы, борясь с сомнениями с помощью таких же аргументов. Правда, сейчас я лучше знал закулисную сторону процессов и понял, что это не были обычные суды. Но ведь три года назад, в Москве, я и утвер­ ждал на семинаре, что это ”не обычные суды”, что на таких про­ цессах принцип презумпции невиновности не действует, что во­ прос вины с полной ответственностью решает партия. Изменения в моем мышлении вызвала хрущевская критика Сталина. Эти примитивные, ничего общего с ’’критикой системы” не имеющие разоблачения, которые через заднюю калитку впустили в поли­ тику нравственность, произвели на меня огромное впечатление .

Потому что из хрущевской позиции вытекала простая констата­ ция: даже за Сталина партия ответственность на себя не берет — отвечать будет он сам. Кто же тогда возьмет ее за мои действия?

Оставалось одно — вести себя так, чтобы быть готовым не­ сти ответственность за свои поступки. В генеральной прокура­ туре, да и позже на других должностях, это было совсем не лег­ ким делом. Наряду с официальным законодательством, опубли­ кованном в своде законов, в прокуратуре и в суде действовало ’’ротапринтное законодательство” — секретные директивы по отдельным случаям. Эти директивы работники прокуратуры получали от генерального прокурора, а работники суда — от ми­ нистра юстиции или председателя Верховного суда. В инструкци­ ях без обиняков говорилось, что и как делать. Так, например, для моего отдела была обязательна директива, что жалобы граж­ дан по поводу некоторых решений (выселение из квартиры, конфискация имущества, меры против ’’кулаков” при национа­ лизации их земельных участков и т.д.) вообще не рассматрива­ ются, а просто отвергаются прокуратурой как безоснователь­ ные.

Тем самым сотни дел решались одинаковой отпиской:

прокуратура сообщала гражданину, что не обнаружила ’’ника­ ких оснований” для изменения первоначального решения. Под­ пись и дата. Чья подпись? Обычно это делалось так. На бланке значилось ’’заведующий отделом” (моя подпись), но подписы­ вался кто-нибудь из моих подчиненных. То есть и в таком слу­ чае ответ давался как бы от моего имени, по занимаемой мною должности заведующего отделом. В сомнительных случаях чиновник отсылал дело ко мне с припиской, что в связи со ’’сложностью” или ’’значением” дела просит меня лично принять решение. Если бы я стремился только к обеспечению своего алиби, то мог бы отправить такое дело еще выше, но так я поступал в совершенно исключительных случаях, поскольку это не снимало моей проблемы о личной ответственности .

В обстановке, создавшейся после XX съезда КПСС, многие люди, по отношению к которым закон был нарушен, стали тре­ бовать восстановления справедливости. Это стало массовым яв­ лением. Поступать в соответствии с ’’ротапринтным законода­ тельством” было не только равнодушием к людям, но и взяти­ ем на себя ответственности за продолжение прежней, подверг­ шейся партийной критике политики. Аннулировать секретные директивы генеральный прокурор не хотел без соответствующе­ го указания партийных органов, так как разработал он эти ди­ рективы на основании партийных указаний. Речь шла о всевоз­ можных кампаниях в ’’обостряющейся классовой борьбе”, и было секретом Полишинеля, что в ходе таких кампаний офици­ альный закон нарушался.

Оставалась единственная возможность:

доказать, что отдельные кампании ставят политические пробле­ мы, которые в свете постановлений XX съезда необходимо ре­ шить; добиваться аннулирования прежних директив; присту­ пить к рассмотрению гражданских жалоб по закону и по воз­ можности восстановить справедливость .

Наиболее подходящими для начала мне казались так называ­ емые ’’дела К”, по которым в начале 50-х годов в Праге (а поз­ же и в Пльзене, Брно и других областных городах) были массо­ вые выселения из квартир; в ’’общественных интересах” квар­ тиры эти конфисковывались, а хозяева переселялись в погранич­ ные области, где они жили в разваливающихся домах, прежде принадлежавших немцам, которых после войны выселили в Гер­ манию. В рамках ’’дел К” были конфискованы также дачи и особняки под Прагой. Хозяев квартир и дач назвали ’’классово враждебными элементами”, сама кампания была обоснована ’’общественными и государственными интересами” и потребно­ стями ’’рабочего класса”. Нарушения законности были и в мето­ дах проведения конфискаций. По сравнению с другими кампа­ ниями, например, с коллективизацией, жертв ’’дел К” было меньше.

Некоторые случаи решились за это время сами собой:

кое-кто из выселенных умер, у других изменилось семейное по­ ложение, и они переехали на постоянное жительство в другое ме­ сто. Подавшие жалобу часто требовали даже не возвращения прежней квартиры, а разумного решения ситуации, то есть чтобы их перестали считать ’’классовыми врагами” и не удержи­ вали в пограничных деревнях. Решение этой проблемы представ­ лялось довольно реальным .

Я выяснил, что ни одна из конфискованных в ’’интересах ра­ бочего класса” квартир не была предоставлена рабочим. Их по­ лучили офицеры армии и органов госбезопасности, работники аппарата КПЧ и государственного аппарата. Дачи и особняки были отданы в пользование ЦК КПЧ и министерства внутренних дел. ”С классовой точки зрения’,’ первоначальных владельцев никак нельзя было отнести к буржуазии, так как большинство их составляли люди среднего сословия — врачи, адвокаты, чи­ новники. То есть жертвы выбирались не по ’’классовому” при­ знаку, а в зависимости от качества квартиры .

Собрав материалы и разработав план решения проблемы, я направился к* председателю комиссии партийного контроля Й. Гарусу. Он не был ни за, ни против, но прочитал мне доклад о классовой борьбе и обещал изучить проблему. А результат был вот каким: до осени 1956 года —вообще никакого ответа, а после советской оккупации Венгрии —обвинение в ’’поддерж­ ке классовых врагов”. Однако, тогда это обвинение не было об­ народовано, его опубликовали лишь после того как в 1970 г. ме­ ня исключили из партии, а позже, вторично —после того, как я подписал Хартию 77 .

Проблема ”К” была не единственной, требовавшей решения .

В инструкциях и формулярах, которые мой отдел издавал для областных и районных прокуратур, я старался определить поря­ док работы таким образом, чтобы обязать работников строго соблюдать нормы закона. Но это было тогда для тогдашних рай­ онных боссов революционным актом. В рамках своих полномо­ чий я несколько раз опротестовывал решения министерств, че­ го прежде прокуратура не делала, хотя теоретически это было возможно. Позже я обнаружил, что партийные органы пытались организовать кампанию против меня. Но, так как после XX съезда партийная бюрократия чувствовала себя не очень уве­ ренно, а я выступал с позиций этого съезда, то это сходило мне с рук до тех пор, пока я не совершил столь ужасный с их точки зрения шаг, что простить его они не могли .

Тогдашний министр внутренних дел Рудольф Барак (в то вре­ мя он еще был членом политбюро и по положению вторым поеле Новотного партийным функционером), поспорив с одним из сотрудников своего министерства, тут же выгнал его с работы .

А работал этот сотрудник в весьма непопулярных уже тогда ор­ ганах цензуры. В приемный день уволенный явился ко мне с жалобой, и я признал действия Барака незаконными. Чтобы не доводить дело до суда (я ведь понимал, что Барак занимает осо­ бое положение), я пытался урегулировать дело без скандала, ка­ бинетными методами, и послал Бараку заключение прокурату­ ры. Это давало ему возможность отступить без шума .

Но через три дня разразилась буря. Барак позвонил генераль­ ному прокурору и заявил, что, вероятно, внизу произошло ка­ кое-то недоразумение, так как нижестоящие сотрудники вмеши­ ваются в его министерские полномочия, а потому он требует, чтобы генеральный прокурор лично занялся этим делом. Тот, ра­ зумеется, пообещал сделать все, что нужно. Вскоре меня вызвал к себе заместитель генерального прокурора и всячески пытался объяснить мне нелепость моих действий. Он также заверил ме­ ня, что все придет в норму, если я возьму свой протест обратно .

Вначале мы обсуждали этот вопрос тихо, и его тон был доброже­ лательным, но, так как я настаивал на своем, дискуссия выли­ лась в ссору. Интересно, что мои начальники, имевшие право аннулировать мой протест и принять собственное новое решение, так не поступили. И им было ясно, что Барак нарушил закон .

Поэтому они предпочитали приказать мне отказаться от проте­ ста. В законе о прокуратуре существует, однако, положение, в соответствии с которым прокурор имеет право не выполнять приказ начальства, если он противоречит закону. Я сослался на это положение и отказался подчиниться .

Такие случаи в деятельности прокуратуры были чрезвычайно редки и всегда имели серьезные последствия. В конце концов, заместитель генерального прокурора Й. Давид аннулировал мой протест. Но и я, и мое начальство знали, что так дальше продол­ жаться не может. Барак, однако, чувствовал себя удовлетворен­ ным. Правда, через пять лет он попался. Новотный заподозрил его в подготовке путча в партийном руководстве. Барак пытал­ ся заручиться поддержкой Москвы, но несмотря на тесную связь с советскими органами госбезопасности, успеха не добился. Хру­ щев предоставил Новотному свободу действий, и Барака суди­ ли за "злоупотребление служебным положением". Обвинителем был главный военный прокурор Й. Самек, который во время моего конфликта с Бараком был заместителем генерального прокурора. Читая о процессе Барака в чехословацкой печати, я думал, не вспомнил ли Барак на суде, как он воспитывал про­ куратуру в духе соблюдения законов? Спросить об этом его са­ мого я смог в 1968 г., когда освобожденный из тюрьмы Барак пришел на прием ко мне, в то время секретарю ЦК КПЧ. В тюрь­ ме он успел многое обдумать. В разговоре со мной его первый совет был: находясь на партийной должности, ни в коем случае не связываться с органами государственной безопасности, в том числе и с советскими .

— Уж казалось бы я умел с ними обращаться, —пожаловал­ ся мне Барак, —и посмотри, как они со мной поступили!

Наш конфликт 1956 г. он запамятовал совершенно. Да и вряд ли Барак вообще задумывался над своим отношением к закон­ ности .

Мои проблемы в генеральной прокуратуре помогли мне ре­ шить те, с кем я постоянно вступал в конфликт: руководство генеральной прокуратурой и аппарат ЦК КПЧ охотно согласи­ лись на мой уход. На общем партийном собрании К. Иннеман, в то время заведующий отделом ЦК КПЧ, предложил исключить меня и еще нескольких непослушных коллег из партии, но в конце концов дело кончилось миром и компромиссом. Мне вы­ дали характеристику, в которой говорилось, что по неопытно­ сти я не понял классовой проблемы Чехословакии и ’’механиче­ ски переносил опыт Советского Союза” в чехословацкие усло­ вия. Мне было разрешено уйти из прокуратуры в Институт го­ сударства и права Чехословацкой Академии наук на исследова­ тельскую работу .

К работе в Академии я приступил 15 октября 1956 г. А че­ рез три недели советская армия разгромила венгерскую ’’контр­ революцию”. Но еще до этого, во время польского Октября, когда в Польше пришел к власти Гомулка, выступавший против сталинщины, обострилось положение и в Чехословакии. После венгерских событий мобилизовали свои силы и начали контрата­ ку те, кто боялся малейшей критики сталинизма, поскольку са­ ми они проводили такую же политику. Начались партийные про­ работки тех коммунистов, которые недавно активно выступали с критикой и требовали перемен. В генеральной прокуратуре была ликвидирована оппозиция, сформировавшаяся было в пар­ тийной организации. Одного прокурора наказали за выступле­ ние на партийном собрании, ’’порочащее дружественное государ­ ство”, то есть Советский Союз. Некоторые сотрудники прокура­ туры и партийного аппарата вспомнили и обо мне и требовали уволить меня из Академии наук. Но на руках у меня была ха­ рактеристика тех же партийных органов, выданная всего месяц назад. Кроме того, в Академии наук работало несколько сотруд­ ников, известных еще более еретическими высказываниями, к тому же публичными, в печати. Так что, в конце концов, мне удалось проплыть между Сциллой и Харибдой, и я проработал в Академии двенадцать лет —до Пражской весны 1968 г .

* * * Перестрелка на улицах Будапешта и советская интервенция были на руку тем политическим силам Чехословакии, которые хотели воспрепятствовать критике, сохранить статус кво, а тем самым и свое положение. Но критические голоса внутри КПЧ умолкли не только под влиянием репрессий. В воспоминаниях и эссе бывших коммунистов почти не указывается на существен­ ное обстоятельство, которое к концу 1956 г. приглушило крити­ ческую тенденцию: мы, коммунисты, тогда просто испугались .

Разумеется, я не могу с точностью утверждать, что все, кто позже влился в течение коммунистов-реформистов, боялись в одинаковой степени, но, с моей стороны, было бы ложью утвер­ ждать, что в то время меня волновали лишь общие политиче­ ские и идеологические проблемы так называемых венгерских событий. Наряду с этими общими проблемами передо мной вы­ ступала совершенно конкретная картина: толпа, линчующая и вешающая коммунистов на фонарных столбах .

Я говорил тогда об этом с коммунистами разных поколений и помню их признания, что и перед их глазами стояла та же кар­ тина. Это было серьезным фактором, и он помог Новотному умиротворить критиков, вдохновленных докладом Хрущева .

Из всех оценок венгерских событий того времени наиболее повлияли на меня слова Карделя, которые в Праге передавали из уст в уста. Я даже начал изучать сербохорватский язык, на­ столько был впечатлен тем, что кто-то формулирует идеи, близкие мне, но которые я не умею, или, вернее, не осмеливаюсь обдумать до конца и сформулировать. В анализе Карделя, кро­ ме хрущевской критики ’’культа личности”, имелись сущест­ венные элементы критики системы, причем критика эта опира­ лась на коммунистическую идеологию. Но, разделяя идеи Кар­ деля, я все же не верил, что, если бы на улицы Праги вышли во­ оруженные толпы, то их лозунгом было бы: ’’Вся власть рабо­ чему самоуправлению!”.

Более вероятным мне казался тогда другой вариант: если бы собрались вместе и обзавелись ору­ жием все истцы, которые на протяжении многих лет получали от прокуратуры, суда и партийных органов бумажки со словами:

’’Для пересмотра решения нет никаких оснований”, то они за­ няли бы здания этих учреждений, и из окон полетели бы не пап­ ки с делами .

Проблема личной ответственности трансформировалась в ощущение коллективной ответственности или личной причаст­ ности к общей вине за прошлое, без тщательного определения степени вины индивидуума — этим толпа никогда не занимает­ ся, не хочет заниматься, и не может, даже если бы и хотела .

И это ощущение соучастия, а, следовательно, и страх были в нас, коммунистах, очень сильны, действовали как ледяной душ после эйфории, продолжавшейся несколько месяцев, и я вынужден признать, что страх этот снова сближал меня с теми, кого я пре­ зирал. Но от правды не уйти. Один из друзей моей комсомоль­ ской молодости Карел Кунл, которого в 1956 г.

исключили из партии за критику сталинщины, говорил мне тогда:

- А что я смогу сказать, если будут вешать коммунистов?

Что я уже не в партии? Да им наплевать - ведь я был партийным еще месяц назад. А мой сосед по дому — бесстыжий сталинист, и я не хочу висеть с ним на одном дереве. Если будут вешать, я скажу: хорошо, господа, но только повесьте меня подальше от этого!

И сейчас, много лет спустя, я понимаю, насколько точно от­ ражали его слова значение происшедшей в 1956 г. внутрипартий­ ной дифференциации прежде единых коммунистов для людей, которые никогда сталинистами не были: то, что для нас было откровением, для них оказалось трагедией .

Но на улицах Праги и других городов Чехословакии было тихо, партийное руководство снова обрело уверенность в своей мощи и успокоилось. Началось сравнительно благополучное, внешне спокойное десятилетие, но именно это внешнее спокой­ ствие способствовало тому, что коммунисты-реформисты в период Пражской весны выступили как значительная организо­ ванная сила с довольно серьезно продуманной концепцией не­ обходимых перемен. В 1968 г. эти люди уже не должны были бояться и не боялись разъяренной толпы, угрожающей коммуни­ стам судом Линча. Следует, однако, отметить, что противники демократической реформы Пражской весны постоянно пыта­ лись возродить испытанный нами в 1956 г. страх ради своих це­ лей. Осенью 1968 г. этот страх пытались возродить и советские оккупанты и их чехословацкие лакеи.Они великолепно понима­ ли, какую роль сыграл этот страх при подавлении критических тенденций внутри КПЧ в 1956 г .

После всего пережитого в последние месяцы 1956 г. я понял, что больше не способен активно участвовать в партийной и по­ литической работе. Костяк моей веры потрескался во многих местах, и я сам не знал, какие из его элементов выдержат испы­ тание на прочность. В прошлом моя политическая активность была выражением идейной убежденности, и было совершенно закономерным, что, утратив убежденность, я потерял способ­ ность к активности. Кроме того, я был в положении члена пар­ тии, который едва избежал партийного наказания, так что един­ ственным выходом было стать незаметным. В Академии наук я оказался в совершенно новой, непривычной для меня среде. Я был на самой низкой ступени служебной лестницы—поступил в аспирантуру и начал заниматься научной работой, т.е. совершен­ но новым для меня делом .

Эти на первый взгляд неблагоприятные обстоятельства на де­ ле оказались наилучшим выходом из положения: я продолжил учебу. Вернее, я впервые в жизни приступил к систематическо­ му изучению литературы по собственному выбору, которая, к тому же, соответствовала моему призванию —политике и идео­ логии. В моем распоряжении было три года, в течение которых предстояло сдать несколько экзаменов и написать кандидатскую диссертацию по общей теории государства и права .

Я очень быстро обнаружил, насколько недостаточны были мои знания, приобретенные в Московском университете. Толь­ ко сейчас, в возрасте 26 лет, я впервые прочитал работы предшественников Маркса, классиков политических наук Платона, Аристотеля и Макиавелли, социальные утопии Мора, Кампанеллы и др., произведения идеологов буржуазных революций и их предшественников — Гоббса, Локка, Монтескье, Руссо. Я впервые познакомился с немарксистскими концепциями, со взглядами Вебера и Моски, с теоретическими концепциями пра­ ва представителей нормативной школы, с юридической социо­ логией, да и вообще с социологической литературой. Неожидан­ но я увидел марксизм в новом свете, другим, чем он казался мне после изучения обязательной в Московском университете литературы.

Советский набор был широким - от ’’Капитала” и других основных работ Маркса, Энгельса и Ленина до сочи­ нений Сталина, но произведения их были тщательно отобраны:

не было среди них работ молодого Маркса, ничего нам не гово­ рили в СССР о Грамши, о Розе Люксембург, о социал-демокра­ тах —Каутском, Гильфердинге и Бернштейне, да и о некоторых большевиках — например, о взглядах Троцкого или Бухарина мы узнавали лишь по критическим высказываниям Ленина .

Таким образом, лишь в конце 50-х годов я узнал то, с чем студентов должен был ознакомить юридический факультет уни­ верситета марксистского направления. Мои занятия были важны для меня не только потому, что повышали мою квалификацию специалиста в области права. Платона, Макиавелли, молодого Маркса и Грамши я читал не как обязательную литературу, а погружался в чтение их работ с глубоким интересом, надеясь найти в них ответы на вопросы, которые остались для меня главными — на политические вопросы современности. Древние философы и авторы нашего времени, марксисты и немарксисты помогали мне выработать собственное мировоззрение. Испове­ дуемая мной прежде сталинская идеология оказалась никуда не годной. На ее руинах начинало вырабатываться убеждение, что марксизм - это рациональная, внутренне противоречивая тео­ рия, которую вовсе не следует отождествлять с идеологией ком­ мунистического движения и коммунистической практикой .

Параллельно с трансформацией моего мировоззрения вос­ станавливались способность и стремление к активной политиче­ ской деятельности. В прошлом, в послевоенные годы, я вошел в политику случайно — сама эпоха подключила меня к этому ви­ ду деятельности. Тогда я даже не считал свои действия политикой — я просто принимал участие в революционном историче­ ском процессе, в создании нового мира. Но когда я снова вер­ нулся в политику в 1958 г., это уже было результатом обдуман­ ного решения. Я знал, что подключаюсь к политической дея­ тельности, которая руководствуется совершенно иными закона­ ми, в которой царят совершенно иные условия и отношения, что игнорировать эти условия я не могу, а если хочу чего-либо до­ биться, то должен с законами политики считаться. Я знал, что политическая деятельность чревата нравственными, человече­ скими конфликтами, и что так было в политике изначально .

Какую же позицию я занимал тогда, в момент принятия реше­ ния? Я остановлюсь на этом вопросе подробнее, так как это по­ зволит лучше понять мою политическую позицию и мои поступ­ ки в последующие годы, в том числе и во время Пражской вес­ ны .

* * * После 1956 г. вдумчивые коммунисты, до недавнего времени придерживавшиеся сталинской ориентации, сделали поворот, ко­ торый открыл им дорогу к так называемому реформистскому коммунизму .

Обратившись к изучению марксистской литературы, они убе­ дились, что некоторые идеи Маркса и даже Ленина принципиаль­ но противоречат тому, что преподносили им в качестве марксиз­ ма-ленинизма официальные партийные пропагандисты. Комму­ нисты-реформисты акцентировали моменты гуманизма в теории Маркса, его приверженность свободе и эмансипации человека и стали рассматривать классовую борьбу лишь как средство до­ стижения этих целей. Логическим следствием их размышлений оказалось противопоставление идей Маркса (а иногда и Ленина) официальной идеологии. Основная проблема, по мнению коммунистов-реформистов, заключалась в том, что господствующая идеология отказалась от подлинных идей Маркса, а потому пе­ рестала быть научным, объективным познанием, превратилась в ложное сознание. Противопоставление науки и идеологиии во взаимосвязи обеих с объективной правдой было отправным пунктом нашей критики на этом этапе развития реформистско • го коммунизма .

В то время я разделял такую же позицию, но постепенно моя точка зрения изменилась. Описанный выше метод подходил лишь для академической, теоретической критики интеллектуа­ лов, он остался в библиотеках, о нем говорили с университет­ ских кафедр и писали в специализированных журналах, но та­ кая переоценка марксизма не могла изменить идеологическое сознание партии, не могла вытеснить из голов сотен тысяч ве­ рующих коммунистов сталинистские концепции. Гуманистиче­ ская интерпретация работ Маркса —очень сложная, абстрактная теоретическая концепция. Для большинства коммунистов, зани­ мавшихся практической политикой, гуманистическая трактовка марксизма была маловразумительной и оставалась весьма да­ лекой от их конкретных, повседневных проблем. Эти люди ви­ дели в теории ’’руководство к действию”. Теоретики марксист­ ского гуманизма подвергли убедительной критике существовав­ шее при Сталине ’’руководство к действию”, но не могли снаб­ дить коммунистов другим, достаточно понятным и конкретным .

В отличие от коммунистов-реформистов, разрабатывавших различные области общественных наук, но партийной политикой не занимавшихся, я тогда (в конце 50-х годов) придерживал­ ся взгляда, что противоречие между марксистской теорией (как стремлением к объективному познанию) и коммунистической идеологией (как руководством к действию в политической практике) невозможно решить простым отказом от идеологии как фальшивого, искажающего истину, а потому никому не нуж­ ного сознания. Я был убежден, что новая политика может быть успешной, только если прежнее политическое сознание заменить новым, но тоже идеологическим сознанием. Эта новая идеоло­ гия, считал я тогда, не может быть тождественна научной теории, она тоже будет от теории отличаться: она будет проще, и так же во имя политической цели будет искажать слишком сложную действительность. Но это искажение не должно противоречить истине настолько, чтобы мешать теоретическому определению правды и стимулировать те силы, которые своей практической деятельностью препятствуют познанию истины .

Изучение домарксистских и, главное, политических теорий ре­ волюции убедило меня, что противоречие между теорией и иде­ ологией существовало испокон веков и что никогда это проти­ воречие не решалось отказом от идеологии вообще, так как с политической точки зрения это просто невозможно. Теории Лок­ ка, Монтескье и Руссо были плодом рационального мышления, это были концепции, соответствующие научным познаниям об обществе в те времена. Идеология Робеспьера третьего сосло­ вия и парижской толпы во время французской революции лишь некоторыми своими положениями соответствовала этим кон­ цепциям, а чаще трансформировала эти концепции до неузнава­ емости. Робеспьеровский религиозный культ разума и практи­ ческий культ гильотины играли в революционной идеологии бо­ лее важную роль, чем идеи Руссо о демократическом формиро­ вании ’’всеобщей воли” .

Для потомства учение Руссо не исчезло, но развитие полити­ ческого мышления определяла не его первоначальная концеп­ ция .

Генералы армии Наполеона вообще не читали Руссо, но имен­ но они осуществили общественные перемены, которые стимули­ ровала теоретическая концепция Руссо. А те, кто хотел идти вперед — не только в политическом мышлении, но и в полити­ ческой практике, —должны были отталкиваться от фактических результатов революции, а не отряхивать пыль с ее первоначаль­ ной программы .

Почему же именно таким путем делается история? Совсем не потому, что революционно настроенный народ и его политиче­ ские руководители сознательно деформируют идею, а потому, что они эту идею воплощают в жизнь. Тем самым идеи начинают жить своей жизнью. Об этом говорил и Маркс: идея становится материальной силой, когда она овладевает массами. Тогда мас­ сы и их политические лидеры используют идею как средство до­ стижения своей цели, они подчиняют ее этой цели. И важно не то, познана ли объективная правда об обществе, а то, что неко­ торые идеи способны объединить и организовать политически действующих людей. Только организационная, объединяющая функция идеи предопределяет, какие идеи и в какой иерархи­ ческой и логической последовательности станут компонентами влияющей на массы политической идеологии, а какие из перво­ начального комплекса идей отойдут на задний план или вообще исчезнут из идеологической конструкции. Это могут быть ве­ ликолепные идеи, совершенно необходимые для объективного познания действительности, но совершенно не подходящие для целей политики и организаторской деятельности. Так, напри­ мер, рациональный научный скепсис заранее непригоден для це­ лей мобилизации и организации; для этого более подходит фа­ натическая вера, которая опирается не на познание, а на эмоции .

Поэтому, когда теория трансформируется в идеологию, скеп­ тицизм уходит на задний план, иногда вообще исчезает, и его за­ мещает вера. Теория модифицируется в соответствии с эконо­ мическими, общественными и политическими потребностями людей. Это и есть цена, которой идеи расплачиваются за то, что становятся материальной силой, воплощенной в массовых об­ щественных движениях .

Уже в конце 50-х годов я пришел в результате изучения вза­ имосвязи между теорией Маркса и идеологией коммунистиче­ ских партий к выводу, что и эта связь подчиняется общим зако­ нам, а потому проблему развития коммунистической политики нельзя решить возвращением к ’’подлинному” Марксу (не го­ воря уже о том, что само содержание этого понятия очень ту­ манно, поскольку в трудах Маркса имеются крайне противоре­ чивые утверждения по важнейшим вопросам экономики, об­ щества и политики в ’’переходный от капитализма к коммуниз­ му период”). Я был совершенно убежден, что коммунисты-прак­ тики будут и в дальнейшем руководствоваться идеологией, ко­ торая соответствует их политическим интересам, а не научно-те­ оретическим тезисам, какими бы ’’объективными” они ни счи­ тались. А потому наряду с теорией следует разработать новую, рациональную идеологию, которая даст ответы на ряд акту­ альных общественных и политических проблем, ответы, совме­ стимые как с политическими интересами коммунистов, так и с потребностями общества .

Похоже, многие коммунисты-реформисты понимали, что ре­ шение проблемы — не в отказе с позиций ’’подлинного марксиз­ ма” от идеологии, на которой базируется деятельность партии, а в изменении и реформировании ее на практике. На это, начи­ ная с конца 50-х годов, ориентировалась значительная часть ак­ тивистов КПЧ на разных участках политической работы. Стиму­ лом такой ориентации большинства коммунистов были вовсе не теоретические и идеологические исследования, а их повсед­ невный практический опыт, оцененный рационально, эмпири­ чески и прагматически. В производстве, в государственном уп­ равлении, в области социальных услуг и т.п. этот опыт свидетельствовал, что действительность совершенно не соответствует на­ рисованной идеологией картине, а это, в свою очередь, вызыва­ ло потребность внести в идеологию соответствующие корректи­ вы .

Рассуждавших таким образом коммунистов-реформистов, как ни странно, широко поддержали беспартийные, то есть боль­ шинство граждан Чехословакии. С другой стороны, и коммуни­ сты-реформисты стали относиться к интересам и потребностям беспартийных как к фактору, который необходимо учитывать .

Они постепенно приходили к пониманию необходимости такой системы правления, при которой и другие слои населения могли бы заявить о своих интересах. Но все-таки решающим критери­ ем правильности той или иной политической меры для коммуни­ стов-реформистов оставалась пусть и реформированная, но их идеологическая система ценностей и соответствующая этой си­ стеме логика. Интересы людей вне коммунистической партии, не завоевавших в коммунистической системе свое место, ком­ мунисты-реформисты рассматривали как нежелательное ’’давле­ ние на партию”, как ’’несоциалистические тенденции”, противо­ речащие интересам общества. Право определять, каковы интере­ сы общества, признавалось тогдашними концепциями коммуни­ стов-реформистов не за обществом, а опять-таки только за ком­ мунистической партией, руководствующейся коммунистической же идеологией .

Таким образом, реформистский коммунизм в Чехословакии 60-х годов представлял собой направление, существенно огра­ ничивавшее политическую демократию. Но, с точки зрения тота­ литарной политической диктатуры, этот реформистский комму­ низм был главной политической силой, разрушавшей эту систе­ му и прокладывавшей путь политической демократии. Рефор­ мистский коммунизм не был еще практическим решением, но это был путь к нему .

Основная проблема, стоявшая перед коммунистами-реформистами, заключалась в том, как должны быть ликвидированы ошибки их партии и их идеологии и как верно ’’определять ин­ тересы всего общества”. Мысль, что общество могло бы само найти такое решение, не опираясь при этом на партию и партий­ ную идеологию, была для них совершенно неприемлемой, по­ скольку они продолжали верить, что их идеология, их партия все же представляют ’’подлинные, исторические и объективные” интересы рабочего класса и всего общества лучше любой другой идеологии или партии .

С позиции человека, никогда не разделявшего коммунистиче­ скую идею, кажется, что и коммунисты-реформисты не вышли из очерченного ими же порочного круга. Однако для верующих коммунистов реформа коммунизма — это единственный путь, вступив на который они могут из этого круга выйти: рефор­ мистский коммунизм не стирает границ этого круга, но создает ситуации, в которых коммунисты начинают осознавать его нали­ чие и порочность .

Начав заниматься в конце 50-х годов активной политической деятельностью, то есть примкнув к коммунистам-реформистам, я не осознавал все ограничивающие факторы этого направления, но в своей деятельности я их ощущал .

Мое убеждение в правильности реформистского коммуниз­ ма основывалось не на общих размышлениях о роли идеоло­ гии. Как и сотни тысяч других, пытавшихся критически пере­ смотреть прошлое, я пытался выяснить, что дало обществу, тру­ дящимся, рабочему классу правление коммунистов, руковод­ ствовавшихся ’’политическими интересами” трудящихся .

Я пришел к выводу, что результаты этого развития нельзя свести только к отрицательным. Напротив, основные переме­ ны носили положительный характер, а потому они обусловлива­ ют не только необходимость, но и возможность реформ .

В конце 50-х и в 60-е годы экономические и общественные ус­ ловия Чехословакии уже стабилизировались. Некоторые идеалы нашей коммунистической веры были реализованы, и общество приняло их. В стране уже не было капиталистов, исчезло преж­ нее классовое и общественное расслоение, базировавшееся на частной собственности. Была ликвидирована и нищета как со­ циальное явление: исчезли люди в лохмотьях, нищие, бедняц­ кие предместья, которые я видел в детстве, а потом в Москве, а молодое поколение — уже только в кино. Исчез страх, что бо­ лезнь или старость —это материальная катастрофа. Средний уро­ вень жизни не означал благосостояния, но был приемлемым и, что главное, хоть и медленно, но все же повышался. Жилищ­ ный кризис —самое больное место — вроде появилась надежда решить, после того как была отвергнута сталинская ориентация на преимущественное развитие тяжелой промышленности. Но дело было не только в материальном аспекте жизни людей. Мате­ риальная уверенность большинства стала той базой, на которой строилась довольно спокойная обеспеченная жизнь, если, разу­ меется, она не выходила за рамки личных интересов индивиду­ умов и семей. Кто жил в стороне от политики, кого не волнова­ ли проблемы эффективности экономики, развития культуры и свободы мышления, мог жить спокойно, не боясь завтрашнего дня и не опасаясь за будущее детей. Темпы труда и жизни в Че­ хословакии ниже, чем в промышленно развитых капиталисти­ ческих странах, нет постоянного напряжения, необходимости повседневно утверждать свою значимость. Правда, чехословац­ кие будни имели и свои теневые стороны: недостаточное коли­ чество услуг и изделий, облегчающих ведение домашнего хозяй­ ства, недостаток товаров широкого потребления, в результате чего огромное количество времени тратилось на доставание не­ обходимого и т.п. Но в отношениях между людьми, между ру­ ководителями и подчиненными, между людьми разного пола, возраста и разной национальности было больше равенства, де­ мократичности, чем при капитализме. В отличие от Советского Союза, в Чехословакии действительно господствовал неполити­ ческий демократизм, демократизм в повседневной жизни, хо­ тя политическая система и система управления хозяйством бы­ ли копией советской диктатуры бюрократии .

К концу 50-х годов изменилось мышление людей. Если сра­ зу после февраля 1948 г. критика существующего положения ба­ зировалась на сравнении с тем, как жила страна до коммунисти­ ческого переворота, то сейчас уже никто не делал таких сравне­ ний. Да и в области политики деятельность компартии не соиз­ мерялась с деятельностью некоммунистических партий до фев­ раля 1948 г. Критика продолжалась, но отправным пунктом ее было стремление к переменам на основе утвердившихся эконо­ мических, общественных и политических отношений, а не воз­ врат назад, к тому, что было при капитализме. То же самое мож­ но сказать и о деревне, где всего несколько лет назад заверши­ лась коллективизация. Даже там возвращение к единоличному хозяйству не было стремлением большинства, во всяком случае не большинства молодого поколения .

Действительность, таким образом, не противоречила, как мне тогда казалось, общей картине, нарисованной идеологическими мазками: была построена ’’база социализма”, и нужно было, не оглядываясь назад, продолжать ’’строительство развитого социалистического общества”. Политически это означало не ’’обострение классовой борьбы в социалистическом обществе”, а ’’углубление социалистической демократии” .

Сейчас, после событий 1968 г., я понимаю, насколько упро­ щенной была моя тогдашняя оценка. Я видел общество с пози­ ции привилегированных, а о жизни парий имел лишь поверхност­ ные и искаженные представления. То, что казалось мне тогда всеобщим согласием, на самом деле было пассивностью людей, переживших сталинский террор. Когда этот террор после 1956 г .

ослабел, люди с облегчением вздохнули и направили усилия на упорядочение частной жизни. Казавшееся спокойной идиллией, было единственно возможным выходом. В условиях, когда лю­ бое проявление инициативы в решении общественных и полити­ ческих проблем представлялось большинству совершенно без­ надежным, был весьма слабым и нажим оппозиции. Подавлен­ ные интересы, потребности и взгляды людей оставались под поверхностью .

Удовлетворенное спокойствие ’’среднего гражданина”, кото­ рый собственно давно уже перестал быть гражданином, уйдя в замкнутый личный мир, вовсе не способствовало успешному проведению реформ, напротив, укрепляло тоталитарную дик­ татуру. ’’Средний гражданин” с его уже модифицированными диктатурой потребностями и интересами — это продукт, к соз­ данию которого диктатура больше всего стремится. ’’Средний гражданин” настолько убежден в том, что ничего изменить нель­ зя, что полностью приспосабливается, тем самым поддерживая диктатуру и вливая в нее жизненные силы .

Диктатура остро нуждается в таком ’’гражданине”, ибо на нее он-то и трудится. Поэтому диктатура обеспечивает ’’средне­ го гражданина” ’’средним” питанием, развлекает государствен­ ным телевидением, заботится о его здоровье .

Но несмотря на все эти отрицательные стороны стабилиза­ ции новых общественных условий, все же действовало и не­ сколько положительных факторов, о которых я уже говорил:

преобладающее большинство населения имело уверенность в завтрашнем дне, удовлетворяло свои основные материальные потребности, и поэтому не стремилось к реставрации капиталистической экономики, так как при капитализме социальной уве­ ренности у них не было. Это подтвердилось событиями 1968 г.:

резкая критика общественных и политических аспектов тогдаш­ ней действительности в условиях свободного выражения идей не породила программы реставрации капитализма и такие настро­ ения не стали заметным политическим фактором. В течение 1968 г. не был расформирован ни один сельскохозяйственный кооператив (колхоз), а к мелкому частному промышленному производству вернулись совсем немногие .

Ахиллесова пята реформистского коммунизма была не в отрицании возможности реставрации частнособственнических от­ ношений. В этом коммунисты-реформисты опирались на пози­ цию абсолютного большинства общества. Уязвимым местом коммунистов-реформистов оказалась идеализация подлинного положения этого абсолютного большинства .

Но это я осознал позже, а в конце 50-х и в 60-е годы успех политики реформистского коммунизма казался мне несомнен­ ным. Основную задачу я видел в том, чтобы идеология реформи­ стов стала официальной идеологией КПЧ и чтобы власти дейст­ вовали в соответствии с ней. Для этого нужно было работать внутри КПЧ, найти сторонников новой идеологии в самом цент­ ре власти .

Это было делом нелегким, но не невозможным. С конца 50-х годов реформистскую идеологию приняли тысячи партий­ ных работников. Именно поэтому в 1968 г. политика КПЧ ста­ ла политикой реформы коммунизма. В 60-е годы эти настрое­ ния распространились и в партийных массах. Но для посторон­ них наблюдателей этот процесс долго оставался незаметным .

При любой политической диктатуре решающее слово остает­ ся за кабинетной политикой, а в условиях кабинетной полити­ ки снаружи не видны различия между теми, кто ее осуществля­ ет. И в Чехословакии до 1968 г. люди не могли делать различий между власть имущими, скрытно действовавшими в партийном и государственном аппарате. Кто знал до Пражской весны, чем отличается А. Дубчек от Й. Ленарта или О. Черник от А. Индры?

И кто вообще интересовался этим?

На протяжении нескольких предшествовавших Пражской весне лет были заметны различия лишь между теми коммуниста­ ми, которые занимались вопросами культуры, выступали как публицисты. Они тоже относилились к привилегированному слою, но не были анонимны, они выступали открыто. Несмотря на цензуру и самоцензуру, в области культуры и публицистики по отдельным высказываниям можно было определить полити­ ческую позицию автора. И люди симпатизировали тем, кто вы­ ступал со все более открытой критикой, рискуя тем самым сво­ ей карьерой и иной раз подвергаясь серьезным преследованиям со стороны властей .

Авторы критических статей, появившихся в общественно-ли­ тературных журналах, выступавшие на съездах писателей и те, которых преследовали за убеждения, совершенно заслуженно и естественно завоевывали популярность в самых широких сло­ ях населения. Авторы же различных критических идей и проек­ тов, действовавшие за стенами правительственных зданий, для большинства были неизвестны, об их победах или проигрышах общественность понятия не имела .

Однако, это были фланги одного фронта: те, кто выступал открыто, не могли бы этого делать, не будь у них анонимных и неизвестных единомышленников; в большинстве случаев су­ ществовала и обратная связь. В создавшейся обстановке посте­ пенно укрепилась и прежде проявлявшаяся в политике тенден­ ция - оценивать значение того или иного действия по открытым высказываниям. Так было при Новотном, но такое положение сохранилось и даже усилилось в первые месяцы Пражской вес­ ны. Политические заявления играли большую роль, чем практи­ ческие меры, принятые в рамках политической структуры, хо­ тя лишь благодаря им стали возможны открытые политические заявления .

Анализы Пражской весны, опубликованные на Западе после 1968 г. коммунистами-реформистами, обычно отражают опыт, впечатления и взгляды тех, кто до и во время Пражской весны выступал на открытом фланге, —журналистов и писателей, спе­ циалистов в области общественных наук и т.п. Другой фланг фронта по-прежнему остается скрытым. Жаль. И не только пото­ му, что из-за этого остаются неизвестными интереснейшие и важ­ нейшие моменты, но и потому, что знание того, как развивались события в среде власть имущих, важно для прогнозирования бу­ дущего. Нельзя ответить на вопрос, может ли повториться Праж­ ская весна, не выяснив, может ли в среде власть имущих сложиться такая же ситуация, как в последние годы правления А. Новотного .

В 60-е годы я выступал как коммунист-реформист и публич­ но, и за стенами ЦК, что позволило мне заглянуть в скрытый мир стоявших у власти в те годы. И не только заглянуть: я сам был составной частью этого мира. Я связал с ним мою судьбу в 1968 г., и это повлияло на мою дальнейшую жизнь в гораздо большей степени, чем моя публицистическая деятельность .

* * * После того, как орган КПЧ ’’Руде право” напечатал в 1959 г .

мою первую статью по идеологическим вопросам, меня пригла­ сил к себе директор Института государства и права Чехословац­ кой Академии наук академик В. Кнапп. Он коснулся этой ста­ тьи, а я сказал, что было бы хорошо, если бы мои взгляды до­ шли до более широкого круга читателей .

— Вернее, до более узкого круга, не правда ли? — сказал Кнапп и рассмеялся .

Он был прав. Такого рода статьи предназначались не для миллионов подписчиков ’’Руде право”. Массовый читатель не обращал на них никакого внимания, его интересовала, в основ­ ном, спортивная страница. Но их читали те, для кого политика и идеология были профессией: работники политических аппара­ тов, функционеры и активисты КПЧ. Для них напечатанные в ’’Руде право” взгляды и формулировки были политической ди­ рективой. С тем, что пишет ’’Руде право”, можно не только со­ глашаться, это можно говорить вслух и даже пропагандировать .

Более того, ’’Руде право” было чтивом хотя и весьма узкого, но очень влиятельного и могущественного круга; это было чти­ во самих членов политбюро, секретарей ЦК КПЧ и их близких сотрудников. Они не читали всего, они даже не читали внима­ тельно, но подчиненные им сотрудники аппарата предполагали, что раз эти круги не возражают против того, что было опубли­ ковано в ”1уде право”, то можно считать, что это было напеча­ тано с их благословения .

Не через парадный вход, а через страницы ’’Руде право” я вступил тогда в святыню политической власти Чехословакии, в партийный аппарат. Никакой официальной политической должности я тогда не занимал, но определенное влияние у меня уже было. Недостаточно информированные люди допускают круп­ нейшую ошибку, оценивая политическое влияние того или ино­ го человека в зависимости от того, какую формальную долж­ ность он занимает. Для них чехословацкий министр более зна­ чительная фигура, чем заведующий отделом в аппарате ЦК - а это неверно. Практически заведующий отделом ЦК от министра не зависит, тогда как министр во многом зависит от него, по­ скольку заведующий отделом ближе к подлинному центру вла­ сти, к политбюро. Кроме того, он решает, кто из подчиненных министра будет повышен или уволен, он, собственно говоря, ре­ шает судьбу самого министра .

Человеку не посвященному в эти таинства некоторые проис­ ходящие на верхах явления совершенно непонятны. Если бы такой человек увидел, как генерал во время инспекции воин­ ского подразделения обойдет вниманием полковников и май­ оров, чтобы пожать руку незаметному капитану и дружески пе­ реброситься с ним несколькими словами, то решил бы, что ге­ нерал либо чудак, либо ненормальный. В действительности же капитан этот —сотрудник ответственного за вооруженные силы отдела ЦК КПЧ, который отбывает службу в качестве резерви­ ста. И генерал, и полковники, и майоры знают, что этот человек хоть и ниже их по чину, но от него зависят их чины, должности, зарплата, карьера и ее провалы .

Думать, однако, что раз в системе власти наибольшим могу­ ществом обладает партийный аппарат, то, исходя из этого, мож­ но легко ориентироваться в коридорах власть имущих, было бы тоже ошибочно. Перед сотрудником аппарата КПЧ, который за­ нимается вопросами здравоохранения, дрожат, разумеется, от страха главные врачи больниц и даже сам министр здравоохра­ нения, но тот же ответственный за медицину работник партап­ парата должен быть очень осторожен с офицером госбезопасно­ сти, живущим с ним по соседству. А офицер госбезопасности, как и его начальники, в свою очередь, должен вытягиваться в струнку перед сотрудниками отдела ЦК КПЧ, курирующего их органы, секретарями ЦК КПЧ и их помощниками, а в некото­ рых случаях и перед другими работниками партаппарата. Они лебезят перед ними даже больше, чем перед министром внутренних дел, поскольку и он всего лишь министр, пусть и особого ведомства .

В самом партийном аппарате формальная иерархия также не всегда соответствует подлинной. В 60-е годы, при Новотном, важным критерием степени влияния была принадлежность к уз­ кому кружку партнеров Новотного по картам. Секретарь обко­ ма или министр, которые резались с Новотным в преферанс, об­ ладали иногда большим влиянием и властью, чем те секретари ЦК КПЧ, которые в карты не играли. Но и игравшие, и не играв­ шие, в том числе и сам Новотный, с особым почтением относи­ лись к некоторым сотрудникам аппарата ЦК КПЧ. Я столкнул­ ся с этим лично и когда удивился, почему секретарь, обычно за­ нимавший авторитарную позицию, колеблется принять решение, противоречащее взглядам рядового сотрудника аппарата, то по­ лучил следующий ответ: когда ты говоришь с некоторыми со­ трудниками, это все равно, что ты говоришь с Москвой .

Для практической работы в аппарате знать, кто именно эти сотрудники, было важнее, чем получить образование в Высшей партийной школе. Те, кому это было известно, могли избежать многих неприятностей. Те, кто это знали, не удивились тому, что незадолго до 21 августа 1968 г. некоторые работники аппарата вдруг поехали в отпуск в СССР или в ГДР. Не вызывает у них удивления и тот факт, что работник ЦК КПЧ, который куриро­ вал Академию наук, вдруг стал министром внутренних дел, а со­ трудник международного отдела ЦК может оказаться самым подходящим кандидатом на должность начальника отдела по де­ лам культуры. Несведующий же топчется в неуверенности и не перестает поражаться .

Чтобы обладать влиянием, не нужно занимать высокую долж­ ность. Я не играл в карты с Новотным, и я не сотрудничал с КГБ, но все же относился к группе людей, которые были фун­ даментом правящей элиты.

Разглядеть этот фундамент было нелегко, но значение его для структуры власти было большим:

без него не могли бы устоять и столпы власти. От этого фунда­ мента зависят и отдельные руководители, и органы — они пита­ ются его соками, которых им самим часто недостает .

Утвердит или не утвердит партийный орган - съезд партии, Центральный комитет или политбюро - то или иное предложе­ ние, ту или иную формулировку, зависит не только от данного органа. Его члены обсуждают проекты, которые разрабатывает и составляет аппарат: не секретари и не начальники отделов, а вспомогательный аппарат этих функционеров. Правда, проекты эти корректируются, кое-что в них при обсуждении меняется, но в принципе они содержат то, что включили в них нижестоящие, публике (даже партийной) неизвестные работники аппарата. От них большей частью зависит, как сформулированы те или иные идеи в постановлениях Центрального комитета, партийных съез­ дов, в решениях правительства, в законах и даже в конститу­ ции, поскольку и формулировки законов, в том числе и консти­ туции, утверждает политбюро на основе проектов, разработан­ ных аппаратом, его комиссиями и ’’рабочими группами” .

Борьба за подлинное влияние при принятии решений стано­ вится тем самым и борьбой за нижестоящие, на первый взгляд не очень важные должности в аппарате. Поэтому секретари ЦК тоже стараются, чтобы в секретариатах и различных отделах ап­ парата были их люди — либо преданные им лично, либо друзья тех, кто им лично предан. Наиболее важно было иметь ’’своих” людей в секретариате главного —первого секретаря. В 60-е го­ ды им был Новотный. Степень влияния отдельных секретарей, начальников отделов и других высоких функционеров зависе­ ла, тем самым, от того, сколько сторонников этих людей работа­ ли на низших ступенях партийного аппарата. А в этих кругах действуют неформальные, для непосвященных неразличимые группы и клики, объединенные общностью ориентации .

Такое положение люди, принадлежащие к отдельным группи­ ровкам, могут использовать в интересах личного продвижения по партийной лестнице. Но в обстановке, когда внутри самой си­ стемы власти речь идет о проблемах надличностных, когда стал­ киваются различные точки зрения и политические концепции, эти бюрократические джунгли могут стать ареной борьбы за ан­ тибюрократическую демократизацию. Именно такая обстановка сложилась в 60-е годы в Чехословакии. Некоторые группы и клики внутри аппарата власти постепенно становились орудием коммунистов-реформистов, другие использовались консерватив­ ными силами, которые пытались воспрепятствовать реформам .

Открытые публицистические выступления в газете ’’Руде пра­ во” по вопросам политической теории и идеологии были нача­ лом моей практической деятельности в рамках партийного аппарата. До 1968 г. я не был его сотрудником, а работал в Акаде­ мии наук. Но большая часть моей деятельности уже тогда, в 60-е годы, протекала в сфере партийного аппарата .

По мере того, как мои работы все чаще публиковались в пар­ тийной печати, меня все больше привлекали к деятельности все­ возможных ’’рабочих групп”, которые разрабатывали подгото­ вительные материалы для партийного аппарата и партийных ор­ ганов. В основном это были материалы по вопросам партийной идеологии, государства, права, общественных организаций и по­ литической системы вообще. В 60-е годы такие рабочие группы все чаще использовались партией. Влияние их трудно измерить точно, но все же они вели к укреплению позиций как партийной интеллигенции, не занятой в аппарате, так и самой идеи реформ .

Официально эти группы организовывались для того, чтобы на­ учно разработать новую политическую директиву и способы ее реализации. Практически это свидетельствовало о неспособности аппарата провести необходимые анализы и сделать общие вы­ воды .

Постепенно почти для всех важных заседаний партийных ор­ ганов подготовительные материалы стали готовить ’’рабочие группы”, состоящие из людей вне аппарата: работников государ­ ственных органов, хозяйственников, преподавателей высших учебных заведений, сотрудников научно-исследовательских ин­ ститутов. Они-то и проводили анализ и разрабатывали проекты необходимых мероприятий. Различные звенья партийного аппа­ рата обрабатывали составленные такими группами подготови­ тельные материалы так, чтобы они были приемлемы для пар­ тийного руководства. Тем самым противоречивую роль стал иг­ рать и сам аппарат: с одной стороны, он сосредотачивал в своих руках данные, критически вскрывавшие подлинные проблемы, с другой стороны, он просеивал эти данные, вносил корректуры в рекомендуемые решения, лишая их порой самого существа .

Принимаемые на основе этих кастрированных материалов пар­ тийные постановления весьма отличались от первоначально под­ готовленных ’’рабочими группами”, но все-таки в компро­ миссных формулировках иногда сохранялся их подход к про­ блемам .

Подобным же образом готовились в 60-е годы доклады и вы­ ступления высоких партийных и государственных деятелей. Считалось, что в последней стадии секретари ЦК КПЧ и члены прави­ тельства сами редактировали тексты своих выступлений, но поч­ ти всегда, за редкими исключениями, они зачитывали тексты, со­ ставленные их помощниками в различных ’’рабочих группах” .

Участие в работе таких групп давало мне возможность вклю­ чить некоторые мои соображения, пусть и в завуалированном ви­ де, в тексты постановлений партийных органов и выступлений партийных и государственных руководителей. В таких случаях я мог позже сослаться на эти высказывания и интерпретиро­ вать их так, чтобы создать возможность для проведения крити­ ческих анализов и внедрения реформистских идей. Таким об­ разом, моя открытая публицистическая деятельность взаимо­ действовала с закрытой, в ’’рабочих группах” : то, что я писал в статьях, отражалось в политических постановлениях и выступ­ лениях, и наоборот .

Так поступал не только я. Подобным образом в 60-е годы действовали десятки коммунистов-реформистов, сотрудники всевозможных исследовательских институтов и вузов. Именно так многим экономистам и социологам удалось реализовать не­ которые свои концепции на практике. Но каждый, кто доби­ вался определенного влияния внутри бюрократического меха­ низма власти, должен был за это расплачиваться, поскольку от­ ношения между ним и властью были далеко не односторонни­ ми — власть оказывала влияние на его концепцию реформы, и он должен был служить целям власть имущих .

Я помню несколько конкретных случаев, когда приходилось делать такой выбор, взвешивать все ”за” и ’’против”. Дело бы­ ло не только в том, что я не всегда мог откровенно формулиро­ вать все, что думал, при составлении проектов постановления политбюро или выступления секретаря ЦК КПЧ или председа­ теля правительства. Это были, в конце концов, технические про­ блемы. Намного серьезнее были случаи, когда для сохранения занимаемой мной позиции я должен был ’’защищать линию пар­ тии”, вовсе не будучи убежденным в ее правильности .

Так, в 1961 г. Новотный заявил, что вопрос о политических процессах 50-х годов уже ’’решен окончательно”. Я вовсе не был убежден в этом. И все же и на собраниях, и в печати я утверждал, что Сланский никогда реабилитирован не будет, поскольку сам соучаствовал в преступлениях тех лет, подобно Ежову, Ягоде и бб Берия, которых в Советском Союзе тоже не реабилитировали. В 1962 г. в качестве лектора ЦК КПЧ я защищал на партийных соб­ раниях официальную версию об аресте Рудольфа Барака: обви­ нение против него заключалось в том, что он злоупотребил должностью министра внутренних дел для личного обогащения, что он растратил валюту и т.д. Новотный даже организовал вы­ ставку, экспонаты которой должны были служить доказатель­ ством вины Барака: заграничные костюмы и рубашки, иностран­ ная валюта, дорогие картины и другие произведения искусства .

Мне было очень стыдно. Я знал, что причина —политического характера, что Новотный подозревал Барака (и, вероятно, у не­ го были для этого основания) в намерении организовать двор­ цовый переворот. И все же я защищал ’’партийную линию” .

Не будучи убежденным в собственной правоте, я несколько раз полемизировал с ’’ревизионистами”, в частности, с некото­ рыми сторонниками югославской концепции, которую я сам рассматривал как исходный пункт возможных перемен поли­ тической системы Чехословакии. Это был период, когда ’’кри­ тика ревизионизма” была первоочередной идеологической за­ дачей КПЧ, и в такой момент отклониться от ’’партийной линии” означало бы потерять все, чего мне удалось добиться за несколь­ ко лет — потерять возможность реформировать партийную по­ литику постепенно, действуя внутри политической власти, внут­ ри аппарата .

Соображениями политического расчета было совсем не труд­ но оправдывать такое поведение. Я хорошо понимал, что ценой таких отступлений я получаю возможность и в дальнейшем со­ участвовать в формировании концепции партийной политики и сохраняю за собой позицию в партийной машине, что позволит мне оказывать на нее влияние и в будущем. И это мне казалось самым важным. Не следует забывать, что темой моей диссер­ тации были работы Макиавелли, так что я знал, что уже четыре века назад в политике все было так же, и Макиавелли это пони­ мал. Он пришел к выводу, что политик не может исходить из принципов морали, которыми руководствуется индивидуум в частной жизни, что в политике нравственными и правильными являются лишь такие действия, которые служат поставленным целям и обеспечивают успех .

Моя совесть, однако, и чувство личной ответственности такому поведению противились. Возникшее противоречие я решил тем, что сам для себя определил границу, которую я не согласил­ ся бы переступить во имя политического расчета .

Во-первых, я не стал бы действовать незаконно; во-вторых, я отказался бы участвовать в таких мероприятиях, политиче­ ский вред которых перевешивал бы полезность сохранения мо­ ей позиции в партии. Мне думается, что в моей деятельности в аппарате власти я этих границ не преступал. Но дважды я был не далек от этого. Так, например, в 1966 г., когда идеологический курс КПЧ обострился (закрыли некоторые журналы, начали пре­ следовать работников культуры и т.п.) я пришел к выводу, что, продолжая ’’защищать линию партии”, я перейду границу, и это не будет уравновешено политической пользой .

Я перестал публиковать работы идеологического характера, отказался от некоторых должностей и сосредоточил свое внима­ ние на теоретических исследованиях. В результате мне удалось организовать интердисциплинарную исследовательскую группу, которая занималась проблематикой политической системы. Ра­ ботой этой группы я руководил вплоть до весны 1968 г .

Второй раз я испытал опасение перейти мною же установлен­ ную черту после советской оккупации 1968 г. В ноябре того го­ да я принял решение отказаться от всех занимаемых мной поли­ тических должностей. Но об этом я еще буду говорить подроб­ нее .

Разумеется, условия, в которых действовали коммунисты-ре­ формисты в аппарате власти, обусловливали их мышление. По­ этому, стремясь объективно изучить обстановку и определить, что же необходимо сделать для развития страны и общества, вы­ явить, к чему само общество стремится, они с самого начала вы­ нуждены были принимать во внимание и другой аспект, а имен­ но: что в данный момент приемлемо для партии, для ее аппара­ та, с чем он может согласиться, а с чем —нет. Самоцензура име­ ла место не только в открытых выступлениях, но и в мышле­ нии. Вопросы, заведомо не приемлемые для властей, даже не рассматривались, над ними не задумывались, их отбрасывали, поскольку в обозримое время их невозможно было перевести на язык официальной идеологии и уж тем более провести в жизнь. Этим группа коммунистов-реформистов в аппарате рез­ ко отличалась от другой группы, которая выступала открыто вне структуры власти, а потому имела возможность ставить бо­ лее общие вопросы общественного и политического развития и искать на них ответы. Коммунисты-реформисты, принимавшие активное участие в культурной жизни, —писатели, журналисты, работники искусства и те из сотрудников высших учебных за­ ведений, которые не были причастны к деятельности партий­ ных органов и партийного аппарата, —не принимали во внима­ ние как лимитирующий фактор отсутствие возможности реали­ зовать свои идеи. Они, разумеется, не отказывались от надежды осуществить свои идеи на практике, но считали, что успеха в этом направлении они могут добиться лишь оказывая давление на органы политической власти извне: формируя общественное мнение, позиции различных групп населения (преимущественно интеллигенции), общественных организаций, не слишком жест­ ко связнанных с властью (творческие союзы, научные учрежде­ ния, органы просвещения и т.п.) .

Общая политическая ориентировка этой группы коммунистов-реформистов была более демократичной и более радикаль­ ной, чем ориентировка группы внутри аппарата власти. В этом можно убедиться, сравнив, например, ”Литерарни новины” (’’Литературная газета”) с партийной печатью. Между этой ра­ дикальной группой и властью происходили даже столкновения, в которых коммунисты-реформисты из аппарата играли неза­ видную роль канатоходцев, балансирующих между двумя по­ люсами .

Каковы же были в 60-е годы результаты моей деятельности, направленной на реформу коммунизма?

С 1964 г. моя позиция в аппарате ЦК КПЧ определялась мо­ ей должностью секретаря юридической комиссии ЦК КПЧ и одновременно официального советника и консультанта партий­ ных и государственных органов по общим вопросам полити­ ческой системы, демократии и права.* * Юридическая комиссия была одной из нескольких комиссий ЦК КПЧ, учрежденных партийным руководством в 60-е годы в качестве консуль­ тативных органов. Кроме юридической, имелись комиссии по экономи­ ческим вопросам, по вопросам идеологии, сельскому хозяйству и про­ блемам молодежи. Во главе комиссий стояли секретари ЦК КПЧ. Пред­ седателем юридической комиссии был В. Коуцкий. Членами комиссий были работники партийного аппарата, министры и руководители государВ той или иной степени я принимал участие в разработке всех важнейших партийных и государственных решений по рассмат­ риваемым юридической комиссией вопросам, так что в процес­ се подготовки я имел возможность привнести в них свои взгля­ ды .

Решающего влияния на формулировку и трактовку законов до 1968 г. юридической комиссии оказать не удавалось, но все же, благодаря работе комиссии, вопросам права и законности стали уделять больше внимания. Уже тогда в комиссии обсужда­ лись и критически анализировались проблемы, выдвинувшиеся на передний план в 1968 г. Кроме того, были несколько демо­ кратизированы формулировки некоторых юридических норм .

Участие в юридической комиссии ЦК КПЧ придало моим вы­ сказываниям более официальный характер. Я консультировал высшие органы власти и партийных деятелей, принимал участие в десятках различных ’’рабочих групп”, которые подготавлива­ ли материалы для решений и постановлений, и был одним из официальных толкователей идеологии и политики по вопросам государства, демократии, права и политической системы вооб­ ще. Я читал лекции на многочисленных собраниях и курсах. В 1964-1966 гг. мне иной раз приходилось читать более 20 лекций в месяц —для партактивов, для функционеров обкомов и рай­ комов, для работников государственного аппарата, в том числе военных и сотрудников госбезопасности. Я написал десятки бро­ шюр и руководств для внутреннего пользования партийного и государственного аппарата. Тысячи партийных и государствен­ ных функционеров прослушали мои курсы. Большинство слу­ шателей положительно воспринимало мои концепции .

Идеологическая концепция, которую я пропагандировал в 60-е годы в партийных и государственных кругах, благодаря чему она приобрела как бы характер официальной линии, в ко­ ротком изложении такова:

ственных органов. Комиссии ЦК КПЧ рассматривали почти все проекты, подлежавшие обсуждению в политбюро. Такие комиссии были как бы промежуточным звеном между партийным аппаратом и политбюро, по­ скольку первоначальный проект составлял аппарат, комиссии рассматри­ вали представленные им проекты и через представителей сообщали свою точку зрения в политбюро .

На основе опыта СССР можно утверждать, что в результате победы социалистических отношений в обществе происходят из­ менения. Классовая борьба перестает быть первоочередной про­ блемой - уже некого подавлять как класс. Государство дикта­ туры пролетариата становится всенародным. В связи с этим на передний план выходит необходимость верно определять по­ требности и интересы всего общества, заботиться о том, чтобы специфические потребности и интересы какой-то его части не удовлетворялись за счет потребностей остальных людей .

Прежде можно было легко определить, что служит интересам социализма: ограничение и ликвидация частной собственности и связанных с ней производственных отношений. Для этого не требовалось особых знаний, достаточно было обладать ’’классо­ вым чутьем”. Каждый мог распознать, какая фабрика еще не национализирована, кто из крестьян еще не вошел в колхоз .

Но как распознать, требуют ли интересы общества увеличения производства химической промышленности только на 5 или, скажем, на 15%? Что в интересах рабочего класса: выращивать больше кукурузы или перейти на горох? Что более соответ­ ствует развитию социалистического общества —вальс или джаз?

Бессмысленно ставить такие вопросы, а руководствоваться таким подходом к жизни — просто вредно. Что представляет собой при социализме ’’интерес всего общества” можно опреде­ лить, только соблюдая два обязательных условия: во-первых, решение любой проблемы должно опираться на профессиональ­ ные знания, а, во-вторых, общественность сама должна иметь право заявить о своих интересах. Именно эти два принципа долж­ ны быть внедрены в нашу политическую систему .

И в экономике, и в культуре мы должны предоставить спе­ циалистам возможность высказать свое мнение. Без образова­ ния, без профессиональной подготовки невозможно опреде­ лить, каковы ’’интересы рабочего класса” в каждом конкретном деле. Необходимо также, чтобы все действующие в нашей поли­ тической системе организации могли высказать свою точку зре­ ния относительно политики государства. Профсоюзы, молодеж­ ные и общественные организации должны откровенно заявлять, чего они хотят. Если интересы всего общества определены вер­ но, при их реализации будут удовлетворены и частные интересы .

Это относится и к местным организациям, а потому должна возрасти роль народных комитетов и других органов местного са­ моуправления .

Для правильного определения интересов общества необходи­ мо предоставить индивидуумам право защищать свои интересы и взгляды. В этом отношении важную роль должно сыграть право. Право же не следует понимать как комплекс произволь­ ных указаний. Право должно гарантировать, что представители частных интересов (группы и индивидуумы) могут их открыто сформулировать. Аннулировать такую возможность означает попрание права. Во многих случаях высказывания будут оши­ бочными, но и ошибающиеся должны иметь возможность выска­ заться. Разумеется, не следует разрешать выступлений, направ­ ленных против общественных интересов, но это должно быть оговорено законом. Только оговоренные законом запреты мо­ гут ограничивать права людей .

Коммунистическая партия является ведущей силой общества .

Но руководящая роль партии не дана раз и навсегда ее прошлы­ ми заслугами в классовой борьбе. Руководящую роль в новых условиях партия должна снова и снова завоевывать. Если пар­ тия допускает ошибки, если она не защищает интересы целого, она ослабляет тем самым свою ведущую позицию. Партия долж­ на создать условия, в которых могут быть заявлены интересы, не являющиеся с точки зрения партии интересами всего общест­ ва. Но следует разъяснять, почему они противоречат обществен­ ным интересам. Подготавливать партийные решения должны широко образованные коммунисты. Директивными методами долго руководить нельзя. Кроме того, партия не должна подме­ нять государственные и общественные организации. Такие ор­ ганизации должны быть совершенно независимыми. Роль партии — это роль дирижера, а дирижер не может заменить собой ор­ кестр .

Я вовсе не думал, что эти мои тезисы - научные открытия. Их можно критиковать, над ними можно посмеиваться как с точки зрения последовательных демократических теорий, так и с точ­ ки зрения теории Маркса. Но я не считал это особенно важным с политической точки зрения тогда, и не считаю это важным сей­ час. Существенным, на мой взгляд, было, что в системе тота­ литарной диктатуры, правящей в Чехословакии в 60-е годы, те, на кого эта диктатура опиралась, —тысячи функционеров ком­ партии —постепенно начинают относиться к этой диктатуре критически. Какой бы непоследовательной ни была их критика, это все же была критика. И именно потому, что эта критика была сшита по мерке людей, которые служили этой диктатуре дол­ гие годы, она имела практическое воздействие. Постепенно ста­ новилось само собой разумеющимся, что по-прежнему действо­ вать невозможно, что в интересах самого социализма и комму­ низма необходимо провести реформу. Эту мысль стали со вре­ менем разделять и представители власти .

Сейчас я был бы не способен принести в жертву несколько лет жизни, чтобы разъяснить это аппаратчикам Гусака, да и вряд ли это возможно, поскольку преобладающее большинство их не пе­ чется ни о социализме, ни об общественных интересах, ни даже о роли коммунистической партии с точки зрения ее ’’историче­ ской миссии”. Они думают о собственной выгоде и власти —и только. Возможно, со временем и они вынуждены будут прове­ сти реформу системы, однако их реформа будет обусловлена стремлением спасти тонущий корабль и собственное положение .

Но тогда, в 1968 г., я старался внедрять эти идеи потому, что они были важны для десятков тысяч коммунистов, пытавшихся най­ ти выход не только для себя, но и для общества. Доказатель­ ством этому служит 1968 г. и 1970 г., - когда из партии исклю­ чили более 500 тысяч коммунистов, не желавших отказаться от своих реформистских взглядов .

Несколько месяцев Пражской весны 1968 г. оказались воз­ можными потому, что к этому времени значительная часть функ­ ционеров и членов КПЧ разделяла мои убеждения в необходи­ мости реформы, была подготовлена к постепенной демократиза­ ции политической системы. Политический успех Пражской вес­ ны был обусловлен именно тем, что стремления ’’сверху” и ’’сни­ зу” слились в одно русло .

* * * Коммунисты-реформисты, действовавшие в рамках струк­ тур власти, не могли, разумеется, сделать ничего без ведома партийного руководства во главе с Новотным. Когда о временах Новотного говорят как о темном царстве сталинизма, в которое в январе 1968 г. проник луч света политики Дубчека, действи­ тельность, мягко говоря, искажается. И уж совершенный абсурд, когда эру Новотного рисует в черных красках гусаковское ру­ ководство КПЧ, внедрившее методы, которые в последние го­ ды правления Новотного ему даже в голову не приходили, не говоря уже об их практическом применении. И на Западе мно­ гие публицисты оценивают положение в странах Восточной Ев­ ропы весьма упрощенно: современную ситуацию в Венгрии, на­ пример, они считают квинтэссенцией либерализма, а характе­ ризуя Чехословакию времен Новотного называют весь период его правления царством тьмы. В действительности же самые ли­ беральные проявления ’’кадаризации” Венгрии конца 70-х го­ дов аналогичны некоторым чертам режима Новотного в 1964гг .

Экономическая реформа, которую называли ’’новой системой управления экономикой” и которая связана прежде всего с Ота Шиком, не была в те годы исподтишка проводимым экспери­ ментом еретиков. Эта реформа была утверждена партийным ру­ ководством и проводилась на практике как официальная по­ литика компартии и государства. Трудности заключались в не­ последовательном проведении экономической реформы, по­ скольку руководство опасалось, что она может привести к по­ литическим осложнениям и партии трудно будет контролиро­ вать ситуацию .

Только после прихода к власти Гусака руководство КПЧ осудило экономическую реформу как ’’шиковский ревизио­ низм”, запретив даже обсуждать этот вопрос открыто. И все же, по причинам чисто прагматическим, некоторые элементы этой реформы сохранились в чехословацкой экономике до сих пор .

Коммунистическая интеллигенция с 1956 г. подвергалась пе­ риодическим преследованиям. Проводились различные кампа­ нии, в результате которых многие лишались возможности пе­ чататься или работать в научных институтах или в области искус­ ства. Но такие меры, как правило, носили временный характер;

немного спустя подвергшиеся преследованиям снова возвра­ щались к активной деятельности, причем в период даже самых жестоких преследований специалисты, за редким исключением, не лишались возможности заниматься умственным трудом. Вы­ ходила ’’Литературная газета” (’’Литерарни новины”) —правда, под надзором цензуры; выходили и другие журналы, явно кри­ тические по отношению к режиму и сочувствующие реформе системы. Сотни писателей, работников искусства, историков, со­ циологов, экономистов, юристов и философов, которые после 1970 г. стали истопниками, поденными рабочими, уборщиками и т.п., при Новотном работали в научных институтах, в искусст­ ве и с самых разных аспектов критически анализировали ре­ жим .

Но можно ли назвать Антонина Новотного коммунистом-реформистом? По-моему, нет. Он действительно был атавизмом сталинских времен. Роль его, однако, нельзя определить одно­ значно, она была противоречивой и сложной. Это же можно ска­ зать и о других членах партийного руководства того времени, о сотрудниках партийного и государственного аппарата. После 1968 г. политику реформ стали отождествлять с именами лишь нескольких членов руководства того периода, главным обра­ зом с Дубчеком и Черником. Тот же 1968 г. убрал с поверхно­ сти имена других, например, секретарей ЦК КПЧ Й. Гендриха и В. Коуцкого. Но я убежден, что именно они способствовали в 60-е годы развитию реформистских идей в КПЧ в гораздо боль­ шей степени, чем многие из тех, кого эта реформа вынесла на поверхность, кого наградила высокими должностями или за кем их сохранила. Дубчековская реформа 1968 г., как, впро­ чем, и каждый политический переворот, вознаграждала не толь­ ко за заслуги. Большую роль играли личные симпатии и антипа­ тии, за что впоследствии пришлось горько поплатиться .

Антонин Новотный принадлежал к ’’старой гвардии” комму­ нистов. Он был членом партии с момента ее основания — с 1921 г. До войны он был партийным функционером областного масштаба, во время войны попал в страшнейший нацистский ла­ герь Маутхаузен. По свидетельствам его солагерников, Новот­ ный зарекался, что после войны ничего общего с политикой иметь не будет, станет примерным семьянином, будет заботить­ ся о доме и саде. Этих обязательств он не сдержал, став в мае 1945 г. первым секретарем Пражского обкома партии .

Я помню, каким был Новотный в те годы .

Сотрудники считали его скорее администратором, чем поли­ тиком. Во главе областной партийной организации стоял тогда Й. Кроснарж, и даже заместители Новотного, в том числе и Фран­ тишек Кригель, были на голову выше его по политическому кругозору и административным способностям. Многие факты свидетельствовали о том, что Новотный — человек далеко не проницательного ума .

Выдвижение и начало его работы в секретариате ЦК КПЧ бы­ ло результатом активности при ’’разоблачении врагов внутри партии” и при подготовке процесса генерального секретаря ЦК КПЧ РудольфаСланского (1951-1952 гг.) .

Новотный, вероятно, уже родился без некоторых обычных для нормальных людей черт. Во время моей короткой службы в Генеральной прокуратуре я видел документы, свидетельствовав­ шие о невероятном: после казни партийных деятелей, осужден­ ных в процессе Сланского и группы, их имущество за гроши бы­ ло распродано преемникам. Семья Новотных (жена Новотного лично) купила постельное белье и китайский фарфоровый сер­ виз, принадлежавшие Владо Клементису!

В Европе XX века трудно представить себе, что первый секре­ тарь правящей партии и глава государства может спать на про­ стынях человека, которого он помог возвести на эшафот. И все же так было, причем не по недоразумению. Семья Новотных пре­ красно знала, откуда вещи, которыми они пользуются. В 1956 г .

Лида Клементис сказала мне, что этот китайский фарфор очень нравился Божене Новотной, когда она с мужем бывала у Клементиса, тогда министра иностранных дел, в гостях. А потом, по­ сле казни Клементиса, она его купила .

Я пишу об этом 20 лет спустя не ради того, чтобы вынести этот грязный сор из избы, —не для того, чтобы опозорить Новот­ ного. Мне просто думается, что этот факт более наглядно, чем различные политические анализы, свидетельствует о том, ощу­ щал ли Новотный моральную ответственность за политические процессы 50-х годов и каким был в действительности человек, который, сам будучи первым секретарем партии, выносил при­ говоры осужденным на последующих процессах, в том числе и один смертный приговор .

Тогда же, в 1954 г., племянница Новотного, учившаяся в Мо­ скве, рассказывала в узком кругу, что Новотный во время встречи с ее отцом сжимал голову руками, плакал и жаловался:

— Я не готов для этой должности, я не могу выполнять эту функцию, у меня для этого нет способностей .

Я верю, что он так и думал. Он боялся нанести вред социализ­ му, рабочему классу, занимая пост, для которого у него нет соответствующих данных. Покупка же простынь Клементиса с ин­ тересами рабочего класса, по мнению Новотного, ничего общего не имела, так что из-за этого он и не переживал .

Новотный был бюрократом, скатившимся к преступлениям, но в прошлом он был все же рабочим деятелем. Он представлял собой своеобразный сплав: человека, убежденного, что комму­ нистическая доктрина служит рабочему классу, и в то же время политикана, склонного к интригам, и на практике эта вторая черта все больше преобладала .

Достигнув вершин власти, Новотный велел построить возле замка Орлик, на озере неподалеку от Влтавы, ”дом отдыха” для высоких чиновников. На этом участке, окруженном забором, под охраной полиции, стоят современные особняки, оборудо­ ванные по-западному. Там отдыхают члены политбюро, совет­ ский посол и другие шишки. Отдельно от этих особняков воз­ вышается дом, который тогда в аппарате называли ’’Орлиное гнездо” - в нем отдыхал сам Новотный. Этот дом, однако, во­ все не был копией виллы западного капиталиста —это была ими­ тация деревенского дома, сельской избы. Перед избой стояла огромная пивоваренная бочка, внутри бочки —стол и стулья. По воскресеньям за этим столом Новотный и его приближенные (не по должностям, а по личным отношениям) проводили время в соответствии с их вкусом —играли в карты. Это тоже было про­ явлением снобизма, но не представителя элиты, а бывшего ра­ бочего .

В последние годы своего правления Новотный не только не сомневался в том, что он способен быть первым секретарем, но и верил, что выполняет свои обязанности великолепно.

Как-то в частной беседе он сформулировал свое политическое кредо так:

Не обязательно, чтобы люди были с тобой согласны, но они должны тебя любить и, что самое главное, уважать. В партии же главное — не допустить оппозиции слева! Спра­ ва не так важно, но ни в коем случае нельзя допустить сформирование группы слева!

Эта идея довольно примитивна, но в системе власти ’’реаль­ ного социализма” она не так уж глупа. Это выражение практи­ ческого опыта партийной бюрократии стран советского блока .

Партийная бюрократия хорошо понимает, что она может править недемократически, совершенно не учитывая мнение населения, но все же существует определенная граница, перейдя которую можно потерять послушание населения —либо из-за того, что не удается обеспечить его самые элементарные потребности, либо потому, что власть покажется слабой, не способной защитить самое себя. Идеологическое кредо этой бюрократии — не до­ пустить оппозицию именно слева, то есть постоянно быть в гла­ зах людей единственным проводником левой политики. Это, собственно, приспособленная к новым временам старая идея Макиавелли: государства сохраняются посредством сохране­ ния идеи своего возникновения .

Новотный, без сомнения, был политик-прагматик. Он вовсе не стремился выступать в роли создателя какой-то теории или идеологии. И все же партийная идеология в какой-то степени бы­ ла критерием правильности практической политики. Другое де­ ло, что в его сознании составляло комплекс ’’закономерностей и положений” этой идеологии и теории —им, наверняка, был на­ бор вульгарных догм из брошюр. Но все-таки важно, что эта при­ митивная, в принципе авторитарная личность все же не считала последней инстанцией самое себя, а признавала наличие высших критериев, вытекающих из определенных идей и принципов, а не из самого факта власти .

Новотный принандлежал к тому типу старых коммунистиче­ ских деятелей, для которых партийная идеология была личност­ ным переживанием: их жизнь, формирование их личности, все, что они больше всего ценили в своей жизни, все это было след­ ствием признания партийной идеологии (как бы упрощенно она ни формулировалась!) высшей ценностью. Я знаю многих, для кого именно по этой причине партия —это все. Такие и после исключения их из партии заявляют: таким, каков я есть, меня сделала партия —и они говорят правду .

Для такого типа людей идеология может стать наивысшим критерием, но становится она им лишь в виде официальной иде­ ологии партии, когда проникнет в партийные директивы и ука­ зания. Во имя партийной идеологии люди такого типа могут пой­ ти и на преступление, даже не считая его проступком, поскольку кроме системы ценностей, одобренных данной идеологией, ника­ ких других ценностей они не признают. Когда меняется офици­ альная идеология, они готовы также действовать в соответствии с ней, и искренне поражаются, когда им напоминают их прошлые поступки. Так, например, Ладислав Копршива, старый коммуни­ стический деятель (по-моему, такого же типа, что и Новотный), будучи министром внутренних дел, активно готовил инсцени­ рованные процессы начала 50-х годов.

В 1963 г., выступая перед партийной комиссией, он заявил:

Да, аресты эти были незаконными, но никто не обращал на это внимания, поскольку указание о соблюдении зако­ нов было дано лишь в последующие годы .

Но если человек такого типа стоит на вершине иерархической лестницы и сам решает, какой должна быть официальная пар­ тийная идеология, то вряд ли он будет склонен допустить в иде­ ологию нечто, осуждающее его собственное прошлое. И все же при чрезвычайных обстоятельствах может произойти и такое. На Новотного повлияли несколько таких чрезвычайных обстоя­ тельств .

В Советском Союзе при Хрущеве, то есть в инстанции для Новотного и КПЧ вышестоящей, партийную идеологию напол­ нило новое, антисталинское содержание. Под этим давлением Новотный-бюрократ изменил прежнюю ориентацию. Кроме того, если в конце 50-х годов позиция Новотного в партийном руко­ водстве не была достаточно сильной, чтобы позволить ему сва­ лить вину за политический террор на других и спокойно остать­ ся на занимаемой должности, то в начале 60-х годов изменилось и это обстоятельство. Двух видных членов прежнего готвальдовского руководства —А. Запотоцкого и В. Копецкого —уже не было в живых. Рудольфа Барака, пытавшегося воспользоваться в своих интересах участием Новотного в политических процес­ сах, Новотный с благословения Хрущева посадил в тюрьму. Вме­ сто них в политбюро ЦК КПЧ вошли его люди - Й. Гендрих, Д. Кольдер и М. Худик, в секретариате у Новотного был при­ верженец В. Коуцкий, оказывал ему поддержку и министр внут­ ренних дел Л. Штроугал. Таким образом, в руководстве КПЧ положение изменилось в ущерб тем, кто был лично ответстве­ нен за политические процессы 50-х годов: именно поэтому Но­ вотный мог позволить себе подвергнуть критике дела тех лет и реабилитировать большинство жертв политических процессов, рассчитывая при этом, что его личной позиции это не только не нанесет ущерб, а напротив, лишь усилит ее. В 1963 г. эти планы были реализованы. Новотный свалил вину на трех членов руко­ водства, занимавших высокие посты и во времена Готвальда — на В. Широкого, К. Бацилека и Б. Келлера. Вместо них в полит­ бюро вошли А. Дубчек, Й. Ленарт и М. Вацулик .

Только после этого, в 1963 г., соотношение сил в КПЧ стало похожим на соотношение сил в КПСС, достигнутое Хрущевым после устранения ’’антипартийной группы” Молотова, Маленко­ ва, Булганина и Кагановича, то есть большинства бывшего ста­ линского политбюро .

Как это ни парадоксально, власть Новотного достигла пика в связи с ликвидацией готвальдовско-сталинской группы в руко­ водстве КПЧ. Только после этого Новотный перестал опасаться, что, проводя хрущевскую линию, он ослабит тем самым соб­ ственную позицию, только после этого избавился от ночных кошмаров, преследовавших его на протяжении целых семи лет (с 1956 г.), —кошмаров ответственности за политические про­ цессы, которая ставила под угрозу его положение. Теперь же в партийном руководстве были не те, кто привели его на трон, а те, кого поднял до вершин власти он сам .

Этот незаметно сформировавшийся новый состав руководст­ ва КПЧ предпринял важнейший политический шаг: в ответ на экономический кризис, разразившийся в стране после провала третьей пятилетки уже в конце ее первого года (1963 г.), руко­ водство не только не вернулось к старым дискредитированным методам управления, но, напротив, - решило пойти по пути эко­ номических реформ и внедрить ’’новую систему управления на­ родным хозяйством”. Суть этой новой линии заключалась в постепенной ликвидации бюрократической централизации и высвобождении самостоятельной экономической активности государственных предприятий, в учете влияния рынка и в стрем­ лении к более высокой экономической эффективности. Тем са­ мым была нарушена система тоталитарной диктатуры в эконо­ мической области, в результате чего открывались довольно ре­ альные возможности постепенной реформы системы и в других областях общественной жизни. Кадровые изменения в партий­ ных верхах тоже были в пользу тех, кто поддерживал экономи­ ческие реформы: в политбюро вошел О. Черник, а секретарем ЦК по вопросам сельского хозяйства стал Л. Штроугал .

Таким образом, уже за несколько лет до 1968 г. новотновское руководство КПЧ состояло из людей, которые в преобла­ дающем большинстве склонялись к тому, что дальнейшее разви­ тие Чехословакии требует реформ и перемен. То же следует от­ нести и ко многим сотрудникам партийного аппарата, которые в те годы этому руководству служили. Сама идея необходимости реформ, убежденность в необходимости перемен старой систе­ мы управления обществом определяли атмосферу, господство­ вавшую в те годы в аппаратах власти. Каковы были представ­ ления о характере перемен у отдельных членов руководства и работников аппарата —это вопрос другой. Преобладали, разу­ меется, попытки ограничить реформы лишь такими мерами, ко­ торые бы не поставили под угрозу их власть — руководства, ап­ парата и большинства конкретных людей, которые по этим во­ просам принимали решения. В этом и заключалось главное пре­ пятствие, это-то и привело к положению, когда реформы больше обсуждались (желательно за закрытыми дверьми), чем прово­ дились. Целью таких обсуждений чаще всего было собрать аргу­ менты, свидетельствующие, что то или иное мероприятие рефор­ мистов провести невозможно (либо в данный момент, либо в предложенном виде). Но несмотря на все это, ни партийное ру­ ководство, ни партийный аппарат не сомневались, что через не­ которое время и, возможно, в несколько ином виде реформы, включая политическую систему, нужно будет провести .

Я думаю, что в этом был убежден и сам Новотный. Когда он убедился, что ему удалось не только сохранить, но и укрепить свою позицию на хрущевской идеологической и политической базе, он искренне начал эту идеологию исповедовать. Исходя из этого Новотный установил критерий, которым он измерял успе­ хи своих начинаний. Однако переход Новотного в хрущевскую веру произошел слишком поздно, поскольку в конце 1964 г .

оказался сброшенным сам Хрущев .

Как известно, Новотный и его политбюро решились тогда на нечто невиданное — они выступили против методов, которыми Брежнев провел свой антихрущевский путч. Этот протест до сих пор часто оценивают как комический эпизод. Я же считаю, что этот ”бунт” вассала, которым по отношению к Москве Но­ вотный был всегда, доказывает, что принятие им в конце 1963 г .

хрущевской Линии было для него столь значительным шагом, что он решился выступить, когда казалось, что новый политический курс Москвы поставит под угрозу его собственные начи­ нания .

Таким образом, с 1964 г. создалось совершенно парадоксаль­ ное положение: при Новотном, которого все считали управляе­ мой марионеткой Москвы, в чехословацком обществе, в КПЧ и в правительственных органах происходили открытые крити­ ческие, антисталинские, реформистские выступления, в то вре­ мя как в Москве брежневская клика подавляла десталиниза­ цию и даже восстаналивала некоторые элементы сталинской си­ стемы. В результате внешне незаметные противоречия между Но­ вотным и московским руководством стали углубляться .

Новотный рассматривал неприязнь к нему Брежнева как уг­ розу своему положению. Есть основания полагать, что в 1967 г .

он пытался заручиться поддержкой других влиятельных в Мо­ скве лиц: Новотный сблизился с группой маршалов, поддержи­ вавших командующего войсками стран Варшавского догово­ ра Якубовского. Эта группа была ближе к Шелесту, чем к Бреж­ неву. В 1967 г. позиция самого Брежнева тоже не отличалась ус­ тойчивостью, так что некоторые вассалы из стран Восточной Ев­ ропы ставили на другие группировки в советской иерархии. В этот момент стремление сохранить власть начало перевешивать приверженность Новотного хрущевским идеям. Новотный сно­ ва старается ’’закрутить гайки” внутри страны. Он предпринял для этого ряд мер против писателей и других интеллектуалов, разделявших идеи коммунистов-реформистов, против своих критиков в самом Центральном Комитете, используя при этом даже полицейский террор,и т.д .

В этот период в армии и органах госбезопасности возросло влияние групп, ориентированных на московских ’’ястребов”. В Чехословакии эти силы возглавлял Мирослав Мамула, началь­ ник отдела ЦК по вопросам обороны и госбезопасности. Бреж­ нев наблюдал за событиями в Чехословакии с растущей непри­ язнью, и когда в декабре 1967 г. Новотный пригласил его в Прагу, надеясь на его поддержку против оппозиции в ЦК КПЧ, Брежнев произнес ставшие позже известными слова: „Это ваше дело, —которые, собственно, дали зеленый свет антиновотновской оппозиции. Трудно предполагать, что Брежнев поддержал чехословацкую оппозицию ради того, чтобы вскоре могла настать Пражская весна, которую он же и задушил танками. Остается единственное объяснение: Брежнев хотел смены Новотного, поскольку Новотный перестал быть послушным и удобным ору­ дием политики самого Брежнева.* Новотный был человеком необразованным. Так, иностранные слова в его докладах всегда печатали в фонетической транс­ крипции. Этот недостаток, однако, компенсировали знания, на­ копленные им на занимаемых должностях. У Новотного развил­ ся типичный для малообразованных людей комплекс —он мстил каждому, кто обращал внимание на его безграмотность. Но этот его комплекс имел и положительную сторону: Новотный с ува­ жением относился к образованию, будучи убежден, что для ком­ мунизма знания и науки необходимы. Он был груб с интеллиген­ тами и преследовал их, пользуясь своим служебным положени­ ем, и все-таки чувствовал к ним почтение. Он любил общаться с ведущими представителями интеллигенции, организовывать встречи с писателями и художниками. И не случайно они прохо­ дили в замке Ланы, где до второй мировой войны встречался с интеллигенцией Томаш Масарик .

Новотный много раз выступал против интеллигенции, поддер­ живавшей коммунистов-реформистов, в особенности против отдельных ее представителей, отказавшихся подчиниться его ди­ рективам. Но он пытался склонить их на свою сторону, на сто­ рону партии, а не подавлял их и не исключал из политической жизни страны вообще. Новотный стремился к тому, чтобы ин­ теллигенция была как бы украшением его власти и в то же вре­ мя ’’орудием строительства коммунизма”. В зависимости от его оценки, удается ли ему это или же интеллектуалы сводят его усилия на нет — колебалась политика Новотного по отношению * Партийные руководители ездят обычно в сопровождении своих по­ мощников. Из разговоров приближенных Брежнева с помощниками Но­ вотного мне стало известно, что еще до отъезда в Прагу Брежнев спросил у сотрудника аппарата КПСС, ответственного за Чехословакию, кто в Че­ хословакии человек номер 2? Специалист по Чехословакии ответил тог­ да, что вопрос этот еще не выяснен. - Хорошо, - ответил на это Брежнев .

Он, вероятно, пришел тогда к заключению, что не так уж важно, придет ли на смену Новотному Гендрих, Ленарт, Дубчек или кто-то другой. Эту точку зрения Брежнев не изменил после посещения Праги и личных раз­ говоров с чехословацкими руководителями. Этим и объясняются его сло­ ва: "Это ваше дело” .

к интеллигенции — от похвал, предоставления привилегий и подкупа к запугиванию и репрессиям .

На практике новотновскую политику по отношению к интел­ лигенции проводили, конкретизировали и модифицировали два секретаря ЦК КПЧ — Йиржи Гендрих и Владимир Коуцкий. В отличие от Новотного, Гендрих и Коуцкий имели неоконченное высшее образование. Оба были умны. По-моему, из всех членов партийного руководства при Новотном Коуцкий был самым раз­ умным. Когда-то он изучал логику и математику, он был спосо­ бен абстрактно мыслить, владел несколькими языками и вооб­ ще был довольно хорошо информирован о мире и культуре. Оба начинали политическую карьеру как журналисты, Гендрих еще до войны, Коуцкий во время войны в подпольном тогда ’’Руде право”. В 1945 г. обоим было около 30 лет, и в сталинские 50-е годы они еще не принадлежали к высшему партийному ру­ ководству. Влияние на политику партии они начали оказывать после 1956 г., и свое политическое будущее связывали с поли­ тической и идеологической линией Хрущева .

Гендрих и Коуцкий принадлежали к людям, которые в 60-е годы формировали новотновскую политику — со всеми ее про­ тиворечиями, но именно их влияние определило, что она выкри­ сталлизовалась как политика хрущевского направления. Разу­ меется, они были ’’людьми Новотного” : Новотный назначил их на соответствующие должности, он ввел их в высшую партий­ ную бюрократию. Определенные перспективы были открыты для них и после падения Новотного. Более того, уход Новотно­ го мог принести им пользу, но только при условии, если и по­ сле Новотного сохранится преемственность политики КПЧ .

Идеология реформистского коммунизма развивалась в КПЧ в 60-е годы не только с их ведома, но и при их поддержке. Не защити Гендрих Р. Рихту, тот никогда не смог бы развить в сво­ ей исследовательской группе перспективу научно-технической революции и повлиять в этом направлении на официальную иде­ ологию партии. Без поддержки Гендриха и Коуцкого я не мог бы распространять свою концепцию реформы политической си­ стемы^ вообще не была бы возможна работа политологической группы, которая подготовила в 1967 г. общую концепцию этой реформы .

Идеи, направлявшие деятельность этих групп, аналогичны вошедшим весной 1968 г. в программу КПЧ, так что нужно признать, что эта программа не могла бы возникнуть, если бы Гендрих и Коуцкий еще в годы правления Новотного не позволили сформировать соответствующие коллективы внутри КПЧ и объ­ единить их на этой идеологической платформе .

Почему же тогда Пражская весна смела со сцены Гендриха и Коуцкого, оставив на постах, например, Кольдера и Штроугала, которые во времена Новотного тоже были секретарями ЦК, или Ленарта, который при Новотном был председателем пра­ вительства? Почему Пражская весна возвела Дубчека и Черни­ ка, которые были при Новотном членами политбюро, на пьеде­ стал национальных героев?.Ответ, я думаю, весьма прост. Внут­ рипартийный переворот, завершившийся падением Новотного, на первом своем этапе проходил так, как это обычно бывает в системе тоталитарной диктатуры и кулуарной политики: за закрытыми дверьми секретариатов как борьба партийной бюро­ кратии за власть. Как все подобного рода перевороты, он дол­ жен принести в жертву тех, против кого была настроена общест­ венность, чтобы спасти тех, которых общественность просто ма­ ло знала. Гендрих и Коуцкий на протяжении многих лет работа­ ли в области официальной партийной идеологии: непопулярные меры против печатных органов, против писателей и работников культуры вообще, всем известные случаи подавления критики были связаны с их именами. Было очевидно, что новое руковод­ ство не получит поддержку оппозиционно настроенной партий­ ной интеллигенции, в том числе журналистов, если не устранит этих скомпрометировавших себя политиков. Кроме того, паде­ ние Гендриха и Коуцкого отвлекало внимание от изучения по­ литического профиля некоторых других деятелей и их карьеры —подъем В. Биляка, А. Индры и М. Якеша не вызвали сопро­ тивления тех, кто считал своей победой падение Гендриха и Ко­ уцкого .

За четыре года работы в юридической комиссии ЦК КПЧ я уз­ нал {Соуцкого довольно хорошо. Помню, что в некоторых слу­ чаях было совершенно очевидно, что он действует наперекор своим взглядам и совести. Этот человек, будучи в полном во­ сторге от творчества Вацлава Хавела (я помню, как он хвалил одну из его пьес), публично громил целый ряд литературных произведений и фильмов ради укрепления официальной идеоло­ гии. Более того, перед вернисажами некоторых художников он сам снимал ’’идеологически невыдержанные” картины. Но сте­ ны его квартиры были украшены полотнами не социалистиче­ ских реалистов, а самых современных художников .

В партийном руководстве Чехословакии Коуцкий был един­ ственным человеком, уже в середине 60-х годов возлагавшим надежды на развитие коммунистической партии Италии, по­ скольку, опираясь на течения, которые сейчас принято называть еврокоммунизмом, сможет добиться успеха и реформистское направление в Чехословакии. Идею взаимной поддержки комму­ нистических партий европейских государств, — правящих и не находящихся у власти, — он увязывал с расширением возмож­ ностей реформы КПЧ. На публике же Коуцкий оставался знаме­ носцем промосковского ’’пролетарского интернационализма” .

Характер и совесть Коуцкий сознательно принес в жертву по­ литическому расчету. В течение многих лет он, будучи только секретарем ЦК, стремился стать членом политбюро. Чтобы под­ няться на эту последнюю ступень партийной лестницы, Коуцкий был мавром Новотного, он выполнял ’’грязную работу” в куль­ туре, науке, среди интеллигенции. Политика в такой степени бы­ ла для него кулуарной политикой аппарата власти, что он пере­ стал различать черту, перейдя которую уже нельзя исправить совершенное ради карьеры. Это та черта, перейдя которую, че­ ловек уже готов на все, а потому общественности становится безразлично, что он думает на самом деле .

Действовавших в политике в соответствии с собственной со­ вестью Коуцкий рассматривал как экстравертов, себя же считал интровертом. В действительности это было не так, он продолжал оставаться замкнутым в себе, но стимулы, определявшие его действия, всегда были внешними, то есть характерными для экс­ траверта .

В апреле 1968 г., еще до заседания Центрального Комитета партии, на котором его отозвали с должности секретаря, Ко­ уцкий говорил со мной о том, следует ли ему добровольно оста­ вить пост. Было ясно, что он совершенно не понимает положе­ ния: почему именно сейчас, когда речь идет о реформе, которую он поддерживал и готовил, он должен уйти? Почему именно сейчас, когда международный аспект политики КПЧ приобре­ тает особо важное значение, должен уйти он, человек опытный и имевший связи именно на этом участке партийной работы? О значении международного контекста новой дубчековской по­ литики Коуцкий говорил весьма проницательно, он видел под­ водные камни яснее, чем кто-либо другой, включая самого Дубчека. Он совершенно искренне недоумевал, почему он не может быть секретарем по международным вопросам только потому, что к нему отрицательно относятся коммунисты в исследова­ тельских институтах, писатели, работники искусства и журна­ листы, потому что он не популярен среди некоторых словаков, поскольку в прошлом проводил политику Новотного и в отно­ шении Словакии .

Я советовал ему отказаться от должности, но испытывал при этом противоречивые чувства. Я знал, что Коуцкий вовсе не убежденный сталинист и что он действительно мог бы сделать для реформы много хорошего. Но я также знал, что удержаться на должности он не может. Коуцкий подал в отставку и был ото­ двинут на задний план — его назначили послом в Москву. В 1968 г. это означало уход из политической жизни, поскольку связь между Прагой и Москвой осуществлялась не через посоль­ ство. Кроме того, Коуцкий не пользовался доверием ни той, ни другой стороны .

Но и после 1968 г. Коуцкий ничего не понял. В январе 1969 г .

он был первым, кто предложил аннулировать постановление по­ литбюро ЦК КПЧ от 21 августа 1968 г., в котором военная интер­ венция СССР осуждалась как акт, противоречащий международ­ ному праву. Я совершенно убежден, что он не считал интервен­ цию законной, но полагал, что, сделав такое заявление, он обеспе­ чит свое возвращение на политическую арену. Он и тогда не осо­ знал, что попранием совести не заручится поддержкой тех, кто тоже попрал ее или был вообще без совести, но уже получил власть — для них он мог бы оказаться лишь еще одним конку­ рентом в борьбе за ступеньки на служебной лестнице .

Гендрих, как и Коуцкий, тоже стал жертвой своих полити­ ческих расчетов. Гендрих был художником политических ком­ промиссов, но только в кулуарах власть имущих, а не в откры­ той политике. В партийном аппарате о нем говорили как о че­ ловеке, который в состоянии ’’превратить ежика в шарик”, ко­ торый умеет сгладить любые противоречия. На публике, в том числе и партийной, Гендрих выступал как главная опора и пред­ ставитель новотновской линии в КПЧ. Острие колючки, на которой он сам повис после января 1968 г., Гендрих не смог при­ тупить. Но свое положение он осознал лучше, чем Коудкий, посвоему с ним смирился и вышел на пенсию. Гендрих не пред­ принимал попыток изменить свое положение и после советской оккупации Чехословакии .

Сейчас, при Гусаке, его иногда встречают старые знакомые, коммунисты-реформисты, а ныне мойщики окон, поденные ра­ бочие, инвалиды-пенсионеры.

Гендрих останавливается, погово­ рит, не забывая закончить беседу каким-нибудь язвительным замечанием, вроде такого:

— Так что, все еще ругаете 60-е годы?. .

После публикации Хартии 77 один из подписавших документ тоже встретил Гендриха в самый разгар кампании против харти­ стов.

Оценка Гендрихом событий была очень проста:

— Вам все еще мало? Дон Кихоты, Дон Кихоты!

Действительность разнообразней и парадоксальней, чем она представляется задним числом по упрощенным схемам: рефор­ мистская ориентация в КПЧ 60-х годов не была единым, моно­ литным течением, представители, сторонники и защитники кото­ рого действовали сплоченным фронтом против Новотного и его соратников. Реформисты были хозяевами положения лишь на­ половину .

В Пражскую весну я был среди власть имущих. Я не только близко и изнутри узнал эту среду, но и старался ее преобразо­ вать. Этот мир тоже был составной частью Пражской весны. Но в действительности он выглядел менее возвышенно, чем это могло казаться по газетам и телевидению .

–  –  –

ПРАЖСКАЯ ВЕСНА СРЕДИ ВЛАСТЬ ИМУЩИХ

Журналисты, которые в 1968 г. торопились с оценкой собы­ тий, стараясь успеть к завтрашнему номеру газеты, разделили коммунистов на прогрессивных, центристов и консерваторов .

Меня обычно считали центристом, и я не очень-то возражал, понимая, что их к этому побуждало: я защищал право государ­ ственной власти ограничивать свободу печати в тех случаях, ког­ да такое вмешательство было в интересах государственной поли­ тики, с тем, однако, что такое ограничение должно быть огово­ рено законом и осуществлено судом. Весной 1968 г. я высту­ пал против формирования новых политических партий. Я высту­ пал за то, чтобы как можно быстрее был созван партийный съезд и проведены выборы партийных органов, хотя многим казалось, что созыв съезда следует отложить на более позднее время, т.к .

он может преждевременно приостановить бурное развитие де­ мократического движения в стране .

Позже, когда советские танки прошли по политической аре­ не Чехословакии и когда многие непоколебимые скалы оказа­ лись всего лишь засохшей кочкой, я горько смеялся, наблюдая поведение некоторых еще недавно всеми признанных ’’прогрес­ сивных” —Ольдржиха Черника, Честмира Цисаржа, Густава Гу­ сака, Радована Рихты или Йиржи Шотолы, не говоря уже о мно­ гих ’’прогрессивных” словаках .

И все же свои воспоминания о 1968 г. я начинаю именно с этой проблемы и, как видите, до сих пор мне горько говорить об этом.

Эта горечь обусловлена не только личными мотивами:

меня огорчало в прошлом, как огорчает и сейчас, что мало лю­ дей понимают политику как искусство возможного, тем более в той обстановке, когда можно было изменить многое, но в то же время никак нельзя было за ночь расчистить накопленное в Авгиевых конюшнях на протяжении долгих лет, и за ночь по­ строить ’’земной рай”. Меня огорчало и огорчает, что столько интеллигентных, честных и самоотверженных людей стараются ре­ ализовать в такой обстановке неосуществимое, лишая себя при этом возможности улучшить то, что реально возможно. А по­ сле похмелья люди перебирают осколки надежд, горько сожа­ лея, что все могло бы быть иначе, если бы.. .

И все же с самого начала я откровенно заявляю: теперь, мно­ го лет спустя, я вовсе не убежден, что моя тогдашняя позиция привела бы к верному решению всех проблем. Сегодня я вовсе не уверен, что если бы события развивались в соответствии с мо­ ими представлениями о реально возможном, удалось бы реали­ зовать все цели, которые я ставил перед собой. Возможно, и этих целей не удалось бы достичь, то есть, возможно, что и в случае моего успеха Чехословакия была бы менее демократическим го­ сударством, чем мне казалось возможным тогда. Могло выяс­ ниться, что реформистский коммунизм —не самое оптимальное решение. И все же чехи и словаки, вероятно, жили бы в услови­ ях, в которых оптимального решения — пусть в далекой пер­ спективе - им было бы легче искать, чем сейчас. А жизнь этих людей — нормальная, повседневная жизнь, без решения вопро­ сов мирового значения, больше соответствовала бы условиям жизни Европы XX века, чем в гусаковской Чехословакии .

Возможно, я ошибаюсь и в этом. Возможно, что реформы да­ же в том объеме, какой казался мне тогда реальным, были бы достаточным поводом для ’’братской помощи” со стороны Мо­ сквы. В таком случае положение оказалось бы еще худшим, чем сейчас, поскольку у народа даже не было бы воспоминаний о времени, когда неосуществимое казалось возможным. Но стало бы совершенно очевидно, что Москва подавляет силой не только попытку установления плюралистической демократии, при ко­ торой коммунисты подчинялись бы общим законам демократи­ ческих выборов, но и реформы, после которых коммунисты попрежнему оставались бы у власти, однако, без навязанного Кремлем режима тоталитарной диктатуры .

Но хватит пророчеств. Вернемся к реальности. Я хотел бы рассказать о 1968 г., как я рассказал о предшествовавших ему годах, - с моей личной позиции. В этой главе, как и в первой, я опишу лишь сегмент общественно-политической жизни стра­ ны, останавливаясь только на том, что мне лично кажется наибо­ лее существенным .

* * * Для меня падение А. Новотного было неожиданностью. Я предполагал, что перемены в руководстве наступят, но не думал, что это произойдет до съезда партии, назначенного на 1970 г. Бы­ ло ясно, что изменения произойдут не на самом съезде, посколь­ ку съезды находящихся у власти коммунистических партий только утверждают уже происшедшие перевороты. Кроме то­ го, новый правитель использует съезд для выборов нового Цент­ рального комитета по своему образу и подобию. С самого на­ чала 1967 г. я планировал работу исследовательской группы Академии наук. Исходя из этого я надеялся выработать к съез­ ду 1970 г. концепции, которыми могло бы воспользоваться но­ вое руководство для демократизации политической системы Че­ хословакии .

В январе 1968 г. у нашей группы был уже почти годичный опыт исследовательской работы; мы уже имели какое-то пред­ ставление о проблемах, которые в будущем должны быть реше­ ны и теоретически и политически. Нам уже тогда было ясно, что реформа политической системы должна разрушить режим тота­ литарной диктатуры, любая другая реформа будет просто несу­ щественной. Я уже тогда знал, какие практические шаги могли бы привести к кардинальной реформе. Единственно возмож­ ным, по моему мнению, был такой переход от системы тотали­ тарной диктатуры к плюралистической демократии, при кото­ ром правящая коммунистическая партия не потеряла бы гегемо­ нию до того, как начнут действовать механизмы демократиче­ ской системы. Осуществить это на практике, однако, было не так просто .

Я знаю, что некоторые такое решение заранее считают невоз­ можным, рассматривая эту проблему как проблему квадрату­ ры круга. Я такую точку зрения не разделял. Я и сейчас не счи­ таю эту проблему неразрешимой .

Если можно было реформировать систему фашистской дик­ татуры Франко в демократическую и обойтись при этом без на­ родного восстания, то такая возможность существует и при ре­ форме диктаторских систем сталинского типа. Но для этого необходим, как в Испании, целый комплекс благоприятных внутриполитических и международных условий. В 1967 г. в Чехословакии внутренние условия для подобного эксперимен­ та существовали .

Экономическая реформа, которая в то время осуществлялась в стране, создавала предпосылки для перемен в политической системе. Эти предпосылки касались четырех аспектов: во-пер­ вых, экономическая реформа ликвидировала потребность в ог­ ромном государственном аппарате, который директивно руко­ водил бы каждым шагом специалистов народного хозяйства .

Этот аппарат, за исключением органов, занимавшихся перспек­ тивным планированием, можно было постепенно преобразовать в административный аппарат предприятий и главков и отделить его от политических органов общегосударственного масштаба .

С этим была тесно связана перспектива отделения правящей пар­ тии от директивного руководства экономикой, что, в свою оче­ редь, привело бы к сокращению раздутого партийного аппарата, так как вмешательство в экономику составляло около двух третей партийной деятельности .

В результате таких перемен коммунистическая партия как общественный организм начала бы больше заниматься собствен­ но политической, программной деятельностью. Экономическая реформа, в результате которой социалистические предприятия становились самостоятельными субъектами экономической ак­ тивности, обязанными уважать законы рынка и заботиться об эффективности производства, требовала, в свою очередь, соот­ ветствующих специалистов, квалифицированных кадров и по­ вышения их ответственности. При этом критерии качества спе­ циалистов приобретали большее значение, чем критерий их ’’по­ литической благонадежности”, а уже это подрывало фундамент тоталитарной диктатуры. Ведь если бы тоталитарная диктатура потеряла возможность предоставлять привилегии ’’политиче­ ски благонадежным”, то пошатнулся бы один из столпов, на ко­ торых она держится. И, наконец, экономическая реформа требо­ вала определения роли профсоюзов и коллективов работников самостоятельных предприятий в руководстве этими предпри­ ятиями, поскольку эти коллективы терпели урон от неэффек­ тивного руководства из-за уменьшения их доли прибыли. Кол­ лектив работников должен был получить право участвовать в управлении предприятием .

В экономических реформах предусматривалось развитие ра­ бочего самоуправления в самом широком смысле слова, то есть создание органов самоуправления не только на предприятиях, но и в вышестоящих организациях народного хозяйства .

Что касается общественной структуры, то в эти годы в Чехо­ словакии уже не было ни одного класса или социального слоя, который в силу своего социального положения противостоял бы другому классу или социальной группе, а потому нуждался бы в тоталитарной диктатуре для защиты своих интересов. Даже о бюрократическом аппарате в целом этого уже нельзя было ска­ зать .

Демократическая система сохранила бы бюрократию и, бо­ лее того, —отказ от критерия ’’политической благонадежности” лишь улучшил бы положение многих ее представителей. Тота­ литарная диктатура предоставляла привилегии лишь политиче­ скому аппарату, этот аппарат был силен именно своей властью, а не количественно или своей значимостью для функционирова­ ния общества. Благоприятные предпосылки для демократиза­ ции создавало в те годы относительное социальное равенство .

Большую часть населения составляли поколения, сформировав­ шиеся в послевоенной Чехословакии. Поколение с опытом жиз­ ни до 1948 г. в 60-е годы уже вышло на пенсию. Поэтому кон­ фликты между тогдашними победителями и побежденными бы­ ли маловероятны и не представляли потенциальной угрозы в случае ликвидации политической диктатуры КПЧ. Но так же ма­ ловероятно было участие всех социальных слоев в осуществле­ нии власти. Поэтому от демократизации политической структу­ ры терял лишь узкий слой правящей партийной бюрократии .

Действовали и другие факторы, благоприятные для проведе­ ния демократических реформ: тоталитарная диктатура была чу­ жой, извне (из СССР) импортированной системой; отечествен­ ная же историческая традиция тяготела к плюралистическому демократическому обществу .

С точки зрения политологии и государственно-правовой на­ уки, тоже были возможности демократических реформ. Дей­ ствовавшие институциональные и правовые нормы давали воз­ можность осуществить целый ряд мер по созданию правового государства: юридические нормы и конституция были сформулированы столь широко, что могли трактоваться как в пользу тоталитарной диктатуры, так и в пользу правовой демократии .

Это вообще присуще правовым и конституционным нормам то­ талитарных режимов советского типа, поскольку, в отличие от фашистских диктатур,коммунистические диктатуры выдают се­ бя за демократические системы, формально провозглашая в сво­ их законах целый ряд общих принципов демократического госу­ дарственного устройства. Собственно, вся система разделения власти и осуществления контроля над ней могла бы на практи­ ке развиться в рамках, определенных конституцией для изби­ раемых представительных, исполнительных и судебных орга­ нов. Ведь в соответствии с буквой закона суды - независимы, а все исполнительные органы, включая правительство, подчинены избранным представительным органам парламентского типа .

Соблюдая эти формальные постановления на практике и проведя реформу закона о выборах, можно было существенно нарушить систему тоталитарной диктатуры, даже не поднимая вопроса об установлении многопартийной системы .

Такого рода реформы, дополненные созданием системы ор­ ганов самоуправления социалистических предприятий и в эконо­ мической сфере вообще, повышением активности профсоюзов и других общественных организаций, представлялись мне реаль­ ным и в то же время действенным решением. Я предполагал, что после того как реформированная политическая система про­ существует некоторое время, жизнь сама покажет, как надо дей­ ствовать дальше. Соображения юридического и политологиче­ ского характера подтверждали возможность расширения этим путем гражданских и политических прав индивидуумов. Для этого также было достаточно соблюдать на деле уже сформули­ рованные правовые нормы. Необходимо было только изменить практическое толкование законов, которое в конфликтах ин­ ститутов с гражданами признавало права только за института­ ми. Нужно было модифицировать некоторые положения зако­ на о свободе слова и передвижения (например, аннулировать не­ которые статьи уголовного кодекса, ограничивающие свободу слова и информации, и ввести закон, предоставляющий право на паспорт для поездок за границу и т.п.) .

Серьезные политические проблемы возникали при теоре­ тических исследованиях вопросов свободы печати и свободы собраний. Фундаментальное значение этих свобод в процессе пе­ рехода от тоталитарной диктатуры к демократической системе не вызывало сомнения. Проблема, однако, заключалась в том, как осуществить эти свободы на практике в промежуточный пе­ риод, когда еще не предполагалось обсуждать переход от одно­ партийной системы к многопартийной. При обсуждении этого аспекта политической реформы возникли две основные пробле­ мы, которые так и не были полностью решены в то время, а именно: проблема однопартийной системы и международных последствий, то есть реакции остальных стран советской сферы влияния на реформу в Чехословакии .

Участники разработки реформ сознавали наличие этих про­ блем. Они даже обсуждали их, но дебаты велись, в основном, в кулуарах и не протоколировались. В 1967 г. выдвинуть такие проблемы официально как тему исследовательского института, означало бы поставить под угрозу существование всего коллек­ тива вообще .

Какова была моя точка зрения в то время?

Я был коммунистом-реформистом, а не демократом неком­ мунистического толка. Я этого не скрывал тогда и не вижу не­ обходимости скрывать это сейчас. У меня не было ни политиче­ ских, ни идеологических оснований стремиться к тому, чтобы КПЧ была отстранена от власти. В то же время, исходя из моей концепции социализма и коммунизма, я считал правильным уничтожить систему тоталитарной диктатуры, при которой един­ ственной политической силой в стране оказывается компартия Чехословакии, и эта партия фактически становится диктатором .

Я же стремился к тому, чтобы коммунистическая партия осу­ ществляла свою власть в рамках плюралистической демократии, а не в диктаторской системе .

Я понимал также, что, решая этот вопрос, нельзя обойти про­ блему появления других политических партий, которые, в соот­ ветствии с правилами демократии, то есть на всеобщих выбо­ рах, соревновались бы с компартией за участие в управлении страной. Теоретически эта проблема не казалась мне неразреши­ мой. В рукописи по итогам дискуссий в рабочей группе в 1967 г .

я писал:



Pages:   || 2 | 3 |



Похожие работы:

«"Имена" из его личного архива (Начало см.: 1988, № 6, 1989, М 2-6, № 2, 4, 5 за 1990 г.). Так, возвращаясь к именам, общечеловеческая формула о значимости имен и о связи с каждым из них опр...»

«281 Андреенков С.Н. Массовое создание совхозов в середине 1950-х – начале 1960-х гг. С.Н. Андреенков Массовое создание совхозов в середине 1950-х – начале 1960-х годов: опыт осмысления отечественными историками Анализ проблем развития и функционирован...»

«Византийский временник" том XXVII м. я. сюзюмов ВИЗАНТИЙСКИЙ ГОРОД (середина VII—середина IX в.) Проблема города в "темные века" византийской истории представляет особую значимость, так как вопрос о роли города за период V...»

«Учредитель – АНО "Научно-исследовательский институт истории, экономики и права" (номер свидетельства ПИ № ФС 77 – 53101 от 07.03.2013 г.) . СОВРЕМЕННАЯ НАУЧНАЯ МЫСЛЬ НАУЧНЫЙ ЖУРНАЛ НИИ ИСТОРИИ, ЭКОНОМИКИ И ПРАВА MODERN SCIENTIFIC THOUGHT SCIENTIFIC JOURNAL OF RESEARCH INSTITUTE OF HISTORY, ECONOMICS AND LAW МОСКВА...»

«ПРОТОКОЛЫ ЗАСЪДАШЙ СОВЪТА C.-IIЕТЕРБУРГСКАГО УНИВЕРСИТЕТА ЗА П Е Р ВУ Ю ПОЛОВИНУ 1877-1878 АК АДЕМИЧЕСКАГО ГОДА. \ /* № 17. k ' • ft \ v ' \ Г :I V С.-П Е Т Е РБ У P Г Ъ. Типограф]* М. С тас юл" в и чх, Вас; О., 2 л., 7. 1878. История Санкт-Петербургского университета в виртуальном пространстве http://history.museu...»

«1 Geological Institute of RAS Kungur Historical-Architecture and Art Museum EVOLUTION OF THE ORGANIC WORLD IN THE PALEOZOIC AND MESOZOIC IN COLLECTIONS AND EXPOSITION OF NATURAL-HISTORY MUSEUMS Collection of scientific articles Saint-Petersburg Геологический институт РАН Кунгурский историко-архитектурный и...»

«Документальный очерк Письма к матери Наталья Кускова В апреле 2015 г. я путешествовала по родным местам Рудного Алтая, где прошла основная часть моей жизни и куда когда-то попал мой отец со...»

«programma_slezheniya_na_android.zip 2 нед. 2 нед. Единственный минус в том, что функционал приложения небольшой, поэтому если вам нужна программа с широким функционалом, то вам лучше всего установить другой мобильный шпион. Их можно прочитать и прослушать, даже если они были сразу удалены. Последнее редактирование: 3 мес. Например, чтобы избежать н...»

«АНТИЧНАЯ И СРЕДНЕВЕКОВАЯ ФИЛОСОФИЯ Столяров А.А. доктор философских наук, ведущий научный сотрудник Института философии Российской академии наук, 109240, г. Москва, ул. Гончарная, д. 12, стр. 1. E-mail: a.stoliarov@mail....»

«Вестник МГТУ, том 13, №2, 2010 г. стр.383-387 УДК 368 Роль Г.В. Плеханова в защите и развитии материалистического понимания истории Е.В. Тулякова Гуманитарный факультет МГТУ, кафедра философии Аннотация. Рассматриваются вопросы становления и сущности идей материалистического п...»

«МИНИСТЕРСТВО Г Е О Л О Г И И СССР АКАДЕМИЯ НАУК СССР МИНИСТЕРСТВО ВЫСШЕГО И СРЕДНЕГО СПЕЦИАЛЬНОГО О Б Р А З О В А Н И Я СССР СТРАТИГРАФИЯ СССР СТРАТИГРАФИЯ ГЛАВНЫЙ РЕДАКТОР Д. В. Н А Л И В К И Н ЗАМЕСТИТЕЛИ ГЛАВНОГО РЕДАКТОРА: В. Н. В Е Р Е Щ А Г И Н, А. И. Ж А М О И Д А, В....»

«ЗАВОД. ЛЮДИ. СУДЬБЫ ЗАВОД. ЛЮДИ. СУДЬБЫ Выходные данные 1 Завод. Люди. Судьбы История первого новосибирского завода в документах, публикациях, воспоминаниях ЗАВОД. ЛЮДИ . СУДЬБЫ НОВОСИБИРСК — 2008 Завод "Труд" там,...»

«K. C. Аксаков в истории русской литературы и русского языка s К. С. Аксаков К. С. Аксаков в истории русской литературы и русского языка Издательство Московского университета УДК 82 (091) (4 /9 ) ББК 8 3.3 (2 Рос-Рус)1 А 41 Рекомендовано к публикации решени...»

«. СЕРИЯ Ф ИЛО ЛО ГИ ЧЕСКАЯ В Ы П. 13 А. К. МАТВЕЕВ ТЕРМИНЫ ЗЕМЛЕДЕЛИЯ И ЖИВОТНОВОДСТВА В СУБСТРАТНЫХ ПРИБАЛТИЙСКО-ФИНСКИХ ТОПОНИМАХ НА ТЕРРИТОРИИ СЕВЕРА ЕВРОПЕЙСКОЙ ЧАСТИ СССР Этимологическое изучение значитель...»

«kartu_na_prohozhdeniya_dlya_majnkraft_pe.zip 0 является третей частью серии приключенческих карт для Майнкрафт ПЕ, обязательно оцените ее! Далее " 26/03/2017 Карты Майнкрафт ПЕ 1.0, 1.0 338 Доброго времени суток, дорогие друзья! Карта Simple 3: Forbidd...»

«АННОТАЦИИ ПРИМЕРНЫХ ПРОГРАММ УЧЕБНЫХ ДИСЦИПЛИН подготовки бакалавра по направлению 45.03.01– Филология Профиль: Преподавание иностранных языков ФИЛОСОФИЯ Б1.Б1.1. Цели освоения дисциплины Сформировать у студентов систему з...»

«ПАМЯТИ АКАДЕМИКА В.В. РАДЛОВА В.Н. Кисляков РАДЛОВСКИЙ КРУЖОК ПРИ МАЭ РАН (1918–1930 гг.) 12 мая 1918 г. скончался Василий Васильевич Радлов, академик, выдающийся русский востоковед, тюрколог, лингвист, историк, этнограф. Он сыграл чрезвычайно важн...»

«Хакулова Марина Хабасовна ЛИНГВОКУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКИЕ А С П Е К Т Ы ТВОРЧЕСТВА КАЙСЫНА КУЛИЕВА Специальность 24.00.01 Теория и история культуры АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата фи.юсофских наук Ростов-на-Дону 2005 Работа выполнена на кафедре культурологии и этнологии Каб...»

«http://www.mirknig.com/ Франко Кардини. "Истоки средневекового рыцарства"-Выпущено издательством La Nuova Italia в 1982 году В России издательством "Прогресс", Москва, 1987 Оригинальное название – Franko Cardini “Alle radici della cavalleria medievale” Сокращенный перевод с итальянского В.П.Гайдука Вступитель...»

«Чернякова Наталия Степановна ЗНАЧЕНИЕ НАУЧНЫХ ТЕРМИНОВ КАК ПРЕДМЕТ МЕТОДОЛОГИЧЕСКОЙ РЕФЛЕКСИИ В статье рассматриваются референтативные аспекты значения терминов естественнонаучного и гуманитарного познания. По мнению автора, особенности историко-научного конте...»

«УДК 343.2 ВИДЫ ОСВОБОЖДЕНИЯ ОТ УГОЛОВНОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ, СОДЕРЖАЩИЕ ЭЛЕМЕНТЫ ДЕЯТЕЛЬНОГО РАСКАЯНИЯ Н. Ю. Рекшинская, студентка III курса направления "Юриспруденция" Саранского кооперативного института (филиала) автоно...»







 
2019 www.mash.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.