WWW.MASH.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - онлайн публикации
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 |

«Василенко Дарья Александровна Автобиографическая память как конструктивный процесс Специальность: 19.00.01 – Общая психология, психология личности, история психологии Диссертация ...»

-- [ Страница 1 ] --

Московский государственный университет имени М.В. Ломоносова

Факультет психологии

Василенко Дарья Александровна

Автобиографическая память как конструктивный процесс

Специальность: 19.00.01 – Общая психология, психология личности, история психологии

Диссертация на соискание ученой степени кандидата психологических наук

Научный руководитель

доктор психологических наук,

Нуркова В.В .

Москва – 2017

Оглавление

Введение

Глава 1. Современное состояние исследований проблемы конструктивности автобиографической памяти

1.1. Методология конструктивизма в гуманитарных науках.

1.2. Конструктивный характер функционирования автобиографической памяти............23 1.2.1. «Взаимосвязь самоопределяющих автобиографических воспоминаний и Яконцепции».

1.2.2. Исследования, констатирующие пластичность автобиографической памяти.........40 1.2.3. Интервентные исследования механизмов пластичности автобиографической памяти: инфляция воображением и ошибочная атрибуция источника происхождения материала.

1.2.4. Проблема индивидуальной восприимчивости к ложным воспоминаниям и возможности различения истинных и ложных воспоминаний.

1.2.5. Выводы по параграфу.

1.3. Трансовые состояния в контексте конструктивности автобиографической памяти. 61 1.3.1. Исследования факторов, активизирующих конструктивные/реконструктивные процессы памяти в гипнотическом состоянии

1.3.2. Проблема целенаправленного формирования единичных фиктивных воспоминаний и целостной ложной идентичности в измененных состояниях сознания. 67 1.3.3. Феномен пострансовой амнезии.

1.3.4. Выводы по параграфу.

1.4. Теоретические подходы к интерпретации измененных состояний сознания.............71 1.4.1. Измененные состояния сознания как форма нормальной работы психики.............71 1.4.2. Теории гипноза

1.4.2.1. Гипнабельность как нейробиологическая адаптация.

1.4.2.2. Диссоциативные теории гипноза.

1.4.2.3. Социально - когнитивные теории гипноза.

1.4.2.4. Психоаналитическая теория гипноза.

1.4.3. Суггестивный диалог как средство конструирования альтернативных автобиографических эпизодов

1.5. Выводы по главе 1

Глава 2. Эмпирическое исследование воздействия активного опосредствования механизма позитивной конструктивности автобиографической памяти самоопределяющими автобиографическими воспоминаниями на уровень личностной тревожности .

..................89

2.1. Постановка проблемы эмпирического исследования.

2.2. Методика и процедура исследования.

2.2.1. Участники исследования.

2.2.2. Измеряемые переменные.

2.2.3. Дизайн эксперимента

2.2.4. Процедура исследования

2.3. Результаты экспериментального исследования и их обсуждение.

2.3.1. Самоопределяющие автобиографические воспоминания, вызывающие тревогу...97 2.3.2. Присвоение сконструированных позитивных самоопределяющих автобиографических воспоминаний.

2.3.3. Результаты воздействия экспериментальных условий на личностную тревожность по опроснику Tейлор.

2.3.3.1. Краткосрочное понижение личностной тревожности в группе «Измененные состояния сознания без конструирования эпизодов» и долгосрочное снижение личностной тревожности в группе «Конструирование эпизодов в измененных состояниях сознания».

2.3.3.2. Исходный уровень тревожности по опроснику Тейлор и чувствительность к экспериментальному воздействию





2.3.4. Результаты воздействия экспериментальных условий на личностную тревожность по результатам методики «Временная проба».

2.3.4.1. Краткосрочная тенденция к повышению личностной тревожности в группе «Измененные состоянии сознания без конструирования эпизодов» и долгосрочное снижение личностной тревожности в группе «Конструирование эпизодов в измененных состояниях сознания».

2.3.4.2. Исходный уровень тревожности по данным методики «Временная проба» и чувствительность к экспериментальному воздействию.

2.3.5. Сопоставление результатов, полученных с применением методики измерения личностной тревожности по опроснику Тейлор и результатов методики «Временная проба»

2.3.6. Результаты анализа итоговых самоотчетов испытуемых.

2.3.7. Обсуждение результатов.

2.4. Выводы по Главе 2.

3. Заключение

Литература

Приложения

Приложение 1. Опросник уровня личностной тревожности Ж. Тейлор.

Приложение 2. Методика оценки уровня тревожности по характеристикам временной перцепции (Временная проба).

Приложение 3. Анкета присвоения самоопределяющих воспоминаний.

Приложение 4. Протоколы сеансов, проведенных испытуемым группы «Измененные состояния сознания без конструирования эпизодов».

Приложение 5. Протоколы сеансов, проведенных испытуемым группы «Конструирование эпизодов в измененных состояниях сознания».

Введение Принцип активности субъекта составляет ядро культурно-деятельностного подхода в психологии (Леонтьев А.Н. 1975; Смирнов, 1985; Асмолов, 1990, 1996, 2007; Гусельцева, Асмолов 2008). Психика человека не пассивно отражает внешние воздействия, а активно порождает психологическую феноменологию и носит конструктивный характер (Асмолов, 2011; Петренко, 2010, 2012; Клочко, 2005). В то время как идея о конструктивном характере восприятия и мышления прочно вошла в психологию (Брунер, 1977; Найссер, 1981, Смирнов, 1985, Тихомиров, 1975, 1999), мнемические процессы зачастую мыслятся как реконструктивные. Вопреки тому, что еще А.Н. Леонтьев критиковал традицию рассматривать воспоминания как «некие «готовые» образования, хранящиеся на складах памяти» (Леонтьев А.Н., 1975, с.34), метафора памяти как записывающего и воспроизводящего устройства и поныне присутствует в литературе (см .

обзоры: Петренко, 2013; Нуркова, 2015), поскольку атрибуция содержаний памяти свершившимся событиям ошибочно подразумевает неизменность «следов» (энграмм) прошлого опыта .

Лишь единичные авторы в ХХ веке разрабатывали представления о конструктивности мнемических процессов, когда нормальным режимом работы памяти считается постоянное преобразование материала в ходе запоминания, хранения и воспроизведения (см. обзор Нуркова, 2015).

Феноменами конструктивности являются:

«экранирующие» воспоминания (З. Фрейд), трансформация материала культурно специфичными схемами при репродукции (Ф.Ч. Бартлетт), принцип «повторения без повторения» в построении движений (Н.А. Бернштейн); интенциональная регуляция памяти (Г.К. Середа). Однако принцип конструктивности в работе памяти не полностью освоен общей психологией и нуждается в дальнейшей разработке .

Большой объем данных о неточности воспоминаний обобщен в работе Д. Шехтера «Семь грехов памяти» (Schacter, 2002), где автор указал следующие свойства, препятствующие концептуализации памяти как пассивного хранилища: парциальность кодирования (absentmindedness); ослабление следов запомненного со временем (transience); трудность своевременного извлечения присутствующего в памяти материала (blocking); спонтанную актуализацию неадекватного ситуации материала (persistence);

потерю источника информации (misattribution); трансформацию вновь кодируемого материала в соответствии с присутствующим в памяти (bias); изменение извлекаемого материала в соответствии с запросом (suggestibility) .

Вопрос о статусе конструктивности памяти высоко актуален, оставаясь дискуссионным в настоящее время. Диапазон мнений простирается от интерпретации фактов селективности и пластичности памяти как дефектов (Koriat, et al., 2000), побочного продукта ограничений когнитивного аппарата человека (McKay, Dennett, 2009) до провозглашения их тотальной эволюционной адаптивности (Boyer, 2009). Механизмы конструктивности порождают функционально неоднородную феноменологию и поэтому могут вызывать как дезадаптивные, так и адаптивные и даже сверх-адаптивные следствия (Нуркова, 2008, 2015) .

Конструктивность памяти следует рассматривать в ракурсе ее роли в деятельности субъекта. В связи с тем, что универсальной задачей памяти является включение прошлого опыта в текущую и планируемую деятельность, её работа должна быть направлена на обеспечение: а) эффективной категоризации воспринимаемого материала на основе сличения с содержанием памяти; б) генерализации прошлого опыта на потенциально релевантные ситуации; в) возможности изменения на основе вновь поступающей информации; г) прогнозирования вероятных будущих ситуаций (Schacter, 2013) .

Нормальная стратегия работы памяти предполагает фиксацию, сохранение и воспроизведение не точной копии пережитого опыта, а его преобразования в обобщенной, постоянно пополняемой и наиболее вероятной форме. Такие процессы характеризуют семантическую подсистему памяти (Collins, Quillian, 1969; Tulving, 1972; Collins, Loftus, 1975). Можно утверждать, что расхождение опыта жизни и содержания мнемического следа является необходимым атрибутом памяти .

Особое значение проблема конструктивности приобретает в отношении автобиографической памяти (АП) – генетически позднейшей подсистемы долговременной памяти, складывающейся как высшая психическая функция и обеспечивающей диахронический аспект самосознания. Установлено (Нуркова, 2000; Talarico, Rubin, 2003;

Singer, Blagov, 2004; Conway, 2009), что АП позволяет генерировать разные по структуре и функциям типы автобиографических воспоминаний – яркие (flashbulb), важные, переломные, самоопределяющие (self-defining memories). В контексте данной работы существенны «самоопределяющие» воспоминания, представляющие концентрированное воплощение Я-концепции в символической форме адресованного прошлому эпизода (Singer, Salovey, 1996); опираясь на них люди формируют самоописание и формулируют жизненные перспективы (Bluck, Alea, Habermas, Rubin, 2005), поэтому именно они выбраны нами для экспериментального воздействия при изучении конструктивности АП .

АП выступает событийным основанием для становления автономной личности с индивидуальной историей жизни и Я-концепцией, обуславливает возможность стратегического планирования собственной жизни (Нуркова, 2000, 2009). Выдвигаемый тезис о развитии Я-концепции путем ассимиляции релевантных событий-примеров, которые подвергаются абстракции и кодируются как обобщенные личностные свойства (Wagenaar, 1992), нуждается в эмпирической конкретизации. Модель АП как особой подсистемы памяти (Self-Memory-System), феноменология которой является результатом взаимодействия структур памяти (семантической и эпизодической) с личностным измерением психики человека – «Рабочим Я» (working self) и «Долговременным Я» (longterm self), разрабатывается в настоящее время под руководством М. Конвея (Conway & Pleydell-Pearce, 2000; Conway, Loveday, 2015). Актуальным для проверки и развития этих моделей является анализ влияния содержаний АП на осознавание субъектом наличия у него конкретного психологического свойства как важного для его Я-концепции. Термин «Я-концепция» используется в работе в русле существующей традиции и понимается как иерархизированная система знаний человека о своих социальных, психологических и физических качествах, включающая оценочный компонент (Epstein, 1973; Shavelson, Hubner, Stanton, 1976; Marsh, Shavelson, 1985; Tafarodi et al, 2003; Бернс, 1986; Кон, 1984;

Соколова, 1989; Бороздина, 1997; Столин, 1983) и отражающая взаимодействия со значимыми другими (Кули, 2000; Мид, 2009; Бубер, 1995) .

В онтогенезе АП формируется социальным окружением за счет совместного выстраивания автобиографических рассказов об эпизодах, фиксирующих существенные психологические свойства ребенка, что определяет содержание его Я-концепции (Nelson, Fivush, 2004; Fivush, 2011; Нуркова, 2014). Декларируется, что в норме АП выступает фундаментом становления личности, служит базисом для Я-концепции (Tafarodi et al., 2003). Г.К. Середа писал, что «личность поддается диахроническому описанию по таким диагностическим формулам: «Скажи мне, кто ты, и я скажу тебе, что ты помнишь; скажи мне, что ты помнишь, и я скажу тебе, кто ты» (Лактионов, Середа, 1993, c. 107). Однако механизмы взаимной детерминации АП и Я-концепции исследованы недостаточно .

Прогрессивное развитие личности предполагает ориентацию не столько на точное самоописание, обобщенное из реальных событий жизни, а, скорее – на представление о возможном потенциале своей реализации, на идеальный проект своей жизни .

Данное положение операционализировано К. Роджерсом в понятии дистанции между Я-реальным и Я-идеальным, находящимися в постоянном напряженном взаимодействии (Роджерс, 1994). Избыточная дистанция между укорененным в автобиографических воспоминаниях «Я-реальным» и тем «проектом» личности, к которому стремится человек, может препятствовать постановке и реализации новых значимых целей (Нуркова, Василенко, 2013). Отсюда следуют особые требования к конструктивности АП. Очевидно, что новые жизненные цели, за счет реализации которых только и возможно развитие личности в деятельности, не поддержаны зафиксированным в памяти опытом их успешного достижения и поэтому активные действия по их осуществлению могут казаться человеку безосновательными. Согласно формулируемому нами принципу позитивной конструктивности, мотивирующая стратегия АП должна проявляться в модификации воспоминаний о своем опыте в направлении, во-первых, субъективного повышения оценки вклада собственной активности в результат деятельности и, во-вторых, в позитивной эмоциональной переоценке прошлых событий. Второй вариант указывается и другими авторами (McKay, Dennett, 2009). В этом контексте важна уже доказанная роль позитивности воспоминаний в регуляции психологического благополучия (Kennedy et al., 2004; Bluck, Alea, 2009) и продуктивной стратегии копинга (Landau, Gunter, 2009;

Skowronski et al., 2014) .

Положение о том, что конструктивные механизмы спонтанно производят «улучшающую» трансформацию воспоминаний, подтверждается устойчивостью одного из феноменов АП, заключающегося в том, что люди вспоминают своё прошлое лучшим, чем оно было на самом деле (Walker, Skowronski, Thompson, 2003), и некритично доверяют автобиографическим воспоминаниям (Talarico, Rubin, 2003).

Достижение позитивной конструктивности можно связать со следующими особенностями работы АП:

а) позитивной селективностью воспроизведения (Thompson et al., 1996); б) снижением со временем эмоциональной насыщенности отрицательных воспоминаний на фоне сохранения или повышения эмоциональной интенсивности положительных воспоминаний (Walker et al., 1997); в) переинтерпретацией негативных событий через связывание их с позитивными последствиями (McLean, 2006); г) изменением содержания Pratt, воспоминаний при актуализации их в разных условиях; д) создании ложных воспоминаний (Loftus, 2016) .

Сбои в позитивной конструктивности АП наблюдаются при различных формах психических нарушений (McKay, Singer, Conway, 2012). «Сверхобобщенность»

автобиографических воспоминаний, связанная с переживанием бессмысленности своего опыта и субъективной прерывностью жизненного пути, зафиксирована у лиц, совершивших попытку суицида (Williams, Broadbent, 1986); проявляется как устойчивый симптом при депрессии (Erber & Markunas, 2006; Rusting & DeHart, 2000), посттравматическом стрессовом расстройстве (Moore, Zoellner, 2007), шизофрении (Neumann et al., 2007), аутизме (Crane & Goddard, 2008; Goddard et al., 2010), биполярном расстройстве (Scott, Stanton, Garland, and Ferrier, 2000), дисфории (Romero, et al., 2014) и патологическом горевании (Golden et al., 2007). Разрыв событийной фактологии жизни, отраженной в АП, с содержанием Я-концепции ведет к дезадаптации, что характерно для истериков (Леонгард, 1981). Дисфункция конструктивности АП обнаруживается не только ретроспективно, но и является предиктором психических расстройств (Anderson et al., 2010) .

При депрессии, ПТСР, патологическом горевании и клинической тревожности замедляется доступ к позитивным воспоминаниям и преобладают негативные (Kohler et al., 2015); наблюдается «депрессивный реализм» - точное и очень подробное воспроизведение психотравмирующих событий (Moore, Fresco, 2007), которые становятся центральными для истории жизни (Berntsen, Rubin, 2007, PintoGouveia, Matos, 2011). У тревожных испытуемых низка способность к понижению эмоциональной насыщенности негативных воспоминаний (Walker, Yancy, Skowronski, 2014) .

Подчеркнем, что в настоящее время при изучении проблемы взаимосвязи АП и Яконцепции рассматривается только непроизвольная трансформация автобиографических воспоминаний, протекающая вне намерения и контроля самого субъекта, когда факт трансформации вспоминающим не осознается. Актуальным является изучение возможности целенаправленной оптимизации конструктивности АП, что должно приводить к сближению Я-идеального и Я-реального, уменьшению личностной тревожности и росту психологического благополучия .

В связи с актуальностью управления конструктивностью памяти важно указать, что в литературе имеются наработки по лабораторной операционализации воздействия на пластичность АП; идентифицированы факторы, повышающие вероятность направленной трансформации воспоминаний (Nourkova, Bernstein, Loftus, 2004; Loftus, 2005; Нуркова, 2009; Frenda et al., 2011). Показано, что наиболее пластична для воздействий та автобиографическая информация, которая зафиксирована в памяти непроизвольно при высокой субъективной вероятности «модифицированной» версии события, атрибуции вспоминаемого события завершенному этапу личностного развития, вовлечении активных реконструктивных процедур в акт воспоминания (воображения, рассуждения) на фоне существенного расхождения контекста кодирования и контекста извлечения информации (Нуркова, Бернштейн, 2006; Нуркова, 2008). Актуализации когнитивных механизмов перестройки АП предшествует создание мотивационной готовности к изменению, поэтому попытки имплантации содержаний, противоречащих актуальной Я-концепции, чаще всего неудачны (Pezdek, et al., 1997; Wade, Garry, 2005) .

Для направленной трансформации воспоминаний используют детальное воображение целевого события как в обычном состоянии, так и в гипнозе (imagination inflation method); обеспечение готового образа события с помощью фотографий;

убеждение в истинности события со стороны авторитета; создание интенсивного переживания знакомости ситуации и др. Применение этих методик показало, что изменение автобиографических воспоминаний существенно влияет на поведение (Kuwabaraa, Pillemer, 2010; Pezdek, Salim, 2011; Geraerts et al., 2008; Bernstein, Loftus, 2009; Bernstein, et al., 2011; Копаева, 2005; Эпинатьева, 2007) вследствие наличия у АП «директивных» функций (Pillemer, 2003; Bluck, 2003) .

Таким образом, актуальность исследования обусловлена, во-первых, необходимостью уточнения общепсихологической модели памяти в аспекте дифференциации специфичных для АП конструктивных процессов; во-вторых, важностью разработки проблемы позитивной конструктивности АП как механизма приближения Я-реального к Я-идеальному по актуально значимому для субъекта психологическому качеству; в-третьих, потребностью изучить условия целенаправленной трансформации самоопределяющих воспоминаний, являющихся событийным базисом нежелательных для субъекта аспектов Я-концепции .

Целью диссертационного исследования является определение каузальных связей между реализацией механизма позитивной конструктивности в автобиографической памяти и функционированием актуально значимого для субъекта психологического качества в содержании его Я-концепции .

Объектом исследования являются автобиографические воспоминания о проявлении значимых для Я-концепции субъекта психологических качеств .

Предметом диссертационного исследования является функциональный потенциал активизации позитивной конструктивности автобиографической памяти в отношении самоопределяющих автобиографических воспоминаний .

Общая гипотеза исследования. Активное опосредствование механизма позитивной конструктивности АП самоопределяющими автобиографическими воспоминаниями выполняет функцию обогащения фактологического базиса Я-концепции и ведет к гармонизации соотношения ее значимых параметров с воспоминаниями о соответствующих им событиях жизни, что проявляется в устойчивом снижении личностной тревожности .

Частные гипотезы исследования:

1. Продуктивная форма конструктивности АП заключается в тенденции к позитивной трансформации воспоминаний о событиях жизни .

2. Параметры Я-концепции, базирующиеся на негативных самоопределяющих автобиографических воспоминаниях, определяют пессимистическую оценку возможности реализации данных качеств, что проявляется в высокой личностной тревожности .

3. Конструирование процессами воображения в суггестивном формирующем диалоге высоко перцептивно и эмоционально насыщенного альтернативного самоопределяющего эпизода с позитивным проявлением целевых для испытуемого психологических качеств, ведет к его включению в АП в статусе воспоминания .

4. Обеспечение событийной поддержки желаемого субъектом изменения Яконцепции за счет включения в АП позитивных самоопределяющих эпизодов проявляется в устойчивом снижении личностной тревожности .

Задачи исследования

1. Провести аналитический обзор литературы, посвященной функциональной роли пластичности АП, взаимосвязи личности и АП, исследований АП в контексте измененных состояний сознания (ИСС), личностной тревожности как индикатора рассогласования между представлениями о себе реальном и о себе идеальном .

2. Сформировать методический инструментарий: для выявления корпуса самоопределяющих автобиографических воспоминаний, относящихся к проявлению значимых для субъекта психологических качеств; для анализа степени рассогласования представлений о себе реальном и себе идеальном по этим качествам;

для оценки степени присвоения сконструированных воспоминаний на основе субъективного шкалирования их достоверности; для определения динамики личностной тревожности .

3. Разработать процедуру суггестивного диалога в условиях измененного состояния сознания, обеспечивающего конструирование высоко перцептивно и эмоционально насыщенного жизненного эпизода, содержанием которого является позитивное проявление значимого для испытуемого психологического качества, и включение его в АП в статусе воспоминания .

4. Провести экспериментальное исследование активизации механизма позитивной конструктивности АП в форме создания альтернативных самоопределяющих воспоминаний, обеспечивающих фактологическую поддержку снижения рассогласования Я-идеального и Я-реального по актуально значимому для субъекта психологическому качеству, и оценить его влияние на изменение уровня личностной тревожности .

Теоретико-методологические основания диссертации Диссертационная работа основывается на методологии культурно-деятельностного подхода (в варианте концепции АП как высшей психической функции, разработанной В.В. Нурковой), с позиций которого интегрируются данные когнитивной психологии о пластичности памяти, процедурах трансформации воспоминаний, взаимосвязи актуальной Я-концепции и содержаний АП (Conway, Pleydell-Pearce, 2000). Измененные состояния сознания трактуются в работе в методологии психосемантического подхода к сознанию (Петренко, Россохин, Кучеренко) .

Методы исследования Для выявления корпуса самоопределяющих воспоминаний, относящихся к психологическим качествам, имеющим актуальную значимость для Я-концепции, проводилось структурированное интервью. Для оценки исходного уровня личностной тревожности и последующего анализа динамики влияния осуществленных в исследовательских и коррекционных целях воздействий (соответствующих требованиям пп.8 и 9 Этического кодекса психолога), использовались опросник Ж. Тейлор (адаптация Немчина, 1966, 2002) и методика «Временная проба» (Забродин, Бороздина, Мусина, Идеология экспериментально-генетического метода реализована в форме 1983) .

управления процессом воображения в измененном состоянии сознания с целью конструирования альтернативного реальному эпизода жизни, где позитивно проявились целевые для испытуемого психологически значимые свойства. Оценка степени присвоения сконструированных процессами воображения воспоминаний осуществлялась на основе субъективного шкалирования. Разработанная нами формализованная процедура использовалась для анализа самоотчетов испытуемых. При обработке результатов проводился статистический и качественный анализ данных .

Эмпирическая база работы В основной серии исследования приняло участие 120 испытуемых: 73 женщины и 47 мужчин, в возрасте от 25 до 65 (средний возраст - 38.42 года, SD=11.6), обратившиеся за психологической помощью, и подробно осведомленных о методах ее проведения .

Научная новизна исследования В диссертационной работе выделен и исследован источник личностной тревожности, возникающий в результате нарушения реализации позитивной конструктивности АП при рассогласовании представлений о желаемой выраженности значимых психологических качеств с зафиксированной в АП фактологией событий жизни .

Разработана новая процедура направленной активизации механизма позитивной конструктивности АП посредством управления процессами воображения субъекта в измененном состоянии сознания для создания альтернативных положительных самоопределяющих воспоминаний, с целью поддержки соответствующего им параметра Я-концепции. Эмпирически показано, что присвоение альтернативных положительных автобиографических воспоминаний ведет к долгосрочному снижению личностной тревожности, что объясняется дополнением автобиографического базиса Я-концепции .

Теоретическая значимость исследования заключается в конкретизации представлений о реципрокной взаимной обусловленности Я-концепции и содержаний АП, выступающих в качестве ее фактологического основания. Обоснован тезис о проспективной функциональности механизма позитивной конструктивности АП .

Результаты, полученные при изучении самоопределяющих автобиографических воспоминаний как событийного мнемического базиса Я-концепции, вносят вклад в эмпирическое наполнение теоретического положения культурно-исторического подхода о принципиальной необходимости опосредствования для функционирования произвольных психических процессов. В работе показано, что целенаправленное изменение содержаний АП может служить средством произвольного развития (или коррекции) Я-концепции .

Практическая значимость результатов исследования Результаты диссертационного исследования могут быть использованы в психокоррекционных целях в индивидуальном психологическом консультировании для оптимизации жизненного планирования и снижения психологического дискомфорта, связанного с личностной тревожностью, вызванной дисгармонией значимых параметров Я-концепции и содержаний АП, служащих для них фактологическим базисом .

Полученные результаты важно также учитывать в современных образовательных технологиях, как способствующие становлению успешной личности .

Результаты проведенного исследования включены в содержание спецкурса «Автобиографическая память: теория и практика» и спецпрактикума «Автобиографический метод в консультировании», преподаваемых на факультете психологии МГУ имени М.В. Ломоносова (Москва), а также в его филиалах (Севастополь, Баку, Ташкент) .

Достоверность результатов исследования обеспечивается теоретической и методологической обоснованностью работы, построенной на принципах культурнодеятельностного подхода; соблюдением правил планирования и проведения исследований; применением адекватных предмету, цели и задачам исследования методов получения и обработки данных .

Положения, выносимые на защиту:

1. Конструктивность автобиографической памяти проявляется в форме согласования воспроизводимого мнемического материала об эпизодах жизни человека с содержанием значимых для его Я-концепции психологических качеств .

2. Позитивная конструктивность автобиографической памяти, заключающаяся в трансформации автобиографических воспоминаний в направлении более желательной версии прошлых событий, релевантной значимым для Я-концепции психологическим качествам, выполняет проспективную функцию обеспечения положительного прогноза своей успешности в будущем .

3. Неэффективность механизма позитивной конструктивности автобиографической памяти выражается в ориентации на фиксацию отрицательного автобиографического опыта в качестве событийного базиса отдельных параметров Яконцепции, что провоцирует личностную тревожность .

4. Конструирование процессами воображения в условиях измененного состояния сознания альтернативных вариантов осуществления самоопределяющих автобиографических воспоминаний с заданными характеристиками содержания, перцептивной и эмоциональной насыщенности позволяет активизировать ресурс позитивной конструктивности автобиографической памяти с помощью обогащения фактологического базиса Я-концепции .

5. Сконструированные альтернативные воспоминания, обладая высокой субъективной достоверностью, принимают на себя функциональную роль средства произвольного снижения рассогласования между желаемой субъектом степенью выраженности актуально значимого для него психологического параметра Яконцепции и зафиксированным в автобиографической памяти мнемическим материалом, что проявляется в устойчивом снижении личностной тревожности .

Апробация результатов исследования Основные положения и результаты диссертационного исследования обсуждались на заседании кафедры общей психологии факультета психологии МГУ имени М.В.Ломоносова и 11 научных конференциях, в числе которых: международные конференции студентов, аспирантов и молодых ученых «Ломоносов – 2011», «Ломоносов – 2012» (Москва, МГУ); XIII Международные чтения памяти Л.С .

Выготского (Москва, 2012); IV Всероссийская научно-практическая конференция по психологии развития (Москва, 2013); ХIII Европейский психологический конгресс (Швеция, 2013); VI международная конференция по когнитивной науке (Калининград, 2014) .

Структура и содержание диссертации Работа состоит из введения, двух глав, заключения, списка литературы и приложений. Основной текст диссертации изложен на 132 страницах; текст иллюстрирован 21 рисунком, 2 таблицами. Список литературы содержит 452 наименования, из них 353 – на иностранном языке .

Глава 1. Современное состояние исследований проблемы конструктивности автобиографической памяти

1.1. Методология конструктивизма в гуманитарных науках .

Истоки конструктивизма в европейской мысли имеют глубокие корни, берущие начало во временах античности. В зависимости от исторического и культурного контекста эти идеи часто приобретали значение и функции, весьма отличные от тех, что утверждаются представителями этого направления сегодня. Тем не менее, между ними можно найти много общего. Так, в качестве теоретико-познавательного принципа, некоторые интуитивные представления о конструктивизме присутствовали и у Демокрита, и в учении философских школ скептиков и софистов, отрицавших идею существования абсолютной истины, и в ряде других досократических и эллинистических философских школах (Улановский, 2009; Филатов, Касавин, Антоновский, Рузавин, 2009) .

В эпистемологии конструктивистское понимание процесса познания получило обоснование и распространение в философии эпохи Возрождения и Нового времени. Уже итальянский философ Джамбаттиста Вико, по мнению американского философа и когнитивного психолога Эрнста фон Глазерсфельда, является «первым конструктивистом, убедительно показавшим, что мы можем знать конечную истину только лишь в отношении того, что сами сотворили» (Глазерсфельд, 2001; Филатов, Касавин, Антоновский, Рузавин, 2009). Согласно взглядам Вико, рациональное познание не затрагивает «трансцендентную» сознанию реальность, но ограничивается миром опыта, который создается самим человеком, и только Бог истинно знает, что представляет собой реальный мир, поскольку он сам выступает его творцом .

Примерно в то же время, английский философ и богослов Джордж Беркли, пишет прославившую его, фундаментальную работу «Опыт новой теории зрения», в которой отстаивает позицию замкнутости субъекта на самом себе: субъекту доступно лишь содержание его собственного сознания (идеи), следовательно, он может быть уверен только в собственном существовании, но никак не в существовании мира реального .

Именно эта идея отражена в знаменитой формуле Беркли «esse est percipi»

(«Существовать – значит быть воспринимаемым») .

В XVIII веке идеи конструктивизма нашли выражение в трансцендентальной философии Иммануила Канта. Кант одним из первых постулировал существование априорных форм человеческого познания: априорных форм чувственного созерцания и априорных категорий рассудка, непосредственно задающих, или конструирующих объект возможного опыта. В тоже время, согласно концепции Канта, онтологический статус вещей самих по себе, остается неизвестным, скрытым от субъекта познания. Познание понималось им как конструкция (конструктивная деятельность) разума, препарирующего природу в соответствии со своими собственными априорными закономерностями .

Конструктивизм развивался также в русле философской программы обоснования знания в виду недоверия к опыту, с одной стороны, и утверждения активности познающего субъекта – с другой. Считается, что Фихте, Шеллинг, и Гегель также развивали различные формы конструктивизма (Мартынов, 2016). Однако, несмотря на то, что в философии эпохи Ренессанса и в немецкой классической философии были сделаны существенные шаги в осмыслении понятия конструирования субъектом познания познаваемой им реальности, оно не смогло закрепиться в гносеологии, что позволяет нам утверждать: несмотря на все сходства с идеями мыслителей прошлого, конструктивизм, как методология познания, каким мы знаем его сегодня – явление, полноценно оформившееся только в XX в .

Понятие «конструктивизм» впервые было использовано при обсуждении проблем теории познания в работах психологов Жана Пиаже и Джорджа Келли в 50-х годах двадцатого века. Полноправно же оно вошло в научный обиход и приобрело статус понятия, обозначающего конкретную эпистемологическую позицию уже в восьмидесятых, после статьи австрийского психотерапевта и автора оригинальной теории коммуникации Пауля Ватцлавика в сборнике «Изобретенная действительность» (по Куликов, 2012). Во «Введении» Ватцлавик определяет конструктивизм, как «науку о действительности», поскольку базовым пунктом его теории является признание действительности как конструкции того, кто ее наблюдает, то есть конструкции самого наблюдателя. При этом подчеркивается, что любое знание является продуктом активности субъекта – человека, или любого другого живого существа. Впрочем, в этой же статье Ватцлавик оговаривается, что термин «конструктивизм» параллельно используется для обозначения одного из направлений в советском изобразительном искусстве и архитектуре 20-30-х годов XX века. Мы же, признавая омонимичность этого понятия, вслед за В.Ф. Петренко, полагаем, «что есть нечто общее на уровне метафорических связей и соответствий в использовании этого слова в философии, психологии, социологии, математике, архитектуре, поэзии и живописи. И это общее – построение субъектом-творцом идеальных (как в математике и философии) или материальных (как в архитектуре) конструкций, исходя из функционально необходимых задач в деятельности»

(Петренко, 2009, стр. 162) .

С этого момента, термин «конструктивизм» стал широко применяться, главным образом в гуманитарных науках, для обозначения эпистемологической парадигмы, которая, с одной стороны, утверждает созидательный характер человеческого познания, а, с другой, акцентирует обусловленность знания свойствами и ограничениями когнитивного аппарата человека .

Неклассическая эпистемология, в русле которой развивается эмпирический конструктивизм, решительно отказывается от дихотомического разделения субъекта и объекта познания, человека с его органами чувств, способностью мышления об окружающем мире, на который направлены познавательные усилия. Субъект и объект познания образуют единую систему, взаимно друг друга детерминируя: нет познания без познающего, нет восприятия без воспринимающего, нет воспоминания без вспоминающего. Австрийский математик и кибернетик Хейнс фон Фёрстер образно сравнил познавательный процесс с танцем человека и реальности (Князева, 2014) .

Познание подобно танцу, в котором ни один из партнеров не является ведущим, но они прислушиваются друг к другу, дополняют друг друга, двигаясь в одном направлении, образуют единое целое. Для конструктивистов важно, что познавательные способности субъекта детерминированы, с одной стороны, его телесностью и с другой, той средой, в которую он встроен, а значит, приобретаемое знание несет на себе след личности субъекта познания, как индивидуального и исторического существа .

Согласно логике современных конструктивистов, восприятие, мышление и воспоминания человека не являются точным отображением объективной реальности, но производят собственную действительность. В этом отношении конструктивизм высказывается в пику выдвинутой еще Аристотелем, и разделяемой традиционной наукой, корреспондентной теории истины (или теории отражения, в дискурсе советской философии и психологии) .

В соответствии с корреспондентной теорией, истинность некоторого знания определяется через соответствие объекту этого знания. Познавательная активность субъекта, соответственно, мыслится как нечто вторичное, реактивное по отношению к внешнему воздействию. Американский логик и философ Хилари Патнэм пишет, что «сегодня многие философы, а возможно и большинство, поддерживают некоторую версию «копирующей» теории истины – т.е. концепцию, согласно которой утверждение является истинным в том случае, если оно «соответствует (независимым от сознания) фактам» (Патнэм, 2002, стр. 9). Конструктивизм, в свою очередь, настаивает на обратном – знание не содержится в объекте познания, но строится самим познающим субъектом в виде его модели. В этом плане конструктивизм стоит на позициях плюрализма или множественности истины .

Отсюда делается вывод, что знание не отображает объективной реальности, но составляет субстрат, определенным образом, структурирующий саму эту реальность .

Очевидно, что при таком понимании нет смысла ставить вопрос об истинностном статусе реальности, поскольку критериями служат уже не доказательство, верификация или обоснование, но, доверие (подобие), производительность и полезность .

Томас Кун, в своей работе «Структура научных революций» (Кун, 1977) утверждал, что интерпретация тех или иных научных данных по большей части обусловлена научной парадигмой (системой базовых постулатов, или, применительно к нашему разговору, конструктов, всестороннего рассмотрения и разрешения эпистемологических аномалий), главенствующей в научном сообществе в определенный момент времени. Иначе говоря, по его мнению, ученый осуществляет исследования и интерпретирует их результаты в рамках теоретической структуры (сети допущений), разделяемых определенным научным сообществом .

Знание об объекте не содержится в самом объекте, и не извлекается из него, но строится, или накладывается на объект познающим субъектом, в виде когнитивных моделей, которые, как отмечает В.Ф. Петренко, «могут быть как взаимозаменяемыми, так и взаимно дополнительными» (Петренко, 2010, стр. 6) .

Важным для всех конструктивистов является вопрос о роли языка в процессе познания. Идея опосредующей роли языка восходит к Вильгельму фон Гумбольдту, высказавшему положение о существовании нерасторжимого единства между языком и мышлением, а также полагавшему, что различные языки суть не разные обозначения одного и того же предмета, но разные социокультурные представления о нем. Идеи Гумбольдта были восприняты и развиты американскими этнологами Эдуардом Сепиром и Бенджамином Ли Уорфом в так называемой гипотезе «лингвистической относительности». Согласно их теории, существующие в сознании человека системы понятий, а, следовательно, и существенные особенности его познавательных процессов, определяются тем конкретным языком, носителем которого он является (Улановский, 2009) .

М.В. Фаликман (Фаликман, 2016), ссылаясь на американского идеолога конструктивизма Джонатана Раскина, выделяет внутри конструктивизма три основных направления: теорию личных конструктов или «конструктивный альтернативизм», радикальный конструктивизм и социальный конструктивизм. Однако, на деле все эти направления неразрывно связаны друг с другом, поэтому вопрос о строгом специфицированном разделении внутри конструктивизма де-факто, является условным .

«Конструктивный альтернативизм» представлен, главным образом, концепцией личностных конструктов Дж. Келли (Келли, 2000). Разрабатывая свою теорию, Келли исходил из утверждения, что в мире не существует такого объекта, относительно которого «не может быть высказано двух разных мнений». Осознание человеком действительности – это всегда предмет для истолкования, каждый человек воспринимает ее по-своему .

В.Ф. Петренко, обращает внимание на то, что «…на Западе, теорию личностных конструктов Дж. Келли часто именуют собственно конструктивистской психологией, согласно которой познающий субъект, подобно ученому, выдвигает и проверяет альтернативные гипотезы о мире и поведение субъекта рассматривается не как реакция на внешние стимулы, а скорее как вопрос, поставленный миру» (Петренко, 2009, стр. 114) .

К сторонникам радикального конструктивизма обычно причисляют Глазерсфельда, Фёрстера, Ватцлавика, немецкого социолога Никласа Лукмана и др .

(Улановский, 2009) Взяв за основу исследования Ж. Пиаже, Глазерсфельд, поставил перед собой цель – провести «реконструкцию понятия знания» и общепринятого на тот момент представления о реальности. Недаром на страницах его работ часто можно обнаружить знаменитую цитату Пиаже: «Разум организует мир, организуя себя», ставшую своеобразным «смысловым ядром» глазерфельдовской теории .

Глазерсфельд сформулировал три базовых положения своей концепции (Глазерфельд, 2001):

1) Знание приобретается не пассивно через органы чувств или средства коммуникации, но активно строится познающим субъектом .

2) Функция познания – адаптивная и служит организации опытного мира, а не открытию онтологической реальности .

3) «Истинным» считается то знание, которое наилучшим образом поддерживает жизнеспособность организма, обеспечивает его выживание .

Таким образом, Глазерсфельд совершает радикальный переход в плоскость прагматической теории истины, таким образом, им меняется традиционное представление об интернациональности познавательной деятельности субъекта. То, что мы называем реальностью, находится не вне нас, но ежеминутно творится на наших глазах, а вместе с ней возникаем и преобразуемся мы сами. Лукман образно назвал это модель рассуждения «деонтологизацией реальности», тем самым указывая на смещение акцента в дискурсе представления о познании с бинарной субъектно-объектной модели, на модель-синтез, где субъект и объект слиты воедино. Глазерсфельд отвергал обвинения в солипсизме, считая их абсурдными, подчеркивая, что речь идет только о мире опыта познающего и действующего организма, а не о «внешней реальности» .

В отличие от умеренных конструктивистов радикальные конструктивисты заостряют внимание на рекурсивных и круговых отношениях между объектом и познающим субъектом, окружающим миром и живым организмом, который является частью этого мира, осваивает и познает его, утверждая, что, репродуцируя себя, оба компонента постоянно воспроизводят саму систему. Так Фёрстер рассматривал проблему конструктивных механизмов познания в русле принципов кибернетической парадигмы, где центральной является идея цикличности, самоструктурирования или самореференции той или иной системы. Согласно Фёрстеру, каждый из нас по-своему понятийно одинок, каждый воспринимает и осмысливает мир в меру собственных когнитивных возможностей и конструирует свою собственную реальность, т.е. заперт в себе самом (перефразируя знаменитую фразу Платона – «Сознание есть темница души») .

Радикальный конструктивизм принадлежит к классу теорий, которые Фёрстер называет теориями «знания второго порядка», или, как бы сказали позитивисты, метатеорией .

К социальным конструктивистам причисляют американского психолога Кеннета Гергена, идеолога этогенетического подхода в социальной психологии Романо Харре, английского психолога Джона Шоттера, социологов Питера Бергера и Томаса Лукмана, и др. Социальный конструктивизм тоже активно разрабатывается на протяжении последних десятилетий. По Гергену, все формы понимания нами окружающего мира и себя являются продуктами социума, исторически и культурно обусловленного взаимодействия между людьми. Он рассматривает социальную реальность как пространство общезначимых смыслов и значений, создаваемых в межличностном дискурсе. В своих исследованиях Герген показывает, что личность конструирует свое виденье мира под воздействием общества, частью которого она является и внутри которого развивается (в первую очередь за счет языка и культуры), именно общество закладывает базовые операциональные конструкты каждого индивида. Аналогично автором объясняется происхождение конструктов разума .

Особенно интересны в контексте нашей работы исследования Гергеном идентичности (совместно с Мэри Герген, (Gergen, Gergen, 1988)), где показано, что нарративные конвенции – или традиционные способы повествования – образуют подструктуру, посредством которой человек стремится быть понятым другими. Таким образом, Я рассматривается как продукт диалогических процессов, находящийся в потоке непрерывных изменений. Я рождается тогда, когда мы пытаемся артикулировать, передать другому (или же себе, представляемому как другому) информацию о собственной личности. Мы даем себе характеристику, формулируем свою сущность, пытаемся увязать воедино факты личной биографии в последовательном и логичном повествовании, тем самым создавая себя .

Социальные конструктивисты, считают, что мы конструируем мир не индивидуально, сугубо в своем собственном сознании, исходя из личного опыта, но совместно – в разговоре, соглашениях, социальных практиках. Только осмысление сущности социальности личности дает ключ к пониманию ее реального существования. С позиции социального конструктивизма, все те когнитивные конструкты, которыми мы оперируем в процессе деятельности, имеют социальное происхождение, конструируются посредством языка в отношениях с другими людьми, исходя из соображений социальной полезности и приемлемости .

Философы–конструктивисты Браунин Дэвис и Ром Харре предлагают называть «дискурсивными практиками» все способы, которыми люди активно создают социальную и психологическую реальность. Дискурс понимается ими как институционализированное использование языка и схожих с языком систем. Каждый язык налагает свои рамки на коммуникацию, придавая ей определенную культурно-историческую форму. Дэвис и Харре пишут о создании «позиций» в ходе интеракции: каждый человек занимает в каждом отдельно взятом процессе коммуникации конкретную позицию, изменяющуюся в зависимости от дискурса. Новые позиции постоянно возникают в процессе разговора, следовательно, Я формируется посредством поступательной смены позиций .

В вопросе о статусе истины, социальный конструктивизм постулирует существование множества конвенциональных по типу социальных реальностей, каждая из которых имеет собственные представления об истинности .

Целью социального конструктивизма, по мнению П. Бергера и Т. Лукмана, является выявление путей, с помощью которых индивидуумы и группы людей участвуют в создании воспринимаемой ими реальности. Эта теория рассматривает пути создания социальных феноменов, которые институционализируются и превращаются в традиции, социально конструируемая реальность – в динамический процесс; реальность перевоспроизводится людьми под влиянием ее интерпретации и знаний о ней. Бергер и Лукман последовательно доказывают, что любое знание, включая базовое, такое, как, например, восприятие реальности, поддерживается за счет социальных взаимоотношений .

Когда люди общаются между собой, они исходят из уверенности, что их восприятие реальности тождественно; и при согласии с этим убеждением, их восприятие этого факта, как истины повседневной жизни только закрепляется. Так как повседневные знания являются продуктом договоренности людей, то в результате любые человеческие типологии, системы ценностей и социальные образования, по аналогии, представляются людям как часть объективной реальности. Таким образом, Бергер и Луман приходят к выводу, что реальность конструируется обществом .

Мысли конструктивистов можно соотнести с суждениями А.Н. Леонтьева, развивавшими идею Л.С. Выготского о языковых значениях как исторически обусловленных дескриптивных носителях человеческого опыта деятельности, без которого процесс познания активного социального субъекта невозможен. В работе «Деятельность. Сознание. Личность» он пишет: «В значениях представлена преобразованная и свернутая в материи языка идеальная форма существования предметного мира, его свойств, связей и отношений, раскрытых совокупной общественной практикой. Поэтому значения сами по себе, т.е. в абстракции от их функционирования в индивидуальном сознании, столь же "не психологичны", как и та общественно познанная реальность, которая лежит за ними» (Леонтьев, 1975, стр. 67). В отличие от смысла, значение имеет надындивидуальную, общественную природу, овладевая все новыми и новыми значениями человек постепенно осваивает множество общезначимых знаний и идей, чувственных и рассудочных категорий. Стоит еще раз упомянуть основополагающий тезис культурно-исторической психологии Выготского, согласно которому, развитие высших психических функций возможно только в рамках культурно наполненной социальной ситуации развития. Например, автобиографическая память «развивается по законам высших психических функций, возникая как интерпсихическая (в форме разделенной с взрослым совместной актуализации воспоминания о конкретном событии жизни ребенка с помощью специальных речевых и иных социокультурных средств), а, затем, превращаясь в интрапсихическую, внутреннюю форму – новую психическую функцию, что обеспечивает человеку возможность иметь историю собственной жизни» (Нуркова, 2008, стр. 18) Таким образом, рассмотренная нами выше методологическая позиция конструктивизма предполагает специфическую оптику при построении психологического исследования. Согласно ей, теоретические конструкты, воплощенные в конкретный методический инструментарий, задают и ограничивают содержание получаемого знания .

В свою очередь, сама психика человека, являясь первичным по отношению к научным техникам и методикам инструментом познания, подчиняется описанному в деятельностном подходе принципу «двойного уподобления», т.е. происходит «уподобление порождаемого образа свойствам воздействующего объекта и уподобление задачам, социокультурным нормам, значениям» (Асмолов, 1990, с.19). Мы полагаем, что исследование любого психического явления должно включать в себя рефлексию по меньшей мере четырех факторов его динамической детерминации. Во-первых, референта внешнего мира, на который направлен когнитивный акт. Во-вторых, возможностей обеспечивающего его когнитивного аппарата. В-третьих, места отражаемого объекта в структуре выполняемой деятельности и её мотивационно-смысловой насыщенности. И, наконец, в – четвертых, самих исследовательских процедур. Применительно к памяти данные факторы конкретизируются в формах: 1) характеристик воспроизводимого факта или события; 2) закономерностей работы мнемических систем; 3) места мнемического акта в структуре текущей деятельности в контексте мотивационно-потребностного состояния субъекта; 4) применяемых исследовательских и диагностических методов изучения памяти. Иными словами, в психологии конструктивизм теорий и практик исследования вступает во взаимодействие с конструктивным характером самих исследуемых процессов, что диктует необходимость диссоциации источника получаемых эффектов .

1.2. Конструктивный характер функционирования автобиографической памяти .

Общий тезис о конструктивном характере психических процессов в полной мере применим к одной из наиболее антропогенетически и онтогенетически поздних культурно детерминированных мнемических функций – автобиографической памяти .

Автобиографическая память (АП) представляет собой подсистему декларативной долговременной памяти, позволяющей оперировать организованными по смысловому принципу личностно отнесенными содержаниями, что обеспечивает обладание индивидуальной историей жизни и актуализацию воспоминаний о событиях прошлого, сопровождающихся переживанием их субъективной достоверности (Нуркова, 2010) .

Подчеркнем, что в данном диссертационном исследовании АП рассматривается как психологическая система, включающая в себя в качестве элементов другие подсистемы долговременной памяти (семантическую и эпизодическую) в совокупности с речью, воображением, мышлением и др. Системообразующим уровнем АП является её функциональный потенциал. Согласно модели АП как высшей психической функции второго порядка, предложенной и разрабатываемой В.В. Нурковой, именно специфические культурные функции АП задают складывающуюся путем овладения человеком специальными социо-культурными практиками и символическими средствами мнемическую систему АП, что, в свою очередь, детерминирует такие её отличительные характеристики как: объем и время хранения материала; форму его кодирования; способы организации; механизмы запоминания/забывания; соотношение автоматических и контролируемых процессов; избирательную чувствительность к воздействиям; динамику и механизмы развития в фило-, антропо- и онтогенезе; уязвимость по отношению к специфическим расстройствам; физиологический базис и др. (Нуркова, 2008; Нуркова, 2009; Нуркова, 2015). К числу закономерных следствий целенаправленности возникновения и развития АП в антропогенезе и онтогенезе относится и особый характер конструктивных процессов в АП, о которых будет сказано ниже .

Среди многообразных функций АП, выделяемых авторами (Hyman, Faries, 1992;

Wilson, Ross, 2003; Bluck, Alea, Habermas, Rubin, 2005; Bluck, Alea, 2011), наиболее ядерной, по нашему мнению, является функция формирования и поддержания диахронического аспекта самосознания личности, включающая в себя формирование Яконцепции как конфигурации самооценочно значимых свойств и поддержание переживания преемственности своей личности на различных этапах жизненного пути (Нуркова, 2000; Conway, Singer, Tagini, 2004; Bluck, Alea, 2008) .

Реализация данных функций во многом задает горизонт развития современного человека как уникальной личности, характеризующейся индивидуальной системой ответственного отношения к прошлому и активного планирования будущего. В связи с этим, возможно выделить проспективную функцию АП, которая станет центром нашего эмпирического исследования. Проспективная функция АП заключается в создании проекта будущего в опоре на индивидуальную историю прошлого. Репрезентация в АП воспоминаний об успехах и неудачах в различных сферах деятельности, которые так же обобщаются в представление о себе как об успешном или неуспешном человеке в целом определяют прогноз относительно потенциально достижимых целей и, таким образом, структурируют реальную деятельность. Проспективная функция АП связана с рядом качеств и состояний личности, в частности, устойчивый негативный образ будущего, формирующийся на основе укорененного в АП образа себя как неуспешного человека, проявляется в такой личностной черте как тревожность .

Взаимосвязь АП и планирования будущего широко обсуждается в литературе в последние годы. В частности, Клейн утверждает, что АП в форме конкретных воспоминаний и целостного переживания личного прошлого представляют собой необходимое условие создания мотивирующего реальную активность образа будущего (Klein, Robertson, Delton. 2010; Klein, 2013a; Klein, 2013b; Klein, 2013с). В эмпирических исследованиях под руководством Д. Бернтсен было установлено, что способность персонифицировано мысленно «перемещаться во времени» (Mental Time Travel - MTT) развивается у детей сначала в отношении прошлого и затем транспонируется на будущее (Bohn, Berntsen, 2013). Более того, конкретное содержание ожидаемого будущего, начиная со старшего подросткового возраста, представляет собой своеобразную «улучшенную»

модификацию своей жизненной истории (Berntsen, Bohn, 2010), что особенно ярко проявляется при анализе автобиографических нарративов (Thomsen, Steiner, Pillemer, 2016) .

Применение современных методов нейровизуализации показало, что при воспоминании конкретных эпизодов личного прошлого и воображении антиципируемых событий будущего активность регистрируется в значительно перекрывающихся областях мозга, в частности в данные процессы вовлечены области 26, 27, 28, 30, 31, 33, 34, 35 по Бродману, относящиеся к медиальным префронтальным областям (medial prefrontal regions), posterior regions in the medial and lateral parietal cortex (расширенные в precuneus and the retrosplenial cortex), the lateral temporal cortex and the medial temporal lobe и гиппокомпальные области 34 и 35. (Addis, Wong, Schacter, 2007; Schacter, Addis, Buckner, 2007) .

Рисунок 1.1 .

Схематичное представление зон мозга, в которых фиксируется активность как при воспоминании личного прошлого, так при представлении личного будущего (по Addis, Wong, Schacter, 2007) .

Как нами было указано во Введении к работе, успешная реализация проспективной функции АП выдвигает особые требования к её точности. Если бы оптимальной «политикой» функционирования АП было точное воспроизведение пережитого опыта в аспектах его эмоциональной интенсивности и валентности, фактологического состава и ситуативного смысла, то основанный на содержании автобиографических воспоминаний процесс целеобразования сводился бы к многократному повторению целей прошлого с поправкой на реальный исход попыток их осуществления. Очевидно, что новые жизненные цели, за счет реализации которых только и возможно поступательное развитие личности в деятельности, не поддержаны зафиксированным в памяти опытом их успешного достижения. Активные действия по постановке и осуществлению новых целей расценивались бы при подобной «политике» АП как безосновательные, не укорененные в опыте. Причем данное положение распространялось бы как на позитивный опыт (я достиг этой цели и поэтому могу в дальнейшем достигать подобных целей, но не большего), так и в особенности на негативный опыт (если нечто не удалось мне в прошлом, значит, не удастся никогда). Например, если бы человек спустя многие годы с точностью видеозаписи воспроизводил все подробности того дня, когда он провалил важный для себя экзамен, и это воспоминание сопровождалось бы переживаниями аналогичными тем, что были в прошлом, он едва ли бы решился предпринять попытку пересдачи. Конечно, речь идет здесь не о биографических знаниях, касающихся событий личного прошлого, а именно о доступном корпусе воспоминаний, обеспечивающем субъективное путешествие во времени .

В связи с этим, продуктивная мотивирующая «стратегия» АП должна заключаться в особой форме пристрастности в модификации воспоминаний о своем опыте в различных областях деятельности. С течением времени воспоминания о прошлом должны «искажаться в свою пользу», во-первых, в сторону субъективного повышения вклада собственной активности в результат деятельности и, во-вторых, позитивной эмоциональной переоценки протекания прошлых событий (McKay, Dennett, 2009). При этом критичность к модифицированному содержанию АП должна быть снижена с целью сохранения субъективной убедительности личных воспоминаний, что необходимо для реализации ее мотивирующей функции .

Важность именно отсроченной (на стадии хранения и воспроизведения), а не непосредственной (на стадии кодирования материала) трансформации автобиографических воспоминаний можно обосновать представлением о наличии потенциального конфликта между ролями эпизодической памяти и автобиографической памяти в психической жизни человека (Нуркова, Василенко, 2013) .

В долговременной декларативной памяти выделяют три функционально специфичных подсистемы - семантическую, эпизодическую и автобиографическую (Нуркова, Березанская, 2004; Баддли, Айзенк, Андерсон, 2011). Необходимая для исследовательских целей диссоциация между тремя подсистемами декларативной долговременной памяти не должна ни в коей мере уводить нас от того факта, что в реальной практике все три подсистемы включаются в регуляцию деятельности, с возможным изменением иерархической роли каждой из них в зависимости от требований конкретной задачи. Например, когда студент сдает экзамен по географии, он должен извлечь нужный для правильного ответа факт из хранилища семантической памяти («Москва столица России»). Таким образом, данная ситуация определяет преимущественное обращение к семантической памяти. В то же время, успешная сдача экзамена включает в себя и адресацию к эпизодической памяти («я получил билет уже более получаса назад и пора отвечать») и, что часто ускользает от анализа – к автобиографической памяти («Я студент-отличник, много раз успешно сдавал экзамены и поэтому приложу все усилия, чтобы получить наивысшую отметку»). Использование содержания АП может состоять в актуализации в сознании конкретного тематически релевантного эпизода прошлого и таким образом провоцировать определенное поведение (Pillemer, 2003), но оно может разворачиваться и имплицитно, исподволь придавая смысл разворачивающейся активности без осознанного переживания воспоминания. Аналогично мы можем зафиксировать параллельную адресацию ко всем трем системам и в том случае, когда на передний план выступает АП (например, рассказать историю своей жизни на встрече выпускников через много лет после окончания школы). В данном случае использование содержания эпизодической памяти необходимо для согласования своего рассказа с общим контекстом беседы, а семантическая память будет служить источником адекватных речевых конструкций и сопутствующих фактов .

Приведенные выше примеры иллюстрируют гармоничное взаимодействие между подсистемами долговременной декларативной памяти. Однако, как указывает М. Конвей (Conway, 2005), основная функция эпизодической памяти (поддержание адаптивного соответствия ситуации – adaptive correspondence) может противоречить основной функции АП (поддержание преемственности личности – self-coherence). Очевидно, что такая ситуация может возникнуть в том случае, когда адаптация к обстоятельствам «здесь и сейчас» неприемлема с точки зрения представления личности о своих психологических качествах и ценностях .

Поэтому на стадии запоминания и в течение некоторого времени после этого, вопрос о времени хранения материала в эпизодической памяти остается дискуссионным, (см. Нуркова, 2015) АП следует ориентироваться на сохранение точности аналогично эпизодической памяти. Но при расширении временной ретроспективы содержания АП всё более должны быть направлены на обслуживание задач пролонгированной во времени личности на фоне игнорирования ситуативных задач. Снять данное логическое противоречие позволяет предположение о том, что содержание АП формируется как результат отстоящей во времени от текущего момента трансформации зафиксированного в эпизодической памяти материала (эпизодическая память является своеобразным буферным хранилищем хроники опыта) в соответствии с системой Я-концепции и актуальной версией истории жизни .

1.2.1. «Взаимосвязь самоопределяющих автобиографических воспоминаний и Я-концепции» .

Понятие «Я-концепции» входит в единое коннотативное поле близких и частично пересекающихся понятий, таких как «самоидентичность», «самооценка», «Образ Я», «теория Я», «самовосприятие», «самосознание», «проприум», «самость» и др. (Hattie, 1992). На сегодняшний день, это один из самых широко используемых терминов в психологической литературе. Поиск на ключевое слово «self-concept» в системе https://scholar.google.com выдает более 30 000 ссылок на публикации в научных журналах в период 2012-2017 гг., где термин «Я-концепция» трактуется в самом широком смысле, что, по нашему мнению, дает основание интерпретировать понятие «Я-концепции» в качестве «открытого концепта», содержание которого требует «редукционного уточнения» в каждом конкретном исследовательском контексте (Epstein, 1973) .

Шевелсон, Хабер и Стэнтон дают рамочное определение «Я-концепции» как «представление человека о себе самом» (Shavelson, Hubner, Stanton, 1976, р.411), постулируя семь её взаимосвязанных атрибутов: 1) организацию (organized), 2) многомерность (multifaceted), 3) иерархичность (hierarchical), 4) стабильность (stable), 5) развитие (developmental), 6) оценочность (evaluative) и 7) дифференцируемость (differentiable) (Marsh, Shavelson, 1985) .

Под организованностью или структурированностью «Я-концепции» имеется в виду категоризация релевантного «Я» жизненного опыта в относительно крупные категории согласно направленности социального взаимодействия (например, работа, семья, дружеские связи и т.п.) .

Многомерность предполагает создание структур, соответствующих принятым категориям, через которые идет обобщение опыта (например, физическая привлекательность, способности, социальное принятие и т.п.) .

Иерархичность организации «Я-концепции» заключается в сосуществовании уровней различной степени генерализации от общей «Я-концепции» до специализированной «Я-концепции» в чрезвычайно узких ситуациях. Отметим, что Тафароди в своей теории самооценки разделяет общую эмоциональную установку относительно себя (self-liking) и оценку компетентности в конкретных задачах (selfcompetence) (Tafarodi et al, 2003). По нашему мнению, данная оппозиция отражает указанное выше уровневое строение «Я-концепции» .

Свойство стабильности предсказывает достаточно динамичный характер нижележащих уровней организации «Я-концепции» по сравнению с вышележащими. Так, например, было показано, что специальный фитнесс тренинг изменял свободное описание своей спортивной выносливости и повышал самооценку относительно физической привлекательности у группы испытуемых с избыточным весом, но возвращался к исходным показателям после трехмесячного интервала, не затрагивая обобщенный уровень «Я-концепции» (Schranz et al., 2014). В исследовании, включавшем в себя репрезентативные выборки из представителей восьми культур (США, Австралия, Мексика, Венесуэла, Филиппины, Малайзия, Китай, Япония) испытуемым предлагалось оценить себя по качествам «Большой пятерки» в различных социальных ролях (друг, сын/дочь, студент, родственник, прохожий). Была выявлена высокая межролевая стабильность «Я-концепции» с корреляциями в диапазоне от 0.7 (США) до 0.46 (Япония), причем, вопреки исходной гипотезе о контекст-зависимости «Я-концепции» в коллективистки ориентированных культурах, только представители японской выборки продемонстрировали ожидаемый паттерн (Church et al., 2012) .

«Я-концепция» рассматривается как динамично развивающаяся система, проходящая закономерные стадии развития. Так, в раннем детстве (в возрасте от 1.2 до 3.4) сначала наблюдается узнавание себя по физическим признакам, затем возникает описание своих психологических характеристик, и только вслед за этим – эмоциональный отклик на нарушение запретов (Stipek, Gralinski, Kopp, 1990). Монтемайор и Эйзен обследовали 5 возрастных групп респондентов (10, 12, 14, 16 и 18 лет), предлагая им произвольное количество раз закончить предложение «Я…». Было показано, что при переходе от детского к подростковому возрасту нарастает количество используемых для самоописания категорий (Montemayor, Eisen, 1977). Если десятилетние участники исследования включают в свое самоописание такие параметры как пол, возраст, имя, роль ученика, место проживания, членство в малых группах, вкусы и предпочтения, умственные и физические способности, занятия и стиль общения, то впоследствии номенклатура включенных в «Я-концепцию» параметров расширяется за счет профессиональной ориентации, уникальных свойств, идеологических и религиозных убеждений, оценки самостоятельности и широкого перечня психологических характеристик. При этом развитие «Я-концепции» не следует сводить к механическому наращиванию самооценочных характеристик, параллельно складывается и иерархически соподчиненные «блоки», образующие уровни «Я-концепции». В трехлетнем лонгитюдном исследовании с использованием 21-шкального биполярного семантического дифференциала анализировалась динамика изменения «Я-концепции» в возрасте от 15 до 18 лет (Dusek, Flaherty, Hill, 1981). Авторы выявили стабильную четырех-факторную структуру «Я-концепции», включающую в себя факторы согласования с социальными нормами (adjustment), достижения/лидерства (achievement/leadership), групповую принадлежность (congeniality/sociability) и маскулинность/фемининность .

В качестве примера исследований динамики самооценки на протяжении всего жизненного пути можно привести лонгитюдное исследование Орта, Робинса и Уидмана, охватывающее период в 12 лет (5 срезов) и выборку, состоявшую из почти 2000 участников в возрасте от 16 до 97 лет (Orth, Robins, Widaman, 2012) .

В данной работе было зафиксировано, что самооценка растет с подросткового возраста и достигает своего пика примерно к 50 годам, затем постепенно снижаясь. Применение различных вариантов регрессионного анализа показало, что высота самооценки может рассматриваться как предиктор, а не как следствие определенных жизненных явлений, в частности, эмоциональной траектории жизни, событий, связанных с отношениями и удовлетворенностью профессиональной деятельностью. Интересно, что не было обнаружено связей с уровнем здоровья и профессиональным статусом .

Важно отметить, что формирующую функцию относительно «Я-концепции»

выполняет «значимый Другой», что, как было указано выше, происходит в том числе за счет коллоборативного создания определенного репертуара автобиографических воспоминаний. Данная идея впервые была артикулирована еще в концепции «зеркального Я» (“looking-glass self”) Ч. Кули (Кули, 2000). Сходно с этим Д.Г. Мид (Мид, 2009) связывал возможность создания «Я-концепции» с необходимостью объективации человека для самого себя, что требует перехода от «I» (переживания себя как субъекта психических состояний) к «me» (наблюдения и оценки себя как бы «глазами других») .

Показательно, что Мид так же различает уровни представленности Другого в «Яконцепции» - значимый Другой может носить как персонифицированный, так и обобщенный характер (Мид, 2009) .

Оценочный характер «Я-концепции» выражается в диссоциации «Я-реального» и «Я-идеального» и способности осуществлять мониторинг различий между ними, что проявляется в самооценке. Уже в классических работам У. Джеймса, к которым часто возводят само понятие «Я-концепции», присутствовало не только выделение иерархии «эмпирического Я» (физическое, социальное, духовное и «истинное» (pure ego) Я), но и содержалась формула измерения самооценки именно через расхождение между достигнутым успехом и притязаниями (Джеймс, 2000). Принципиальное напряжение между «Я-реальным» и «Я-идеальным» как, с одной стороны, движущая сила развития человека, а, с другой стороны, источник невротических симптомов, последовательно анализировалось в традиции психоанализа. В базовой теории З. Фрейда данное напряжение концептуализировалось в постулатах о таких инстанциях личности как Эго и Сверх-Я. Хотя, по мнению Хатти, отождествление Эго с Я (в смысле self) является избыточным упрощением воззрений Фрейда (Hattie, 1992), условно можно полагать, что различные стратегии согласования Эго с требования Сверх-Я лежат в основе достижения самоуважения. Фрейд писал: ««Если что-нибудь в «Я» совпадает с «Идеалом Я», всегда будет присутствовать ощущение триумфа. Чувство виновности (и чувство неполноценности) может также быть понято как выражение напряженности между «Я» и Идеалом» (Фрейд, 1991, С. 126) .

Однако наиболее популярной трактовкой совокупности понятий «Я-концепция», «Я-реальное» и «Я-идеальное» стал подход К. Роджерса. По Роджерсу, «Я-концепция», представляет собой наиболее значимый для понимания субъективного мира переживаний человека конструкт. Роджерс определил «Я-концепцию» как «организованный, текучий, но внутренне согласованный паттерн восприятий характеристик и связей I (субъектных переживаний) и me (внешних оценок) совместно с ассоциированными с ними ценностями» (цит по Epstein, 1973). Он утверждал, что «Я-концепция» включает в себя только те характеристики человека, которые он осознает и признает способность их контролировать. При этом «Я-концепция» разворачивается в двух плоскостях, первая из которых отражает убеждения относительно себя в реальности, а вторая – описывает целевое состояние осознаваемых свойств. Соответственно, угроза увеличения дистанции между «Я-реальным» и «Я—идеальным» ведет к личностной дезорганизации и тревоге .

Теоретическая гипотеза о избыточном расхождении между «Я-реальным» и «Я— идеальным» эмпирически была протестирована в относительно недавнем масштабном исследовании, включавшем испытуемых из трех стран – США, России и Китая (Lynch, La Guardia, Ryan, 2009). В данном исследовании «Я-реальное» и «Я-идеальное» оценивалось респондентами относительно личностных свойств «Большой пятерки» (Нейротизм, Экстраверсия, Открытость опыту, Доброжелательность и Сознательность). Было показано, что представители всех трёх культур определяли свое «Я-идеальное» как более эстравертированное, доброжелательное, сознательное и менее нейротизированное по сравнению со своим «Я-реальным». Наиболее важный результат заключался в том, что степень расхождения между оценками «Я-реального» и «Я-идеального» показала однозначную негативную связь с уровнем психологического благополучия, измеренным с помощью разнообразного инструментария: Basic Need Satisfaction in Relationships Scale (BPNS-R) (La Guardia et al., 2000), Health Care Climate Questionnaire (HCCQ) (Williams et al., 2000) и прямой оценки удовлетворенности межличностными отношениями .

Проведя развернутый анализ понятия «Я-концепция» С.

Эпштейн приходит к следующему перечню определяющих её признаков (Epstein, 1973):

1. Это подсистема внутренне согласованных и иерархически организованных понятий входящих в более широкую концептуальную систему знаний о мире .

2. В неё включены различные формы эмпирического «Я», такие как телесное Я, духовное Я и социальное Я .

3. Она имеет динамическую организацию, которая изменяется с опытом в соответствии с тенденцией ассимилировать новую информацию, что можно назвать принципом роста .

4. Она развивается на основе опыта, в частности, опыта взаимодействия со значимыми другими .

5. Для функционирования человека необходимо создание «Я-концепции». В случае неполноценности «Я-концепции» человек испытывает тревогу реализует защитные формы поведения. Если защита оказывается неэффективной, развивается симптоматика дистресса, которая может привести к дезорганизации личности в целом .

6. Существует потребность в позитивной самооценке, которая затрагивает все аспекты «Я-концепции» и в сравнении с которой, большинство иных потребностей являются подчиненными .

7. «Я-концепция» имеет по меньшей мере две базовые функции. Во-первых, она организует поступающий жизненный опыт в категоризованные блоки, оцениваемые относительно «Я-концепции». Во-вторых, «Я-концепция»

функционирует таким образом, чтобы минимизировать отвержение и тревогу .

Установлено (Нуркова, 2000; Talarico, Rubin, 2003; Singer, Blagov, 2004; Conway, Pleydell-Pearce, 2000), что АП позволяет генерировать разные по структуре и функциям типы автобиографических воспоминаний – яркие (flashbulb), важные, переломные, самоопределяющие (self-defining memories) .

Особую роль медиатора между Я-концепцией и потенциально доступным для актуализации корпусом автобиографических эпизодов играют так называемые «самоопределяющие воспоминания». Термин был предложен в нач. 90-х гг. ХХ в. Дж .

Зингером для обозначения нарративных описаний эпизодов прошлого, отражающих наиболее субъективно значимые аспекты личности вспоминающего (Singer, 2006) .

Автор выделил пять атрибутов самоопределяющего воспоминания: перцептивная яркость, эмоциональная насыщенность, высокая частота воспроизведения, согласованность с корпусом тематически близких воспоминаний, сфокусированность на ведущей мотивации или нерешенной проблеме личности. Было сформулировано четыре основных параметра, характеризующих самоопределяющие воспоминания (Blagov &

Singer, 2004; McLean & Fournier, 2008):

Структура воспоминаний – параметр, отражающий уровень нарративной 1 .

конкретности (Singer & Blagov, 2000-2001). Как мы уже упоминали, автобиографические знания организованы иерархически, поэтому процесс поиска автобиографических воспоминаний может привести к воспроизведению как конкретных, насыщенных сенсорными подробностями, так и более обобщенных воспоминаний .

Содержание воспоминаний – основная тема, акцентированная в нарративе, 2 .

отражающая одну из важных целей человека (Thorne, McLean, Lawrence, 2004). Например, события, содержащиеся в воспоминаниях, могут быть классифицированы по категориям досуг, отношения, достижения и события, угрожающие жизни. Торн, МакЛин и Лоуренс (Thorne, McLean, & Lawrence, 2004) описали еще один параметр, который может варьироваться в содержании воспоминаний – наличие напряженности. О присутствии напряженности в пересказах воспоминаний говорят в случае, если в содержании рассказа есть описание дискомфорта, неловкости или разногласий персонажей. Кроме того, в некоторых случаях нарративы содержат не только описание произошедшего события, но и рассказ об их последствиях (McAdams, Reynolds, Lewis, Patten & Bowman, 2001). В соответствии с руководством, выпущенным центром Фоли (Foley, 1998, 1999) исправленная последовательность содержания воспоминаний имеет место быть в случае, если рассказ содержит отрицательное событие, сопровождаемое конкретными положительными последствиями. Например, смерть близкого человека привела к осознанию важности семьи, собственных сил и возможностей (Maccallum, Bryant, 2008) .

Испорченная последовательность – характеристика воспоминаний о положительных событиях, приведших к отрицательным последствиям .

Сила и знак эмоций, возникающих в процессе актуализации 3 .

самоопределяющих воспоминаний (Blagov & Singer, 2004; Singer, Rexhaj & Baddeley, 2007) .

Автобиографические рассуждения – этот параметр относят к когнитивным 4 .

процессам, связанным с рефлексивными размышлениями о прошлом опыте .

Исследователи предлагают различные способы оценки индивидуальных способностей к автобиографическим рассуждениям (Habermas & Bluck 2000; Singer & Bluck, 2001;

Staudinger, 2001). Например, Сингер и Благов (Singer & Blagov, 2000-2001) оценивали осмысленность воспоминаний. А именно они обращали внимание на то, включал ли пересказ воспоминания только описание события, или же субъект добавлял утверждение об уроке или инсайте, извлеченном из прошлого опыта. Если, исходя из воспоминания человек сделал какой-либо вывод о себе, о ком-то другом или о жизни в целом, то такое воспоминание авторы называют осмысленным (или интегрированным). Если нарратив содержит только описание события, то воспоминание считается неинтерированным (неосмысленным). Торн с коллегами (Thorne, McLean, Lawrence, 2004) уточнили и разграничили понятие урока и инсайта. Извлеченный из прошлого опыта урок может в будущем влиять на поведение субъекта в аналогичных обстоятельствах (например, «не дерзить родителям»). Понятие инсайт авторы предлагают использовать в случае переосмысления более широкой сферы жизни (например, «Я стал более знающим и сознательным»). МакЛин и Фурнье (McLean & Fournier, 2008) обнаружили, что для установления различных связей между произошедшими событиями и структурой собственного Я необходимо затратить разное количество когнитивных усилий. По их мнению, наиболее когнитивно трудоемкий тип связей включает личностный рост, а установление связей, затрагивающих личностные черты – наименее трудоемко. Так, содержание связей произошедших событий со структурой Я может быть представлено в рамках континуума уровней рассуждений, начиная с наименее проработанных (затрагивающих личностные черты), заканчивая наиболее проработанными (затрагивающих личностный рост) .

Приведем в качестве иллюстрации пример интегрированного обобщенного нарратива, затрагивающего тему личностного роста: «Первое романтическое расставание .

Я был со своей бывшей подругой в парке. Мне было пятнадцать лет, и мы были вместе три или четыре месяца. Течение времени стерло места и слова, но это было, тем не менее, ключевым моментом юности. Это толкнуло меня к моим первым большим сомнениям, которые состояли в том, чтобы спрашивать себя кем я был и чего я действительно хотел бы в глубине души» (Lardi et al., 2010) .

Параметры самоопределяющих воспоминаний взаимозависимы (Blagov & Singer, 2004; Singer et al., 2007; Lardi et al., 2010). Результаты ряда исследований продемонстрировали связь параметров самоопределяющих воспоминаний и конкретных личностных черт (например, Blagov & Singer, 2004; McLean & Fournier, 2008); личных устремлений (Moffitt & Singer, 1994); возраста (Carstensen & Mikels, 2005; Singer, Rexhaj и Baddeley, 2007; McLean, 2008; Martinelli, Piolino 2009); психологическх состояний (Raffard et al., 2009; Sutherland & Bryant, 2005) .

Этот тип автобиографических воспоминаний играет важную роль в конструировании ощущения идентичности; является центральным элементом собственной автобиографии, так как он имеет важное значение для развития интернализированной истории жизни (Thorne, McLean, & Lawrence, 2004). Самоопределяющие воспоминания основываются на воспоминаниях жизненной истории, разделяя их на темы и нарративные последовательности. Например, Сингер и Лабунко-Мессье описали воспоминание клиента, проходившего курс семейной терапии (Singer & Labunko Messier, 2010). Они с отцом приехали в летний домик и собирались поработать на крыше, но он вместо этого убежал на пляж, где позднее его нашел сосед и сказал, что срочно нужно бежать домой .

Оказалось, что отец упал с лестницы, и его забрала скорая помощь. Мать же обвинила его в том, что он оставил отца одного. И даже после того, как стало известно, что у отца был инсульт и только из-за этого он упал с лестницы, мать не извинилась за ложные обвинения. В следующей сессии стало ясно, что это воспоминание было одним из многих воспоминаний, отражающих похожую тему непонимания и несправедливого обвинения .

Несмотря на то, что похожие события происходили и до, и после случая с отцом, именно это воспоминание занимал центральное место в самопонимании клиента и его взглядах на самые близкие отношения. Сингер и Боналум (Singer & Bonalume, 2010) проанализировали протоколы психотерапевтических сессий и на примере девятнадцатилетней пациентки, страдающей депрессией и тревожным расстройством, выявили 24 самоопределяющих воспоминания. Дальнейший анализ показал, что 12 из 24 воспоминаний соответствовали нарративной модели, в которой главная героиня воспоминания (сама клиентка или ее мать) переживала реальное или вымышленное социальное отвержение, в результате чего отказывалась от социальных контактов и занимала изоляционную позицию (например, просмотр телевизора, фантазирование, употребление психоактивных веществ). Сингер и Боналум предположили, что эту повторяющуюся нарративную последовательность следует рассматривать как нарративный сценарий, формирующий негативную тенденцию когнитивно-аффективной обработки межличностных взаимодействий у этой пациентки. Нарративный сценарий включает воспоминания о повторяющихся, событийно схожих автобиографических событиях и их трактовку. Зигель и Дэморест (Siegel & Demorest, 2010) продемонстрировали как сильно нарративные сценарии, основанные на самоопределяющих воспоминаниях, влияют на то, как субъект реконструирует свое прошлое, а также интерпретирует новый опыт. Самоопределяющие воспоминания по сути представляют собой «сиюминутное выражение идентичности», сквозь призму которой субъект восстанавливает прошлое, кодирует поступающую информацию и выстраивает дальнейшее поведение, придавая смысл новому опыту (Singer, 2005). Схожесть между различными самоопределяющими воспоминаниями приводит к созданию нарративных сценариев, которые в свою очередь являются составными частями общей истории жизни .

В дальнейшем Зингер использовал модель автобиографической памяти как самореференционной мнемической системы (СМС - Self-Memory System), М. Конвея для теоретического объяснения процесса возникновения воспоминаний данного типа .

Согласно модели Конвея (Conway, 2005), автобиографические воспоминания представляют собой ситуативный результат согласованной работы нескольких психологических структур. Часть из них относится к структурам памяти – семантической и эпизодической, в то время как другие представляют личностное измерение психики человека – «Рабочее Я» (working self) и «Долговременное Я» (long-term self). Структура «Рабочего Я» определяется совокупностью актуальных в данный момент времени мотивов и целей. «Долговременное Я» содержит две подструктуры – «Базу автобиографических знаний» и «Концептуальное Я», т.е. представление о своих качествах и свойствах, которое по происхождению является результатом обобщения содержания базы автобиографических знаний, но может использоваться достаточно автономно .

Конкретные автобиографические воспоминания конструируются по «двойному» запросу от «Рабочего Я» к структурам эпизодической памяти и «Долговременного Я». В результате в сознании человека возникает воспоминание, в котором содержание, идущее от «Долговременного Я», насыщается образностью эпизодических воспоминаний. Из модели Конвея следует, что конкретное содержание автобиографических воспоминаний является мотивационно детерминированным и зависит от преимущественной ориентации в момент воспроизведения на мотивацию «адаптивного соответствия» (гибкого приспособления к требованиям текущей ситуации с соответствующей ей постановкой целей) или «самосогласованности» (сохранения целостности и преемственности своей личности, выходящей за пределы текущей ситуации). В первом случае будут актуализироваться «фотографические воспоминания», наполненные яркой образностью и конгруэнтные текущей ситуации. Во втором случае, будут актуализироваться «самоопределяющие» воспоминания, через которые удерживается связь «Рабочего Я» с «Долговременным Я» .

М. Пасупати предложила классификацию вариантов связи содержания самоопределяющих воспоминаний с «Концептуальным Я» (Pasupathi, Mansour Brubaker, 2007).

Самоопределяющие воспоминания направлены на то, чтобы:

проиллюстрировать какое-либо из присутствующих у человека 1) психологических качеств, значимых для его Я-концепции (explain);

объяснить причину личностного изменения (cause);

2) конкретизировать самоописание через отрицание какого-либо свойства 3) (dismissal);

раскрыть неизвестные самому себе характеристики (reveal) .

4) В работах В.В. Нурковой описан ряд особенностей самоопределяющих воспоминаний, обусловленных их ролью связующего звена между системой автобиографических знаний и их событийным основанием (Нуркова, 2014). Показано, что при актуализации самоопределяющего воспоминания описываемый эпизод выступает скорее в качестве метафоры личности, чем в качестве отсылки к конкретному событию прошлого, поэтому перцептивный материал образа преобразуется символическими значениями в соответствии с содержанием Я-концепции. Описываемое событие приобретает расширенный смысл как презентация психологической сути личности .

Субъективно достоверная картина является результатом «монтажа» в момент актуализации. Нарратив строится на описании своих личностных особенностей в их соотнесении с содержанием события, при этом переживается и экспрессируется специфическая эмоция, отражающая переживание самоидентичности личности: “Это Я!” .

Предметом эмоционально - смыслового отношения выступают желаемые или отвергаемые свойства личности. Наблюдается психологическая ассоциированность с образом памяти, привнесенная интерпретацией – “вторичное” слияние с собой в прошлом (“В этом эпизоде

– весь Я”) .

Актуальным для проверки и развития этих моделей является анализ влияния содержаний АП на осознавание субъектом наличия у него конкретного психологического свойства как важного для его Я-концепции. Термин «Я-концепция» используется в работе в русле существующей традиции и понимается как иерархизированная система знаний человека о своих социальных, психологических и физических качествах, включающая оценочный компонент (Epstein, 1973; Shavelson, Hubner, Stanton, 1976; Marsh, Shavelson, 1985; Tafarodi et al, 2003; Бернс, 1986; Соколова, 1989; Бороздина, 1997) и отражающая взаимодействия со значимыми другими (Бубер, 1995; Кули, 2000; Мид, 2009) .

В онтогенезе АП формируется социальным окружением за счет совместного выстраивания автобиографических рассказов об эпизодах, фиксирующих существенные психологические свойства ребенка, что определяет содержание его Я-концепции (Nelson, Fuvish, 2004; Fuvish et al., 2011; Нуркова, 2014). Декларируется, что в норме АП выступает фундаментом становления личности, служит базисом для Я-концепции (Tafarodi et al., 2003). Г.К. Середа писал, что «личность поддается диахроническому описанию по таким диагностическим формулам: «Скажи мне, кто ты, и я скажу тебе, что ты помнишь; скажи мне, что ты помнишь, и я скажу тебе, кто ты» (Лактионов, Середа, 1993, С. 107). Однако механизмы взаимной детерминации АП и Я-концепции исследованы недостаточно .

Целый ряд исследований продемонстрировал взаимосвязь параметров самоопределяющих воспоминаний с нарушениями адаптации, вызванными различными психическими отклонениями. Так, например, трудность актуализации конкретных, сенсорно насыщенных автобиографических воспоминаний чаще встречается у людей с нарушениями эмоциональной регуляции (Josephson, Singer & Salovey,1996), с биполярным расстройством (Mansell & Lam, 2004), шизофренией (Neumann, Blairy, Lecompte, & Phillipot, 2007; Warren & Halsam, 2007), с расстройствами аутистического спектра (Crane & Goddard, 2008), посттравматическим стрессом (McNally, Lasko, Macklin, & Pitman, 1995;

Harvey, Bryant, & Dang, 1998), и пограничными личностными расстройствами (Reid & Startup, 2010) .

Повторное переживание ярких воспоминаний помогает субъекту актуализировать информацию о том, каким образом можно достичь поставленную цель, и напоминает об эмоциональном состоянии, возникающем после достижения желаемого. Люди, лишенные возможности обращаться к ярким, четким, эмоционально заряженным воспоминаниям не могут в должной степени использовать потенциал автобиографической памяти для регуляции собственного поведения. В рамках психокоррекционной и психотерапевтической практики широко используют ресурсы автобиографической памяти. В частности, ряд исследований демонстрирует возможности использования самоопределяющих воспоминаний в семейной психотерапии (Pasupathi & Carstensen, 2003; Greenberg, 2004; Singer & Labunko-Messier, 2010). Например, Сингер и ЛабункоМессье (Singer & Labunko-Messier, 2010) в статье описывают случай семейной психотерапии пары Адама и Деборы Саувел, которые обратились за помощью к специалисту в связи с постоянными семейными конфликтами. Для решения проблем этой пары терапевт выбрал стратегию, основанную на работе с самоопределяющими воспоминаниями. Для этого он объяснил клиентам, что такое самоопределяющие воспоминания и какую роль они играют в регуляции поведения и эмоциональных реакций. После чего Адам и Дебора должны были описать десять самоопределяющих воспоминаний, объясняющих то, кем каждый из них является для партнера. Анализ воспоминаний Адама выявил сверхконтролируемый и избегающий стиль совладания, особенно в ситуациях, связанных с чувством грусти и стыда. В его рассказах прослеживалась тема несправедливого осуждения и стремление к оправданию. А содержание воспоминаний Деборы отразило ее склонность к депрессивным состояниям и высокий уровень конфликтности в межличностной сфере. У нее повторялась тема разочарования, брошенности и предательства членами семьи и друзьями. В результате совместного обсуждения партнеры согласились с тем, что у каждого из них есть болезненные темы, которые могут всплывать из-за незначительных поводов и вызывать негативные эмоциональные реакции. Затем терапевт попросил их рассказать о воспоминании, отражающем положительную тему в их взаимоотношениях. Дебора и Адам вспомнили о том, как гуляли. И оба обратили внимание на то, что два облака были похожи на ангелов, которые как будто благословляли их. Это воспоминание стало ресурсным для пары и сдерживало их в моменты ссор. Использование психотерапевтических приемов, основанных на самоопределяющих воспоминаниях, помогло сгладить конфликты и улучшить взаимопонимание в этой семье .

Таким образом, обращение к положительным самоопределяющим воспоминаниям способствует улучшению саморегуляции поведения субъекта, в случае произвольного использования их как средства преодоления личностных проблем на основе рефлексии параметров Я-концепции, вызывающих тревогу. Но, к сожалению, в психокоррекционной практике часто встречаются случаи, когда проблемы клиента вызваны не трудностью актуализации прошлого опыта, и даже не способом его осмысления. Львиная доля запросов приходится на случаи, когда в основе нарушений адаптации лежит недостаточная вариативность автобиографических знаний. Например, обращения клиентов с теми или иными акцентуациями характера часто связаны с жалобами на стереотипные, неадаптивные способы реагирования. Характер, понимаемый как форма реализации личности (Бороздина, 1997, 2004), формируется благодаря тому, что автобиографическая память сохраняет паттерны поведения субъекта в аналогичных ситуациях. И в новых ситуациях человек ведет себя так, как согласно его воспоминаниям, он вел себя в схожих обстоятельствах. В случае, когда необходим новый способ реагирования, акцентуированная личность все же использует старую колею поведения, нередко переживая чувство дискомфорта. Мы полагаем, что создание и апробация методики, позволяющей конструировать и фиксировать в памяти испытуемых эпизоды, представляющие альтернативу уже существующим, но нежелательным для самого человека самоопределяющим воспоминаниям, является весьма актуальным предметом исследований .

Таким образом, с теоретических позиций культурно-деятельностного подхода, АП, как психологическая система, направленная на поддержание субъективного переживания преемственности личности на продолжительных временных интервалах для обеспечения прогрессивного развития индивидуальной деятельности (проспективная функция АП), должна характеризоваться специфическими формами конструктивности, заключающимися в ретроспективной трансформации присвоенного АП эпизодического материала в направлении наращивания позитивности и субъективной активности в событиях, которые отражают проявление значимых для Я-концепции психологических качеств. Как следует из проведенного теоретического анализа современной литературы, особым функциональным статусом в реализации проспективной функции АП обладают самоопределяющие воспоминания, служащие фактологическим базисом Я-концепции .

1.2.2. Исследования, констатирующие пластичность автобиографической памяти .

Исследования пластичности АП долгое время носили исключительно феноменологический характер, акцентируя факт неэквивалентности опыта и содержания воспоминания о нем. Сама идея о том, что наши автобиографические воспоминания не являются воспроизведением точной записи реально пережитого опыта, вступает в противоречие с тем, что каждый человек испытывает при воспоминании – переживанием абсолютного доверия к актуализируемому из АП материалу. Более того, напряженность между полным некритичным доверием к воспоминаниям (см. «память духа», Бергсон,

1992) и попытками полностью дискредитировать правдивость воспоминаний (Фрейд,

1995) сопровождает весь путь развития психологии автобиографической памяти .

Наиболее эффектные с точки зрения влияния на мнение как научного сообщества, так и широкой публики являются работы, выполненные в методологии анализа (часто самоанализа) единичного случая, которые часто уместно назвать «разоблачениями»

памяти .

Широкую известность приобрел случай, описанный Жаном Пиаже в книге «Игра, сны и имитация в детском возрасте» (Piaget, 1951), где авторитетнейший швейцарский психолог, находясь в возрасте 55 лет, вспоминал историю своего крайне субъективно достоверного, но фактически ложного воспоминания. Сюжет этого воспоминания заключался в том, что примерно в двухлетнем возрасте во время прогулки с няней маленький Жан быль чуть было не похищен неизвестным злоумышленником, однако благодаря самоотверженной защите няни этого удалось избежать. Он пишет: «Я до сих пор очень ясно вижу сцену, в реальности которой я был уверен до пятнадцатилетнего возраста. Я сижу в моей коляске, которую моя няня толкает по Елисейским полям, когда незнакомый мужчина пытается выхватить меня. Я был пристегнут ремнем, в то время как моя няня смело бросается между мной и моим похитителем. Она получает несколько ссадин и я и сейчас вижу, как царапины проявляются на её лице. Затем вокруг нас собирается толпа, полицейский со свистком и белым жезлом в руках приближается к нам… Я и сейчас вижу всю сцену, которая происходит у входа на станцию метро» (Piaget, 1951, p.188). Спустя 13 лет родители Пиаже получили письмо, в котором бывшая няня, намеревавшаяся в тот момент вступить в религиозную организацию, раскрывала истинную подоплеку происшествия, сознаваясь в том, что история было от начала до конца придумана ей с целью получить поощрение от родителей «спасенного» ребенка .

Анализируя причину возникновения ложного воспоминания, Пиаже приходит к следующему выводу: «Должно быть, в детстве я многократно слышал изложение этой истории от взрослых и спроецировал её в прошлое в форме визуальных образов, которые на самом деле представляли собой воспоминания о чужих воспоминаниях, при этом ложных» (там же, стр. 190). Забегая вперед, отметим, что объяснение Пиаже впоследствии легло в основу представления об основном механизме создания ложных воспоминаний как своеобразной ментальной «экранизации» вербальной реконструкции события, которая запоминается и ошибочно приписывается прошлому .

Аналогичный «сеанс разоблачения» своего воспоминания об обстоятельствах, в которых он узнал о налете японской авиации на американскую эскадру в Перл Харборе, ставшем началом активной фазы войны в Тихом океане (7.12.1941; 3600 убитых; 4 линкора потоплено, 349 самолетов уничтожены) предпринял Ульрик Найссер (Neisser, 1982). Правда, суть его разоблачения не касалась самого содержания исторического события, а лишь того факта, что Найссер был убежден, что услышал о нём во время трансляции по радио бейсбольного матча. Найссер проанализировал расписание бейсбольных матчей за интересующий его период и обнаружил, что в декабре 1941 года в эфире вовсе не было трансляций бейсбольных матчей .

Схожая, однако, более строгая с точки зрения требований научности, стратегия верификации автобиографических воспоминаний - дневниковые исследования. Сошлемся здесь на одно из наиболее впечатляющих исследований подобного типа - работу Уильяма Вагенаара (Wagenaar, 1986). Нидерландский исследователь У. Вагенаар в течение 6 лет ежевечерне записывал одно-два наиболее значимых события из произошедших за день .

Каждое из событий записывалось на отдельной карточке в стандартном формате, включающем в себя ответы на вопросы «Что?», «Кто?», «Где?», «Когда?» и наиболее яркую критическую для воспроизведения отличительную деталь события. Затем автор выставлял событию балл по шкалам значимости, эмоциональной насыщенности и эмоциональной валентности. Таким образом, за шестилетний период было собрано 2400 описаний событий. Тестирование различных аспектов воспроизведения началось через полгода после записи первого события с помощью ассистента. Процедура тестирования заключалось в том, что ассистент предъявлял автору «подсказки» для воспроизведения до тех пор, пока событие не было точно воспроизведено, либо не было признано, что оно не поддается воспроизведению. Подсказки предъявлялись в 24 возможных вариантах последовательностей: Что?; Кто?; Где?; Когда? Подсказка «Критическая деталь события»

всегда предъявлялась по окончании основной комбинации из трех подсказок, названных выше, в случае если правильное воспоминание не было воспроизведено. Ответ считался правильным, если после соответствующего количества подсказок следовало называние оставшихся ключевых параметров. Например, если событие было закодировано следующим образом: Что – «осмотрел фреску Тайная вечеря»; Кто – Леонардо да Винчи;

Когда – в субботу, 10 сентября 1983 г.; Где – в церкви в Милане; Критическая деталь – в компании с Элизабет Лофтус и Джимом Ризом, то первой подсказкой могла быть подсказка времени («что произошло в субботу 10 сентября 1983 г.?». Если автор не мог ответить, то следовала вторая подсказка, например, «что произошло в церкви в Милане?»

и т.д. Когда три варианта подсказок были исчерпаны, следовала критическая деталь («в каком событии принимали участие так же Элизабет Лофтус и Джим Риз?») .

Из рисунка 1.2 видно, что уже через полгода вероятность полного воспроизведения центральных деталей события по одному ключу составила в среднем 45%. При этом сочетание трех подсказок и критической детали давало практически 100% воспроизведение четвертого элемента. С течением времени эффективность подсказок планомерно снижалась, так что через 5 лет единичная подсказка приводила к воспроизведению лишь в 17% случаев, а сочетание четырех подсказок повышало результативность до примерно 50%. Важно отметить, что различные аспекты воспоминания в целом демонстрировали неравную вероятность аккуратного воспроизведения (см. рис. 1.3). Точнее всего по подсказкам воспроизводились главное действующее лицо воспоминания (при предъявления единичного ключа типа «Кто»

остальные ключи воспроизводились со следующей вероятностью: Что – 62%, Где – 29% и Когда – 2%, итого в среднем 31% точных ответов) и локализация события (при предъявления единичного ключа типа «Где» остальные ключи воспроизводились со следующей вероятностью: Кто – 28%, Что – 58% и Когда – 3%, итого в среднем 30% точных ответов). Существенно хуже воспроизводится суть события (при предъявления единичного ключа типа «Что» остальные ключи воспроизводились со следующей вероятностью: Кто – 26%, Где – 29% и Когда – 2%, итого в среднем 19% точных ответов) .

Датировка события представляла наибольшую трудность (при предъявления единичного ключа типа «Когда» остальные ключи воспроизводились со следующей вероятностью:

Что – 19%, Где – 13% и Кто – 7%, итого в среднем 13% точных ответов). Из приведенных данных видно, что подсказки сами по себе имели разную эффективность. Наиболее эффективно актуализация воспоминания осуществлялась после подсказок типа «Что» и «Где», промежуточное положение занимала подсказка «Кто», а подсказка по времени продемонстрировала наименьшую эффективность, причем независимо от времени, прошедшего после записи события .

К сожалению, Вагенаар не разделяет в изложении и обсуждении результатов своего исследования невозможность воспроизвести событие и фактические ошибки в его воспроизведении. Поэтому в контексте темы данного обзора можно заключить, что даже личные воспоминания, закрепленные дневниковой записью, не отличаются высокой точностью, а наибольшей уязвимостью характеризуются временные аспекты воспоминания и его сюжетная составляющая. Очевидно не только теоретическое, но и прикладное значение данного результата – люди действительно достаточно хорошо помнят, кто действовал как центральный актант события прошлого и где это событие происходило, и экстраполируют свою адекватную уверенность в точности этих аспектов воспоминания на другие его аспекты, а именно, на воспоминания о сюжетной последовательности в дате события .

Рисунок 1.2 Эффективность воспроизведения событий из дневниковых записей в зависимости от временного интервала и количества подсказок (Wagenaar, 1986) .

–  –  –

Рисунок 1.3 Эффективность воспроизведения компонентов воспоминания в ответ на вопросы разного типа (Wagenaar, 1986) .

Отчасти параллельно с данными работами разворачивался анализ зафиксированных в средствах массовых информации воспоминаний различных политических деятелей. Так Дэниель Гринберг проанализировал три последовательных публичных выступления президента США (2001-2009) Джорджа Буша, в которых он вспоминал о том, как он узнал об атаке на Всемирный торговый центр 9.11.2001 (Greenberg, 2004). В первом интервью от 4.12.2001 на вопрос, как он узнал о террористических актах в Нью-Йорке, Буш ответил, что находился в штате Флорида в аудитории и увидел на экране включенного беззвучно телевизора самолет, врезающийся в башню Всемирного Торгового Центра. При этом он подумал «ужасная ошибка пилота» и сказал: «Должно быть, произошла ужасная катастрофа». Затем в аудиторию вошёл начальник администрации Энди Кард и произнес: «Америка атакована». Спустя 16 дней 20.12.2001 Буш озвучил другое воспоминание. По его словам, его советник Карл Ров принёс новость, сообщив, что инцидент в Нью-Йорке произошел по вине маленького двухмоторного самолета. Буш утверждал, что сначала подумал об ошибке пилота и не мог поверить, что случилось подобное несчастье. Поэтому он предположил, что у пилота произошел инфаркт. Подойдя к экрану работающего телевизора, Буш увидел таран южной башни ВТЦ в тот момент, когда Энди Кард вошел в аудиторию и сказал: «Америка атакована!». Третье и самое краткое из рассматриваемых интервью было дано 05.01.2002 .

В нем Буш сказал следующее: «Я сидел в аудитории, туда зашел шеф моей администрации в тот момент, как я увидел по телевидению, что самолет протаранил первую башню ВТЦ. Сначала я подумал, что это ошибка пилота или что-то случилось с самолетом. Но Энди сказал, что Америка атакована». Кроме очевидных несовпадений в трех приведенных интервью, очевидно, что воспоминания президента США включают в себя объективно невозможные элементы. Буш не мог видеть по телевидению тарана Северной башни ВТЦ, так как съемочные группы приехали на место после первого «акта»

трагедии, в прямом эфире происходил таран второй Южной башни. Автор считает, что причина ошибочности воспоминаний в ретроспективной проекции последующей информации на изначально зафиксированную ситуацию, которая характеризовалась неопределенностью и высокой стрессогенностью. Данный эффект, заключающийся во влиянии информации, полученной после свершения события, на содержание воспроизводимого события, названный является post-event information effect, универсальным для всех систем памяти и верифицирован в десятках исследований (см .

обзор French, Garry, Loftus, 2009) .

Ещё одну линию констатирующих исследований составили массовые исследования воспоминаний респондентов о хорошо задокументированных общественно значимых событиях. В обзорной статье Холланд и Кенсинджер (Holland, Kensinger, 2010) повторно проанализированы и обобщены данные 105 исследований подобного типа на материале воспоминаний о природных и техногенных катастрофах, убийствах и смертях политических деятелей и таких общезначимых мировых событиях, как падение Берлинской стены, взрыв космического челнока Челленджер, отставка Маргарет Тетчер, гибель принцессы Дианы, бомбардировки Ирака и др. Яркие воспоминания о шокирующих новостях использовались для проверки двух взаимодополняющих гипотез .

Во-первых, гипотезы о том, что интенсивность эмоций в момент получения информации о событии определяет характеристики воспроизведения, и, во-вторых, гипотезы о влиянии обстоятельств запоминания и последующего извлечения воспоминаний. В анализ были включены данные полученные от 2405 респондентов, которые были разделены на группы в зависимости источника информированности о целевом событии (лично или через СМИ), эмоционального состояния в момент свершения события (по самоотчетам) и частоты воспроизведения воспоминания. Контролировался так же временной интервал между событием и его воспроизведением (от двух недель до 50 лет). Согласно результатам анализа, надежным предиктором характеристик воспоминания оказался только источник получения информации. Те, кто получил информацию из СМИ, демонстрировали более высокую точность воспроизведения фактологической стороны исторического события, в то время как воспоминания свидетелей событий были сфокусированы на собственных переживаниях и менее точны фактически .

И, наконец, в отдельную группу можно выделить исследования с повторными измерениями самоотчетов респондентов через различные интервалы времени после общественно значимых событий. В хрестоматийной работе Найссера и Харша (Neisser, Harsch, 1992) приводится сравнение данных, полученных в течение суток после взрыва космического корабля Челлинджер (28.01.1986) и через два с половиной года после трагического события. На фоне высочайшей убежденности в точности своих ответов (4.3 из 5 возможных баллов) испытуемые демонстрировали крайне низкую консистентность ответов (2.95 из 7 возможных баллов в совокупном индексе точности воспроизведения) .

Относительно аналогичного события МакГлоски с коллегами проводили опрос спустя 9 месяцев и обнаружили, что 25% участников допустили существенные ошибки в отчетах (McCloskey et al., 1988) .

Турецкий исследователь А. Тексан проанализировал воспоминания о террористических актах 9.09.2001 в сопоставлении с воспоминаниями о личностно значимых автобиографических событиях у 483 респондентов через 3 дня, 6 месяцев и год после события (Tekcan, 2003). Было показано, что согласованность воспоминаний была выше во всех трех временных замерах для воспоминаний о значимых событиях личной жизни по сравнению с историческим событием. При этом аккуратность воспоминаний об историческом событии резко падала от замера к замеру на фоне высокой субъективной уверенности в точности воспоминания. Отсутствие взаимодействия между фактором замера и типом воспоминания свидетельствует о том, что время оказывает одинаковое действие на воспоминания обоих типов .

Конвей с коллегами так же исследовали спонтанную пластичность АП на материале воспоминаний о террористических атаках на ВТЦ (Conway, et al., 2009). В исследование была включена репрезентативная с точки зрения демографии выборка респондентов (около 700 человек), которая приняла участие в опросе в течение суток после события и затем ещё дважды в августе или в сентябре 2002 и в августе 2003. Для второго замера в 2002 г. выборка была поделена на две равные части, так что половина получила опросник в августе, а вторая – в конце сентября. Данное разделение было произведено с целью контроля фактора напоминания в СМИ о событии, которое обычно связано с его годовщиной. Таким образом, второй замер происходил либо до, либо после траурных мероприятий, посвященных годовщине теракта. Респонденты заполняли опросник из 12 пунктов, включающих вопросы типа «Где вы находились в тот момент, когда узнали о террористической атаке на ВТЦ?», «Кто находился рядом с вами в тот момент, когда вы узнали о событии?», «В какой конкретно час вы узнали о событии?», «Посетили ли вы церковь или какое-либо иное мемориальное мероприятие в первые дни после события?» и т.п. Кроме того респонденты давали ретроспективный отчет о своем эмоциональном состоянии после того, как они узнали о событии. При этом они могли отметить любое количество из 15 перечисленных в списке состояний (например, гнев, ненависть, беспомощность, потребность быть рядом с другими людьми, растерянность, ужас и др.) .

Устойчивость ответов (что, впрочем, совсем не обозначает их точности) варьировала для разных вопросов. Так, наиболее устойчивыми оказались ответы на вопросы о месте получения информации и об окружавших в этот момент людях (80-87% идентичных в последовательных временных срезах ответов), а наименее устойчивыми вопросы о точном времени (время задавалось с двухчасовым интервалом, 29% идентичных ответов) и о действиях, последовавших сразу за известием («Кто был первым, кому вы позвонили после случившегося? «Кто был первым, кто позвонил вам после случившегося?», 37% идентичных ответов). При этом для всех пунктов наблюдался высокий уровень субъективного доверия к воспоминаниям (в среднем 4.5 из 5 баллов), который не снижался со временем .

Таким образом авторы получили следующие основные результаты. Во-первых, это результат о независимости динамики аккуратности воспоминаний от пола, возраста, уровня образования и места проживания респондентов. Во-вторых, в данном исследовании не было обнаружено влияния повторного структурирования события через СМИ, т.е. как среди тех, кто отвечал на вопросы опросника незадолго до годовщины теракта, так и среди тех, кто отвечал непосредственно после годовщины теракта, примерно половина участников могла быть отнесена к респондентам, показавшим устойчивые воспоминания. Подчеркнем, что данный результат может быть связан с тем, что лишь один из 12 вопросов опросника относился к содержанию самого исторического события, в то время как остальные фокусировались на личном контексте получения информации. Высокую консистентность в данном исследовании показала оценка эмоционального состава и интенсивности первичной реакции на событие. Отметим, что в исследованиях, проведенных Нурковой с коллегами, также на материале воспоминаний о терактах в Нью-Йорке в качестве основного предиктора качества воспоминаний выступила его мотивационная заряженность на этапе воспроизведения (Нуркова, Бернштейн, Лофтус, 2003; Nourkova, Mitina, 2004). Воспоминания о терактах в Нью-Йорке актуализировались в перцептивно и эмоционально бедной форме в ситуации отсутствия прямой угрозы фрустрации мотивации безопасности и, наоборот, воспроизведение в контексте фрустрации мотивации безопасности вело к актуализации крайне перцептивно ярких, детальных, эмоционально насыщенных и разнообразных воспоминаний .

Пожалуй, наиболее объемное и протяженное во времени исследование в данной области на сегодняшний день это - проект под руководством Уильяма Хёрста, выполненный совместно с 16 (!) соавторами и направленный на анализ динамических характеристик воспоминаний о терактах в Нью-Йорке 9 сентября 2001 г. как в аспекте точности фактических знаний о самом событии, так и в аспекте автобиографического воспоминания о нем (Hirst et al., 2015). На разных этапах исследования в нем приняли участие более 3200 респондентов. Респонденты опрашивались в течение первой недели после теракта, затем в период между 5-20 августа 2002, затем в период между 9-20 августа 2004 и, наконец, в период между 1-15 августа 2011. Таким образом, было проведено 4 среза в интервале от нескольких дней до 119 месяцев после события. Сбор данных проводился в семи локациях на территории США (Бостон; Кембридж, штат Массачусетс;

Нью Хевен, штат Коннектикут; Нью-Йорк; Вашингтон; Санкт Льюис, штат Миссури;

Пало Альто, штат Калифорния и Санта Круз, штат Калифорния). В связи с очевидными методическими трудностями во всех четырёх опросах приняло участи 202 респондента .

Относительно автобиографической составляющей воспоминания на каждом временном замере сопоставлялись данные, полученные в ответ на 6 «канонических»

вопросов: 1) источник информации о событии, 2) место, где человек узнал о случившемся,

3) конкретные действия, которые осуществлялись в данный момент, 4) первые эмоциональные переживания после известия, 5) человек, с которым первым осуществлялась коммуникация после известия, 6) действия непосредственно после получения известия. Относительно фактической составляющей события респондентам задавалось пять вопросов. Для каждого пункта оценивалась так же субъективная убежденность в правильности ответа. Задавались дополнительные вопросы о личных потерях, связанных с событием, эмоциональных реакциях в течение первых дней после события, активности в обсуждении события и внимании к освещению события в средствах массовой информации .

Авторы обнаружили, что максимальная трансформация автобиографического компонента воспоминаний происходила в течение первого года (около 40% несовпадений с результатами первого опроса), затем было зафиксировано так же небольшое значимое снижение консистентности воспоминаний между вторым и третьим замерами (около 7%), но далее уровень консистентности оставался стабильным. Данная закономерность очевидно повторяет форму «кривой забывания», полученной Г. фон Эббингаузом в 1885г .

При этом субъективная уверенность в правильности ответов оставалась неизменно высокой при всех замерах на уровне около 4.5 баллов из 5 возможных. Парадоксальным на первый взгляд представляется результат о том, что ни один из пяти гипотетически выделенных предикторов, включая личный ущерб от события и дистанцию проживания от события, не продемонстрировали связи с устойчивостью воспоминаний через 10 лет после события, хотя на трехлетнем интервале они были выражены ясно .

Относительно фактического содержания события респонденты показали гораздо более высокую аккуратность и консистентность ответов, в особенности в том, что касалось действительно значимых компонентов (около 90%). Фактическое содержание воспоминания корректировалось в зависимости от включенности в процесс обсуждения события с другими людьми и отслеживанием отражения события в прессе и других средствах массовой информации .

Таким образом, можно утверждать, что констатирующие результаты, полученные неинтервентными методами, носят достаточно противоречивый характер. В то время как сам факт спонтанной пластичности автобиографических воспоминаний бесспорен, фиксация изменений воспоминаний со временем как таковых, не объясняет направление и причины этих изменений. На наш взгляд, своеобразный «социологический крен»

большинства исследований, выполненных в этой стратегии, вывел за их рамки собственно психологическую проблематику. В то время как, с нашей точки зрения, именно мотивационные и когнитивные факторы придают потенциальной трансформируемости воспоминаний закономерное течение. Для достижения прогресса в ответах на вопросы данного типа необходимы интервентные экспериментальные исследования .

1.2.3. Интервентные исследования механизмов пластичности автобиографической памяти: инфляция воображением и ошибочная атрибуция источника происхождения материала .

Теоретическое развитие описанные выше констатирующие исследования получили в лабораторных исследованиях с применением различных техник манипулирования воспоминаниями. В достаточно многочисленных экспериментальных работах было показано, что определенные процедуры приводят к трансформациям автобиографических воспоминаний в диапазоне от изменения мало существенных с точки зрения вспоминающего периферических деталей события до имплантации в АП полностью ложных, но при этом детализированных и субъективно достоверных воспоминаний (Нуркова, 2008). Подчеркнем, что ниже будут обсуждаться только те исследования, где в результате воздействия были получены воспоминания, обладающие высокой субъективной достоверностью и контролируемо представленные в форме подробного, яркого и детального образа. Данные исследования кардинально отличаются от тех, где конструирование воспоминаний контролировалось только при помощи различных шкал уверенности в том, что вспоминаемое событие имело место в реальности (Pezdek, Lam, 2007; Wade, et al., 2007) .

Достаточно многочисленные эксперименты, проводившиеся в течение последних 20 лет, показали, что максимальный эффект присвоения ложных воспоминаний дает сочетание трёх механизмов. Первый из них был назван «инфляция воображением» (от англ. inflate – раздувать, надувать). Действие данного механизма исходит из того, что создание перцептивно богатого образа, адресованного прошлому, практически не отличается от следа реально произошедшего события и может ошибочно включиться в систему АП. При этом повторные акты воображения усиливают эффект, имитируя припоминания. Таким образом, происходит ошибочная атрибуция источника происхождения содержания сознания – воспоминание о продукте воображения принимается человеком за воспоминание о реальном случае. Дополнительное влияние оказывают так же адресация к авторитетному источнику, подтверждающему истинность воспоминания (например, родитель или фотография) и субъективное повышение вероятности того, что данное событие могло происходить в реальности .

Так в одной из пионерских работ Хаймена, Хасбанда и Биллинга данный механизм был продемонстрирован на материале имплантации воспоминаний о низко вероятных событиях детства (Hyman, Husband, Billings, 1995). В основной серии эксперимента приняло участие 51 студент. Экспериментаторы заранее вступили в контакт по почте с их родителями и запросили по 6 описаний событий, которые произошли с их детьми в дошкольном детстве.

Полученные описания были категоризованы в следующие 6 групп:

1) ребенок потерялся в людном месте, 2) ребенок был госпитализирован, 3) необычный день рождения, 4) потеря питомца, 5) необычный отпуск с семьей, 6) встреча со знаменитым человеком. В дополнение к этим верифицированным родителями испытуемых событиям были созданы описания ложных событий якобы относящихся к возрасту 5-6 лет «на свадебном обеде пролил чашу с пуншем на одежду одного из родителей невесты» и «в бакалейном магазине произошла эвакуация из-за неправильно сработавшей пожарной сирены». Испытуемые принимали участие в трех последовательных интервью с интервалом в один день. На каждом из которых их просили вспомнить как можно более детально события, описания которых были «получены» от родителей. К третьему интервью было воспроизведено 94% из верифицированных родителями воспоминаний и 25% из сконструированных экспериментаторами .

Ниже приводится пример подобной серии интервью, что представляется нам важным в контексте предпринятого нами экспериментального исследования .

Интервью 1 .

Интервьюер (заглядывая в карточку с описанием события): Следующее событие, которое вам надо попробовать вспомнить произошло на свадьбе. Когда вам было около шести лет, вы побывали на свадебном торжестве и в то время, когда вы бегали вместе с другими детьми вокруг стола, вы врезались в стол и опрокинули чашу с пуншем на одежду одного из родителей невесты .

Испытуемый: Я понятия не имею. Никогда не слышал об этом раньше. Когда мне было шесть?

Интервьюер: Ага Испытуемый: Понятия не имею .

Интервьюер: Можете подумать о каких-нибудь деталях этого происшествия?

Испытуемый: Когда мне было шесть, мы могли бы ездить в Спокани, нет, совсем нет .

Интервьюер: ОК .

Интервью 2 .

Интервьюер: А сейчас вспомните о том, когда вы в шестилетнем возрасте побывали на свадьбе .

Испытуемый: Свадьба была в Спокани, у моей лучшей подруги Т. Вернее, это её старший брат женился, и это было неподалеку в П., штат Вашингтон. Наверно потому, что семья невесты была оттуда. Это было летом или весной, потому что на улице было по-настоящему жарко и всё дело происходило возле воды. Свадебный стол был накрыт на улице и я думаю, что мы бегали вокруг и сбросили со стола что-то вроде чаши с пуншем. Вышло большое безобразие и нас, конечно, наказали за это .

Интервьюер: Вы помните что-нибудь еще об этом случае?

Испытуемый: Нет .

Интервьюер: ОК .

В следующей серии экспериментов Хаймана и Пентланда (Hyman, Pentland, 1996) было показано, что возможно формировать ложные воспоминания за счет собственной активности испытуемого по конструированию образа ложного события, не прибегая к его описанию. Процедура включала в себя три последовательных интервью. Испытуемым предлагался список ключевых слов (возраст, место, занятие, вовлеченные в действие люди), в ответ на которые нужно было воспроизвести конкретное воспоминание .

Предлагаемые наборы относились либо к реальным случаям из детства испытуемых (данные были получены от родителей), либо были сконструированы экспериментатором .

Испытуемые сами решали, что описывать, экспериментаторы лишь просили дать описание трем аспектам события, помимо данных в ключевых словах. Интерес исследователей был сконцентрирован на воспоминаниях о тех событиях, которые не удавалось извлекать сразу. В том случае, если испытуемый из экспериментальной группы не мог сразу вспомнить событие по заданным ключевым словам, его просили в течение минуты максимально ярко и детально вообразить заданное событие. В контрольной группе испытуемого просили в течение того же времени пытаться вспомнить событие, не представляя его. В конце третьего интервью испытуемому нужно было ответить на ряд вопросов: оценить, как часто он обращался ранее в воспоминаниях к каждому предложенному событию, эмоциональную насыщенность события, модальность эмоций, ясность ментального образа, степень доверия своей памяти. Авторы констатировали, что сложно выявить различия между ложными воспоминаниями и восстановленными «истинными». Возможно, всплывшие в памяти воспоминания, на самом деле той же природы, что и ложные, так как нет разницы между контрольной и экспериментальной группой при воспроизведении устойчивых воспоминаний, а при вспоминании забытых на первом интервью различия были. В условиях торможения воображения на второй или третьей сессии описанное родителями испытуемых событие было воспроизведено в 30% случаев, а в условиях воображения воспроизведение «истинных» воспоминаний состоялось в 65% случаев. С другой стороны, в условиях торможения воображения ложное воспоминание, так или иначе, сформировалось в 12 %, в то время как в экспериментальных условиях - в 37 % случаев. Также в обеих группах воспоминания о реальных событиях, которые испытуемые помнили всегда, оценивались как более эмоциональные и ясные, чем всплывшие в памяти «сами собой» или в результате фасилитации за счет действий экспериментаторов. Модальность эмоциональной составляющей воспоминания не оказывала влияния на вероятность его воспроизведения .

Уверенность в надежности всплывающей в памяти информации о событии была выше у событий, которые испытуемый помнил всегда. Важно отметить, что субъективная ясность ложных воспоминаний возрастала с каждым интервью. Эмоциональная насыщенность ложных воспоминаний оценивалась ниже, чем истинных, причем, даже тех истинных, которые испытуемый не смог вспомнить на протяжении эксперимента. Таким образом, был получен результат о вкладе воображения в формирование воспоминаний, причем адресующихся как к реально произошедшим событиям, так и полностью ложных .

Впечатляющие результаты были получены группой под руководством Н. Спаноса для имплантации рационально невозможных для запоминания событий младенчества (Spanos, et al., 1999). В данном эксперименте испытуемых приглашали принять участие в образовательном тренинге «Мир глазами младенца». Испытуемым предлагалось проделать ряд упражнений, представляя себе то, что мог бы увидеть вокруг себя младенец, находящийся в детской кроватке, в частности «вращающийся механизм над своей колыбелью». Затем через неделю испытуемых опрашивали снова, причем тематика тренинга и последующей встречи с исследователями были для них субъективно независимыми. На повторной встрече 92% испытуемых утверждали, что помнят первые месяцы своей жизни. При этом 54% генерировали подробный образ вращающейся игрушки у них над колыбелями .

Поскольку все манипуляции по имплантации сконструированных воспоминаний, включающие воображения, исходят из тезиса о том, что «вообразить событие = пережить событие», а в акте воображения ведущим является визуальный компонент, возникла идея дополнить вербальное описание ситуации убедительными визуальными образами в качестве триггера воображения. При опоре на фотографические изображения включается так же фактор аксиоматической достоверности изображенного (см. о психологическом воздействии фотографии (Нуркова, 2006) .

Классическим в данном направлении исследований стала работа К. Уейд с коллегами (Wade et al., 2002), в которой авторы с помощью редактора PhotoShop создавали коллажи, включающие в себя фрагмент детской фотографии испытуемого с родителем, помещенные в корзину летящего воздушного шара. Данный сюжет в реальности невозможен, поскольку в Новой Зеландии, где проводилось исследование, полеты детей на воздушном шаре были запрещены, но участники эксперимента об этом не знали. Испытуемым в течение трех последовательных интервью показывали реальные и фальсифицированные фотографии и просили рассказать о тех событиях, которые на них изображены. После каждого предъявления фальсифицированной фотографии проводилась процедура направленного воображения, в рамках которой требовалось представить детально целевую ситуацию. К третьему интервью сформировались убедительные для самих испытуемых воспоминания о 94% событиях, построенных на основе реальных фотографий и более чем о 50% событий из опирающихся на фальсифицированные фотографии. Интересно, что анализ речевой продукции испытуемых, давших ложные воспоминания, показал преимущественно активный характер конструирования воспоминаний. Было выявлено, что только 30% утверждений из отчетов были основаны на информации, извлеченной из фотографии (для обоих случаев: на основе фальсифицированной фотографии и на основе реальной фотографии), а остальные 70% адресовались ситуации за пределами кадра. Данная интерпретация была значительно усилена в последующей работе Линдсея с коллегами, где испытуемым показывались нейтральные фотографии, содержание которых не имело отношения к целевому ложному событию, которое предлагалось «вспомнить» (Lindsay et al., 2004). Испытуемым показывали групповое фото одноклассников и просили воспроизвести два реальных и одно ложное событие. Демонстрация нейтральной фотографии давала даже больший эффект, чем в предыдущем исследовании – более 60% генерировали подробное воспоминание о ложном событии .

Приведем пример интервью из исследования Уейда с коллегами, в котором фиксируется развитие ложного воспоминания:

–  –  –

Интервьюер (показывает фотографию полёта на воздушном шаре): Итак, расскажите мне всё, что возможно о событии, которое запечатлено на этой фотографии .

Интервьюируемый: Хм… Никогда не думал, что я летал на воздушном шаре .

Интервьюер: Вы ничего не помните об этом событии?

Интервьюируемый: Это действительно я на фото… Но нет никакого воспоминания .

Интервьюер: Может быть, вы хотите подумать несколько минут, чтобы попытаться найти воспоминание? Вспомнить хоть что-то об этом событии?

Интервьюируемый: Нет… Честно, у меня ничего не получается. Это так досадно…

–  –  –

Интервьюер: Попробуйте вспомнить о событии всё, что возможно об этом событии, ничего не оставляя вне своего внимания .

Интервьюируемый: Хм, пытаюсь определить сколько лет было тогда моей сестре… Пытаюсь разобраться когда точно это было… Ну я определенно уверен, что это было, когда я учился в первом классе… школа была неподалёку… Хм… За 10$ или около того, можно было залезть на воздушный шар и подняться метров на 20 .

Должно быть это было в субботу и я был там вместе с родителями... не совсем уверен в этом… но точно не с бабушкой. Не могу вспомнить точно, кто из взрослых был тогда со мной. Нет, я все-таки абсолютно уверен, что там была мама, и это она сделал фотографию с земли, когда я был в воздухе .

Как уже было указано выше, вероятность принятия ложного воспоминания и субъективная уверенность в его истинности возрастает в том случае, если оценка вероятности того, что событие имело место в реальности высока, а утверждение о реальности события исходит из авторитетного источника. Так, в работе Дж. Маззони экспериментатор изображал врача-психотерапевта, который на основе анализа рассказанного испытуемым сновидения приходил к «выводу», что данный сон свидетельствовал о наличии в опыте «подавленного» воспоминании об утоплении (Mazzoni et al., 1999). В другом исследовании с аналогичной гипотезой утверждение экспериментатора о том, что после просмотра видеоматериалов он совершенно уверен в том, что в показанной по телевидению хронике с места событий терактов в Москве в 1999 г. присутствовали кадры с домашними животными, приводили к тому, что часть респондентов включали рассказы о различных животных в свои воспоминания об этих событиях (Нуркова, Лофтус, Бернштейн, 2003) .

Предпринимались так же попытки повышения субъективной вероятности события, которые однозначно влияли на восприимчивость к ложным воспоминаниям (Mazzoni, Loftus, Kirsch, 2001). Участников эксперимента помещали в специально организованную среду, где явление «одержимость дьяволом» представлялось как вполне рядовое и вероятное событие. Для этого в помещении, где испытуемые якобы «ожидали», пока их вызовут для проведения основного эксперимента размещались предметы, направленные на то, чтобы повысить субъективную вероятность целевого феномена, например, журналы со статьями об одержимости дьяволом, газеты, где политические деятели признавались, что в детстве были одержимы и т.д. (конечно, все эти предметы были специально изготовлены для эксперимента). Проведя около получаса в подобной обстановке, испытуемые демонстрировали склонность соглашаться с утверждением о том, что были в прошлом свидетелями одержимости дьяволом .

1.2.4. Проблема индивидуальной восприимчивости к ложным воспоминаниям и возможности различения истинных и ложных воспоминаний .

Хайман и Биллингз задались целью выяснить, влияют ли индивидуальные различия на вероятность создания ложного воспоминания о детстве (Hyman, Billings, 1998). В качестве предикторов способности формировать ложные воспоминания рассматривались склонность к яркому фантазированию. Для диагностики применялся следующий набор когнитивно-персональных шкал: шкала CIS служит мерой сходства между оценкой яркости воображаемого ментального образа и реального воспоминания, шкала TAS – показатель, отражающий поглощенность индивида фантазиями, шкала DES измеряет склонность к диссоциации личности. Выяснилось, что индивидуальные различия действительно связаны с вероятностью создания ложного воспоминания о детстве. Чем выше показатели CIS и DES, тем выше вероятность создания ложного воспоминания .

Однако показатели TAS не дал значимой связи с образованием ложных воспоминаний .

Иными словами, способность конструировать в сознании яркие и детальные сцены в совокупности со склонностью «смотреть на себя со стороны» оказались достаточно надежными предикторами восприимчивости к процессу инфляции воображением .

Интересно, что показатели CIS, TAS и DES значительно коррелируют между собой, так что вероятно склонность фантазировать вносит вклад в указанный процесс .

Немаловажным фактором оказалась многословность испытуемого в контексте интервью, те участники, которые больше говорили при их интервьюировании, потратили больше усилий на интеграцию предложенного события и построение сюжетно-тематической картины события, что привело к более частому возникновению ложных воспоминаний .

Испытуемые, которые больше говорили о ложном и реальных событиях, были более склонны создавать убедительные для самих себя фальшивые воспоминания .

Была обнаружена взаимосвязь между выраженностью личностных свойств «Большой пятерки» и тенденцией к принятию ложных воспоминаний: отрицательная для уровня Экстраверсии и положительная для Открытости опыту и Доброжелательности (Liebman et al., 2002). Ховард и Хонг зафиксировали большую пластичность воспоминаний под воздействием дезинформирующих утверждений из авторитетного источника у испытуемых с эмоционально-ориентированными стратегиями копинга (Howard, Hong, 2002) .

В комплексном исследовании, проведенном Жу с коллегами, восприимчивость к ложным воспоминаниям сопоставлялась с многочисленными личностными и когнитивными характеристиками почти 500 испытуемых (Zhu, et al., 2010). Личностные характеристики измерялись при помощи Опросника Темперамента и Характера (TCI-R), состоящего из 240 пунктов и включающего семь шкал: избегание вреда, кооперативность, зависимость от поощрения, самостоятельность, упорство, поиск новизны и самосовершенствование), шкалы наличия диссоциативного опыта (11 пунктов), шкалы депрессии Бек (21 пункт), шкалы тревожности Бек (21 пункт), шкалы страха негативной оценки (12 пунктов). Проводилась диагностика стилей копинга с помощью Brief COPE Inventory, в результате чего испытуемых оценивали как носителей позитивного копинга (активный копинг, позитивное переформулирование, планирование) или негативного копинга (отрицание, поведенческое дистанцирование, принятие и самообвинение) .

Испытуемые так же проходили через батарею тестов оценки когнитивных возможностей (прогрессивные матрицы Равена, тест вербального и невербального интеллекта Векслера, тест визуального восприятия, тест слепоты к изменениям, тест различения звукового тона). При анализе всей выборки были обнаружены следующие корреляции между подверженностью ложным воспоминаниям и измеряемыми личностными характеристиками: положительные корреляции с показателями самостоятельности, упорства и активными стратегиями копинга; отрицательные корреляции с показателями поиска новизны, депрессией и негативными стратегиями копинга. Наблюдалась отрицательная взаимосвязь между восприимчивостью к ложным воспоминаниям и интегральным показателем когнитивных способностей .

При сопоставлении контрастных групп более высокую чувствительность к ложным воспоминаниям показали испытуемые с низкими показателями тенденции к избеганию вреда, депрессии, страха негативной внешней оценки и низкими когнитивными способностями и с высокими показателями самостоятельности, упорства и активного копинга .

Таким образом, обобщая полученные данные, можно утверждать, что в большей степени готовность к преобразованию воспоминаний проявляется у самостоятельных и упорных людей, которые не испытывают депрессивных симптомов и тревожности и практикуют активные стратегии копинга. При этом относительно низкие когнитивные способности усиливают потенциальную эффективность имплантации .

Важным в обсуждаемом контексте представляется исследование Хипса и Нэша, посвященное изучению феноменологических различий между воспоминаниями более и менее отражающими реальные события (Heaps, Nash, 2001). В работе использовалась модификация метода дезинформирующего интервью, разработанного ранее Лофтус и Пикрелл (Loftus, Pickrell, 1995). Различия между истинными и ложными воспоминаниями были найдены. Во-первых, истинные воспоминания были оценены участниками как более ценные и более эмоционально насыщенные, чем ложные воспоминания. Однако это различие устранялось при повторных актах воспроизведения: с каждым повторением в течение трех недель различия в эмоциональной насыщенности и субъективной значимости между истинными и ложными воспоминаниями элиминировались .

Наблюдалось так же возрастание субъективной уверенности в истинности ложного воспоминания, так как оно становилось всё более целостным и ясным. Авторы исследования указывают на необходимость рассмотрения ложных воспоминаний во временной перспективе, на момент получения результатов исследования они не утверждают, что можно сделать ложные воспоминания неотличимыми от истинных .

Также, при отчете о ложных воспоминаниях испытуемый реже говорил про последствия данного события, то есть ложные воспоминания слабее интегрированы в макроструктуру АП. Основное феноменологическое различие между имплантированными воспоминаниями и теми, которыми испытуемые располагали до экспериментальной интервенции, заключалось в перспективе переживания образа. Ложные воспоминания значимо чаще актуализировались как бы «со стороны», в то время как истинные чаще переживались ассоциированно, «изнутри». Отсюда можно сделать вывод о том, что феноменологические различия в воспоминаниях если и присутствуют на коротком временном интервале после воображения ложного события, то впоследствии, по мере повторного воспроизведения и интеграции нового воспоминания в систему АП их дискриминативная сила падает .

В остроумном исследовании МакНейли и коллег (McNally et al., 2004) объектом рассмотрения стали воспоминания о похищении инопланетянами, которые исходно полагались ложными, хотя и не были результатом намеренного вмешательства экспериментаторов. Десяти респондентам, признавших наличие подобного опыта, и десяти контрольным респондентам предлагалось вспомнить события, в ответ на 30секундные аудиозаписи соответствующие 30 сценариям, среди которых был сценарий «похищение инопланетянами» и сценарии других персонализированных нейтральных, позитивных и травматичных событий. В процессе актуализации соответствующих воспоминаний регистрировался ряд психофизиологических показателей: ЧСС, КГР и электромиограмма левой части лица для диагностики лицевой экспрессии. После прослушивания каждого сценария испытуемые должны были оценить яркость, валентность, эмоциональную насыщенность и конкретный эмоциональный состав воспоминания. Лица, обладавшие воспоминаниями о захвате их инопланетянами, демонстрировали отличия от контрольных участников по шкалам развития воображения, тенденции к диссоциативному опыту и веры в волшебство, но не отличались по уровню депрессивных симптомов или тревожности. Они так же показывали более интенсивные физиологические реакции и давали более высокие оценки феноменологических характеристикам воспоминаний по сравнению с контрольными испытуемыми. При этом не наблюдалось отличий как в физиологической, так и в поведенческой реакции между заведомо фантазийными воспоминаниями о захвате инопланетянами и другими травматичными воспоминаниями .

В метаобзор А. Вриджа (Vrij, 2005) были включены 37 исследований, в которых авторы пытались найти текстологические признаки, дискриминирующие ложные и истинные воспоминания. Среди 19 выделенных параметров, таких как логическая структура, необычные детали, спонтанные корректировки и др. лишь параметр детальности проявил себя как относительно надежный предиктор истинности воспоминания. Однако специальная инструкция, направленная на детализацию воспоминания, приводила к исчезновению различий. Суммируя полученные результаты, Бернштейн и Лофтус приходят к заключению о том, что на сегодняшний день не существует приемов, которые бы могли достоверно идентифицировать происхождение того или иного воспоминания как истинного или ложного (Bernstein, Loftus, 2009) .

Отсутствие субъективных (и объективных) различий между исходными и трансформированными воспоминаниями приводит к тому, что имплантированные ложные воспоминания оказывают влияние на поведение аналогичное тем воспоминаниям, в реальность которых человек верил до участия в эксперименте. Например, в работе Бернштейна с коллегами участникам исследования сообщалось, что по результатам компьютерной диагностики можно утверждать, что они в детстве пережили тяжелое отравление сваренными вкрутую яйцами (Bernstein et al., 2005). Последующий опрос показал, что около 30% приняли это ложное утверждение. Впоследствии данные участники исследования оценивали сваренные вкрутую яйца как невкусную пищу и отрицали, что выберут сэндвич с яйцами на пикнике. Более того, были получены факты подтверждающие, что последствия принятия ложных воспоминаний не ограничиваются только вербальными декларациями. Так Скобориа с коллегами показали, что после того как испытуемых убеждали в том, что они в детстве отравились персиковым йогуртом, они действительно реже выбирали этот вид йогурта среди других по сравнению с контрольной группой (Scoboria, et al., 2008). Схожее исследование, проведеное Гераертсом (Geraerts et al., 2008) показало наличие эффекта поведенческого избегания яичного салата после аналогичного воздействие на интервале в 4 месяца. После воображения в трансовом состоянии сцены отравления «запрещенным» продуктом, который на предварительном интервью был описан участниками исследования как наиболее вредный для их диеты, на интервале в 3 мес. наблюдалось значимое снижение веса за счет снижения потребления данного продукта (Копаева, 2005) .

1.2.5. Выводы по параграфу .

Анализ литературы по проблеме пластичности АП приводит к выводу о том, что данная подсистема декларативной долговременной памяти является восприимчивой как к внутренним, так и к внешним факторам трансформации её содержаний, что контрастирует с высоким доверием её носителя к истинности автобиографических воспоминаний .

Наиболее значимой функцией АП, задающей её организацию и характеристики является проспективная функция. В онтогенезе Я-концепция строится в опоре на культурно формируемое содержание АП, доступное для осознания оно задает возможный горизонт планирования будущего. Лаконично данное отношение можно выразить следующим образом: Я таков, каким себя помню, и я прогнозирую своё будущее как преемственное по отношению к своему прошлому. Согласно нашему пониманию, именно проспективная функция АП требует особой стратегии пластичности воспоминаний, несводимой к хаотическим ошибкам и неточностям. Мы считаем, что продуктивное целеполагание может базироваться на спонтанной трансформации зафиксированного в памяти личного опыта в направлении, во-первых, повышения субъективного вклада в события прошлого и, во-вторых, в редукции негативной эмоциональной насыщенности содержаний АП с одновременным нарастанием позитивной. Мы настаиваем так же на том, что преобразование материала осуществляется преимущественно на стадии его извлечения, так как обусловлено мотивационно-смысловой ситуацией обращения к АП и допускает инкорпорацию полученной позднее информации в «тело» воспоминания .

Обобщение концептуальных представлений о структурных единицах автобиографической памяти дало основание утверждать, что особым функциональным статусом в осуществлении проспективной функции АП обладают самоопределяющие воспоминания. Согласно, теории АП, самоопределяющие воспоминания представляют собой концентрированное воплощение Я-концепции в форме адресованного прошлому эпизода и поэтому они были выбраны в качестве мишени для интервентного воздействия в экспериментальной части работы с прогнозируемым потенциальным распространением эффекта на представленность значимых психологических качеств в Я-концепции .

Многочисленные исследования, констатирующие сам факт конструктивного характера извлечения материала из АП, позволили выявить наиболее пластичные компоненты воспоминаний. Это его временная локализация и сюжетная последовательность микро-событий в рамках целостного события .

Интервентные исследования, ставящие своей целью модификацию АП вплоть до имплантации полностью ложных, но при этом детализированных и субъективно достоверных воспоминаний, позволили эксплицировать в лабораторном контексте основные процессы, включенные в изменение воспоминаний. В целом можно утверждать, что для того, чтобы автобиографическое воспоминание встроилось в систему АП, оно должно быть личностно приемлемым, субъективно вероятным, опираться на детализированный образ, исходить из заслуживающего доверия источника и нести в себе функциональный потенциал оптимизации Я-концепции. Многократное включение сконструированного воспоминания в психологический обиход делает его практически неотличимым от ранее сформировавшихся воспоминаний. Содержание автобиографических воспоминаний оказывает влияние как на самовосприятие и самооценку человека, так и на способ его поведения .

На сегодняшний день выявлены индивидуально-психологические особенности, которые способствуют реализации конструктивного потенциала АП. Эмпирически зафиксировано, что максимальная восприимчивость к трансформациям воспоминаний наблюдается у самостоятельных и упорных людей, которые не испытывают депрессивных симптомов и тревожности и практикуют активные стратегии копинга .

Таким образом, накопленные данные свидетельствуют в пользу того, что АП представляет собой конструктивный по своей сути процесс и её направленные трансформации могут продуктивно воздействовать на психологические характеристики человека .

1.3. Трансовые состояния в контексте конструктивности автобиографической памяти .

В предшествующем параграфе было приведено множество аргументов в пользу того, что автобиографическая память пластична. Учитывая действие описанных выше основных механизмов, обеспечивающих трансформацию воспоминаний, используют различные приемы для изменения содержания памяти: наводящие вопросы (Loftus, Palmer, 1974; Nourkova, Bernstein, Loftus, 2004); апелляцию к авторитетному источнику (Loftus & Pickrell, 1995); использование документальных свидетельств (Braun, Ellis & Loftus, 2002); создание условий, в которых субъективная оценка вероятности «вспоминаемого» события высока (Pezdek, Finger, Hodge, 1997). Сфальсифицированные образы памяти оцениваются испытуемыми с высочайшей степенью субъективной достоверности, насыщаются чувственными подробностями, приобретают личностную значимость. Так, в исследовании Нурковой, Бернштейна и Лофтус, испытуемые «вспоминавшие» домашних животных, пострадавших в теракте в Москве, актуализировали яркие, полные деталей образы: «обезумевшую от страха собаку, которая мечется в руинах взорванного дома в поисках хозяина»; «нахохлившегося попугая в клетке, которого, наверное, успели вынести из рухнувшего здания» (Nourkova, Bernstein, Loftus, 2004). Участники эксперимента Брауна с коллегами (Braun, Ellis & Loftus, 2002), которым имплантировали воспоминание о невозможной в реальности - встрече с кроликом Багзом Банни в Диснейленде (так как он является персонажем мультфильмов компании Уорнер Боазерс) в 62% случаев «вспоминали», что пожали кролику лапу, а 42% испытуемых описывали как обнимали его; «фланелевую рубашку», «слезы матери» и прочее упоминали в своем рассказе испытуемые Элизабет Лофтус, «вспомнившие» как потерялись в большом универсальном магазине (Loftus & Pickrell, 1995) .

Субъект, описывая имплантированные воспоминания, как будто совершает путешествие в «прошлое» и ему оказываются доступными мельчайшие подробности якобы произошедшего события. Переживание «здесь и сейчас» мультимодального, эмоционально насыщенного, ассоциированного образа может быть классифицировано как особое, измененное состояние сознания (Кучеренко, 2010). Отметим, что Эндель Тульвинг связывает специфические состояния сознания с обращением к различным системам долговременной декларативной памяти: аноэтическое состояние сознания с обращением к процедурной памяти; ноэтическое состояние сознания с обращением к семантической памяти; автоноэтическое - с обращением к эпизодической памяти (Tulving, 2001) .

Поскольку Тульвинг не рассматривает автобиографическую память в качестве самостоятельной подсистемы памяти, редуцируя её к эпизодической памяти, в его концепции не учитывается личностный фокус переживания автобиографического переживания. По нашему мнению, понятие автоноэзиса в смысле Тульвинга фиксирует лишь виртуальную реальность воспроизводимого эпизода, в то время как автобиографическое воспоминание актуализирует смысловую связь образа с такими ядерными атрибутами личности вспоминающего как переживание самоидентичности и ценности. Поэтому, В.В. Нурковой предлагается расширить номенклатуру релевантных памяти состояний сознания за счет включения «персоноэтического» состояния сознания, возникающего при обращении к АП (Нуркова, 2015) .

В связи с тем, что любое обращение к памяти включает в себя компонент изменения состояния сознания, на протяжении уже нескольких столетий методики, индуцирующие трансовые (в том числе гипнотические) состояния сознания, широко используются для актуализации и произвольного управления феноменами памяти .

Например, немецкий врач-психиатр Альберт Молль еще в 1898г описывал эпизоды непроизвольной гипермнезии и амнезии, вызванной трансовым состоянием: «Въ гипнозъ вспоминаются иногда и событiя изъ бодрствующей жизни, память о которыхъ, казалось, изгладилась навсегда…Такой случай приводитъ Benedikt съ однимъ англiйскимъ офицеромъ въ Африкъ. Приведенный въ гипнозъ Hansen’омъ, онъ, неожиданно, заговорил на незнакомомъ языкъ. Оказалось, что это былъ валлiйскiй языкъ, которому онъ учился въ дътствъ, но потомъ забылъ» (печатается по Молль, 2012, стр. 97). «Въ глубокихъ гипнотическихъ состоянияхъ … съ прекращенiем гипноза наступаетъ амнезiя…Я вызываю, напр., у гипнотика галлюцинацiю птицы, летающей по комнатъ; онъ ловитъ ее, играетъ съ нею, даетъ ей сахаръ, сажаеть въ воображаемую клътку и т.д. Послъ пробужденiя онъ как-то смутно припоминаетъ, что видълъ птицу, но ничего больше; всего менъе върится ему, что онъ вставал съ мъста» (там же, стр. 96) .

Современные авторы, проводя ретроспективный анализ двухсотлетнего взаимоотношений сферы гипнотических состояний и памяти, приходят к выводу, что «многое из того, что мы знаем о памяти сегодня, является побочным продуктом попыток понять влияние гипноза на память» (Mazzoni, Heap, Laurence, 2014, стр. 153) .

Проанализированный нами пласт современных работ позволяет условно выделить три направления исследований феноменов памяти через призму трансовых явлений:

проблемы гипнотических гипермнезий и амнезий, а также модификации содержания мнестического материала в трансе .

Одним из самых известных гипнотических феноменов считают явление гипермнезии (Whitehouse et al. 1991; Johnson, Hauck,1999; Green et al., 2006). По данным ряда исследований, не только обыватели, но и профессиональные психологи, психиатры, социальные работники убеждены, что гипноз позволяет воспроизвести большее количество точной информации, недоступной в обычном состоянии сознания (Yapko, 1994; Poole et al., 1995; Legault, Laurence, 2007; Ost et al., 2013) .

Данные лабораторных исследований относительно увеличения объема доступного для воспроизведения под гипнозом мнестического материала разнятся. На материале, полученном при возрастной регрессии, подтвердилась возможность воспроизведения ранее недоступной информации, например, дней недели на которые приходились дни рождения испытуемых (True, 1949). Релинжер в обзоре лабораторных исследований и докладов о судебных случаях, в которых гипноз использовался для улучшения воспоминаний очевидцев, заключил, что гипнотическое состояние способствует свободному воспроизведению значимого материала (например, событий из жизни), но при незначимом стимульном материале (например, бессмысленные слоги) гипермнестического эффекта обнаружить не удалось (Relinger, 1984). Отсутствие гипермнезии при незначимых стимулах отмечают и Сальзберг с Дэпиано (Salzberg, Depiano,1980). Тем не менее, для личностно значимых стимулов большинство исследований подтверждают увеличение объема, воспроизведенного под гипнозом мнестического материала (см. Stager, Lundy,1985) .

Однако, свидетельствует ли увеличение объема актуализируемой под гипнозом информации об истинной гипермнезии? Десятилетиями исследователи оценивали память с точки зрения того, как много стимульного материала воспроизвели испытуемые, но точности памяти и ее ошибкам практически не уделялось внимания (Koriat, Goldsmith, Pansky, 2000) .

1.3.1. Исследования факторов, активизирующих конструктивные/реконструктивные процессы памяти в гипнотическом состоянии .

Результаты современных исследований демонстрируют, что увеличение объема воспроизведения под гипнозом сопряжено с увеличением количества ошибок ложных «воспоминаний», а также о высоком уровне уверенности в их достоверности (Dinges et al., 1992; Steblay, Bothwell,1994; Erdelyi,1994; Orne et al., 1996; Kebbell, Wagstaff, 1998) .

Данные о непроизвольном конструировании фиктивных воспоминаний, переживаемых субъектом как истинные, имеют большую социальную значимость, в частности применительно к правовой сфере. С одной стороны, результаты лабораторных исследований свидетельствуют о существенном вкладе конфабуляторных механизмов, за счет которых свидетельские показания, полученные, под гипнозом могут оказаться фиктивными. С другой стороны, гипнотические методики активизации памяти, применяемые криминалистами разных стран (Израиля, США, СССР, современной России), при известных оговорках и ограничениях активно используются. В течении не одного десятка лет, они вносят свою значимую лепту в раскрытии порой безнадежных расследований (Reiser, 1978; Гримак, 1997; Scheflin, Spiegel, Spiegel, 1999; Шойфет, 2010) .

Опыты по регрессии возраста также демонстрируют, что в гипнозе возможна активизация состояний, ранее пережитых испытуемым, но не доступных для произвольного воспроизведения в обычном состоянии сознания (Майоров, Суслова, 1947; ИвановСмоленский, 1952) Каковы же механизмы, обеспечивающие с одной стороны экспликацию ранее недоступной информации, а с другой стороны конфабуляцию фиктивных «воспоминаний» и возможно ли произвольное управление этими процессами?

Отечественный психофизиолог Л. П. Гримак, разрабатывая теоретические принципы и методические приемы моделирования состояний человека в гипнозе, пришел к заключению, о том, что в зависимости от целей, поставленных в лабораторном исследовании, возможно произвольное варьирование степени участия конструктивных\ реконструктивных мнестических процессов, что находит свое отражение как в актуальных психических состояниях испытуемого, так и в его физиологических показателях (ЭКГ, ЭМГ, ЭЭГ, АД), в течении ортостатических реакций и локомоторных функций (Гримак 1971; Гримак, 2009). Гримак отмечает, что в измененном состоянии сознания возможна «гипнорепродукция» психических состояний: «В данном случае в гипнозе воспроизводятся пережитые ранее испытуемым состояния в их «чистом виде» - как по особенностям их развития, силе и характеру, так и по длительности их проявления .

Внушение в гипнозе производит в этих случаях только «запуск» репродуцируемого явления, которое потом протекает естественно, без каких-либо дополнительных вмешательств экспериментатора» (Гримак 2009, стр. 206). Полярный гипнорепродуции процесс - «конструирование» в гипнозе таких психических состояний, которых в повседневной жизни возникнуть не могут (например, состояние невесомости, у испытуемых, не бывавших в космосе). Автор отмечает, что процесс конструирования базируется на целенаправленной активизации в памяти испытуемых энграмм «косвенного опыта» (полученного из литературы, кинематографа, а в случае с моделированием состояния невесомости - опыта более или менее кратковременного пребывания в этом состоянии (спуск на скоростном лифте, прыжки с возвышений, полеты на самолетах лабораториях по параболе Кеплера) .

Таким образом, мы разделяем положение о том, что формулировка инструкций гипнотических внушений (составляемая в зависимости от целей исследования) может влиять на степень участия реконструктивных и конструктивных процессов в содержании актуализируемого мнестического материала .

Данное положение подтверждается исследованием Алана Скобория с коллегами (Scoboria, Kirsch, Mazzoni, Milling, 2002), целью которого было изучение влияния наводящих вопросов в обычном и измененном состоянии сознания на точность воспоминаний. Участникам этого исследования проигрывалась аудиозапись истории .

Затем, их просили воспроизвести все что они помнят о содержании просушенной истории .

В течении последующих сорока минут испытуемых отвлекали заполнением опросников, не связанных с целями исследования. После чего их просили опять воспроизвести историю настолько полно, насколько они смогут. На этом этапе половина испытуемых была введена в гипнотическое состояние. Обе группы были еще раз разделены пополам, так, что половине участников каждой группы задавали наводящие вопросы относительно содержания записи, а второй нейтральные.

В результате, авторы приходят к двум важным выводам:

наводящие вопросы вызывали значимо больше ошибок памяти, чем гипноз, и эти влияния носят аддитивный характер, так что сочетание наводящих вопросов и гипноза вызывало значимо больше ошибок, чем каждая процедура по отдельности;

гипноз усиливает тенденцию уступать сбивающим вопросам .

отмечается значимое увеличение объема точного воспроизведения в ходе гипноза, но оно не сохранялось вне его .

Итак, гипноз может выступать средством, актуализирующим реконструктивные мнестические процессы, однако, в измененном состоянии сознания память становится чрезвычайна чувствительна к факторам, вызывающим ее искажение .

Каковы же механизмы, ответственные за усиление конструктивных процессов памяти в измененных состояниях сознания?

Авторы предполагают наличие еще двух механизмов, отвечающих за увеличение ошибок памяти, наблюдаемых в гипнозе:

Широко распространённое убеждение о том, что гипноз улучшает память 1 .

(Whitehouse et al. 1991; Yapko, 1994; Poole et al., 1995; Johnson, Hauck,1999; Green et al., 2006; Legault, Laurence, 2007; Ost et al., 2013), может приводить к сдвигу критерия ответа. Данный сдвиг заключается в том, что уровень определенности, требующийся человеку, для уверенного утверждения о реальности события прошлого снижается, что приводит к склонности сообщать в гипнозе информацию, в отношении которой испытуемые ранее не были уверены (Dinges et al., 1992; Erdelyi, 1994; Scoboria, Kirsch, Mazzoni, Milling, 2002). Такой сдвиг субъективного критерия приводит к увеличению объема воспроизведения как истинной, так ложной информации. Сбивающие вопросы ведут к сдвигу критерия от «я не знаю» ответов к ошибкам, повторяющим ложную информацию, содержащуюся в самом вопросе (Scoboria et al., 2002). Интересно, что, если испытуемые (средне и низкогипнабельные) получали предостережение о вероятности ложных воспоминаний в гипнозе, наблюдалось уменьшение количества неточных воспоминаний (Green et al., 1998; Burgess, Kirsch,1999) .

Ряд авторов полагает, что причина особой чувствительности памяти к 2 .

конструктивным процессам в гипнозе кроется в особой яркости созданных в трансе образов, которые ошибочно могут быть приняты за воспоминания (Dywan, 1995,1998;

Mazzoni, Memon, 2003). Вероятно, именно поэтому высокогипнабельные испытуемые даже будучи предупрежденными о том, что образы, возникающие у них во время сеанса гипноза, скомпилированы, все же продолжают отстаивать собственное доверие к таким гипнотическим «воспоминаниям» (Burgess, Kirsch, 1999; Bryant, Barnier, 1999) .

Действительно, в трансовом состоянии, говоря языком отечественной психологии, чувственная ткань сознания выходит на первый план (Петренко, Кучеренко, Россохин,

1998) человек погружается в мир ярких образов, эмоционально насыщенных сюжетов, переживаемых настолько причастно, что субъект оценивает их как реально произошедшие .

Итак, гипнотические состояния позволяют актуализировать феномен гипермнезии .

Однако в изменённом состоянии сознания происходит усиление как реконструктивных, так и конструктивных мнемических процессов. Наряду с увеличением количества точно воспроизведенных воспоминаний увеличивается количество ошибок. Данное непроизвольное усиление конфабуляторных процессов может происходить за счет некорректно сформулированной трансовой инструкции (например, содержащей наводящую информацию); за счет насыщения трансового опыта яркими образными и эмоциональными переживаниями и наконец, благодаря убежденности испытуемого в том, что гипноз способствуем усилению памяти .

1.3.2. Проблема целенаправленного формирования единичных фиктивных воспоминаний и целостной ложной идентичности в измененных состояниях сознания .

Конструктивные процессы в контексте гипермнезии – феномен негативный, возникающий незапланированно, зашумляющий воспоминания о реально произошедших событиях. Однако, история психотерапевтической и психоррекционной практики знает много случаев целенаправленного формирования ложных воспоминаний. Еще Пьер Жане описывал случай пациентки Мари, страдающей параличом левой стороны лица и слепотой левого глаза. В состоянии гипноза Мари вспомнила ситуацию детства, в которой она проснулась в одной постели с ребенком, лицо которого обезображено струпьями .

Мари вспомнила пережитой ужас отталкивающего зрелища. В ходе гипнотического сеанса Жане внушил ей ложное воспоминание, в котором Мари просыпается и обнимает прекрасного младенца. После завершения сеанса зрение пациентки восстановилось, паралич отступил (излагается по McConkey, Barnier, Sheehan, 1998). В настоящее время приемы эриксонианского гипноза и нейролингвистического программирования используются для создания альтернативного опыта реагирования в ситуациях, когда привычные модели поведения являются неудовлетворительными для субъекта (Гриндер, Бендлер, 1994; Зейг, 2003) .

Эмпирические исследования также доказывают возможность целенаправленного формирования ложных автобиографических эпизодов. В работе Лоранс и Перри испытуемым в состоянии гипнотической регрессии внушали, что в одну из ночей на предыдущей неделе они проснулись от сильнейшего шума. 76% испытуемых спустя еще неделю, даже после прослушивания аудиозаписи проводимого с ними исследования, все же были убеждены в реальности «воспоминания» о пробуждении от грохота. (Laurence, Perry, 1983). Результаты данного исследования в последствии были подтверждены на материале различного автобиографического опыта (от первого школьного дня, до романтических свиданий в юности) (см. обзор Cox, Bryant, 2012) .

Однако, в трансе возможно конструирование не только единичных ложных автобиографических воспоминаний, но и достигаются такие состояния, в которых субъектом в качестве собственной автобиографической памяти осознается не личный опыт, а знаемые им представления о другой личности .

Приемы внушения личности известных персон (например, политиков, певцов и т.д.) широко используются в эстрадном гипнозе (Шойфет, 2006) .

В исследованиях, проведенных на факультете психологии МГУ под руководством профессора О.К.Тихомирова, испытуемым в гипнотическом трансе внушали образы известных, талантливых личностей (шахматисты, художники и т.д.). Интересно, что у испытуемых, находившихся в образе великой личности резко повышался интеллектуальный и творческий потенциал, как во время исследования, так и некоторое время после его завершения (Тихомиров, Райков, Березанская, 1975) .

Существуют данные, подтверждающие, что внушение под гипнозом ложной идентичности влияет на функционирование автобиографической памяти:

Кокс и Барнье проверили связь между внушенным искажением самоидентичности и доступностью автобиографических воспоминаний. Испытуемым внушали, что они будут становиться похожими на одного из своих сиблингов. В итоге, высокогипнабельные участники сформировали большое количество специфических «воспоминаний», соответствующих новой идентичности, включая воспоминания с обилием сенсорноперцептивных элементов (Cox, Barnier, 2013) .

Берн, Барнье, Макконки внушили испытуемым, находящимся в гипнотическом состоянии, черты противоположного пола. Затем, участникам исследования предлагали прослушать две истории: одну о мужчине, другую о женщине. В итоге, испытуемые лучше воспроизводили историю, совпадавшую с внушенным полом и оценивали ее как более самореферентную и личностно значимую (Burn, Barnier, McConkey, 2001) .

Изменение, посредством гипноза, идентичности влияет на функционирование автобиографической памяти; однако, нам не удалось найти эмпирических исследований, демонстрирующих обратную закономерность.

Признанные эксперты в области гипноза и автобиографической памяти Маззони, Лоренс, Хип в своей недавней статье отмечают:

«Можно экстраполировать, что гипноз в будущем выступит средством изменения организации личностной идентичности через изменение воспоминаний. Хотя в клинической практике гипноз время от времени использовался на протяжении двух прошедших столетий в целях создания определенных положительных личностных псевдовоспоминаний, на сегодняшний день практически отсутствуют эмпирические данные по оценке использования гипнотических внушений для создания сети псевдовоспоминаний, способной сформировать позитивную функциональную самоидентичность» (Mazzoni, Heap, Laurence, 2014, стр.161) .

1.3.3. Феномен пострансовой амнезии .

В контексте целевого конструирование ложных автобиографических воспоминаний с целью изменения самоидентичности, особым образом встает вопрос о феномене гипнотической амнезии. С этической точки зрения нам представляется принципиально важной возможность сохранения в памяти испытуемого воспоминаний о собственном активном участии в процессе трансовой работы; а также сохранение в памяти субъекта, с возможностью произвольной актуализации, как исходных автобиографических эпизодов, так и сконструированных в гипнозе альтернативных «воспоминаний» .

Что же представляет из себя феномен гипнотической амнезии, всегда ли он возникает и обратим ли он?

Различают спонтанную и внушенную амнезию (Овчинникова, Насиновская, Иткин, 1989) .

Спонтанная амнезия возникает самопроизвольно и является одним из критериев глубины транса. По шкале гипнабельности, предложенной В.М. Бехтеревым и доработанной впоследствии П.И. Булем и Е.В. Рожновым самопроизвольная полная посттрансовая амнезия является проявлением глубокой стадии гипноза (сомнамбулизм) (Руженков, 2005). По шкале гипнабельности, разработанной Е.С. Катковым, посттрансовая амнезия также возникает на третьей стадии гипноза (из трех) (Буль, 2015) .

Таким образом, в связи с тесной взаимосвязью автобиографической памяти и личности, моделирование ложных автобиографических эпизодов этически оправдано не на глубоких (сомнамбулических) стадиях. Наиболее приемлемой глубиной транса для конструирования «воспоминаний» представляется третья ступень второй стадии (по Каткову), показателями которой являются отсутствие мыслей, тетаническая каталепсия, реализация двигательных и образных иллюзий (при закрытых глазах), анестезия. Работа на второй стадии гипноза (по Каткову) обеспечивает возможность формирования эмоционально заряженных ассоциированных мультимодальных образов ложных автобиографических эпизодов таким образом, чтобы испытуемый помнил о факте прохождения исследования и не амнезировал содержание сконструированных воспоминаний .

Внушенная посттрансовая амнезия доступна только высокогипнабельным испытуемым (Barnier, Wright, McConkey, 2004). Постгипнотическая амнезия воспринимается субъектом как непреодолимая, однако она обратима (Barnier, 2002; Cox, Barnier, 2003). Так, например, в исследовании Барнье высоко и низкогипнабельных испытуемых просили вспомнить самый запоминающийся эпизод из их первого дня в средней школе или из их первого дня в университете. Затем, испытуемых ввели в гипнотическое состояние и внушили, что они забудут данный эпизод. После выхода из трансового состояния большинство высокогипнабельных испытуемых не могли воспроизвести целевые эпизоды. Но после особого, заранее включенного в трансовую инструкцию «сигнала отмены», воспоминания «потоком хлынули назад» (Barnier, 2002) .

Эти результаты были подтверждены на материале автобиографических эпизодов с различным содержанием (моменты романтических отношений, семейные торжества и т.д.) (Barnier, Levin, Maher, 2004; Barnier, Hung, Conway, 2004). Однако, несмотря на то, что в результате действия посттрансовой амнезии испытуемые не могли эксплицировать содержание воспоминаний, при предъявлении целевых эпизодов в ряду большого набора других возможных жизненных событий, амнезированные воспоминания оценивались как высоковероятные (сходно с испытуемыми, не подвергавшимися манипуляциям с памятью). Авторы пришли к выводу, что в процессе постгипнотической амнезии происходит диссоциация между эксплицитной и имплицитной памятью. Несмотря на то, что воспоминания временно недоступны сознанию, они продолжают оказывать влияние на когнитивную обработку информации (Barnier, 2002, Cox, Barnier, 2003) .

1.3.4. Выводы по параграфу .

Трансовое состояние способствует появлению таких феноменов памяти как амнезия, гипермнезия, феномен ложных воспоминаний. В измененных состояниях сознания становится доступным перевод информации из пассивного запаса памяти в активный, и данный процесс сопряжен с увеличением количества ложных воспоминаний .

Исследования показывают, что под гипнозом можно сформировать мультимодальные, эмоционально заряженные ассоциированные образы, которые в последствии воспринимаются испытуемым в качестве реально пережитого опыта. Более того, в качестве личного автобиографического материала могут выступать не только единичные сконструированные образы, но и целые пласты знаний о другой личности, которые могут восприниматься испытуемым в качестве собственной автобиографической памяти .

По нашему мнению, наиболее противоречивым в теоретическом плане является вопрос о симметричности взаимодействия сформированных в состоянии транса «воспоминаний» и самоидентичности. В то время как ряд исследований демонстрирует, что внушение ложной идентичности существенно изменяет работу памяти испытуемых, эмпирические исследования, посвященные влиянию сконструированных альтернативных автобиографических воспоминаний на устойчивую самоидентичность в настоящее время отсутствуют. Практическое исследование конструирования автобиографических воспоминай с альтернативным содержанием и их влияния на параметры Я-концепции и самооценки, представляется нам весьма актуальным. Особенно важным с этической точки зрения, является тот факт, что гипнотические техники позволяют сделать доступным для произвольного обращения как реально пережитой автобиографический материал, так и ресурсное содержание сконструированных воспоминаний .

1.4. Теоретические подходы к интерпретации измененных состояний сознания .

1.4.1. Измененные состояния сознания как форма нормальной работы психики .

Измененные состояния сознания в своих различных формах присутствуют на всем протяжении культурно-исторического развития, культивируются и практически используются в виде музыки, танцев, религиозных обрядов и молитв, карнавалов, веры в силу оберегов, амулетов и т.д. Человечество на протяжении сотен лет развивает многообразие техник индукции особых состояний сознания, что является необходимым условием регуляции психологической и социальной жизни общества. Например, на Бали люди, умеющие исполнять трансовые танцы, в том числе двигаться, удерживая меч приставленным к горлу, босиком на горячих углях, считаются особыми, избранными (Suryani and Jensen, 1992). Кроме того, возможность входить в трансовые состояния является необходимым условием выполнения функции целителя во многих восточных культурах (Suryani and Jensen, 1992; Stephen and Suryani, 2000; Biswas et al., 2000) Наиболее ранней формой фиксации и развития в человеческой культуре сознательного индуцирования ИСС и их применения является шаманизм. (Басилов, 1984; Потапов, 1991) .

Еще в первобытной культуре появляются многочисленные способы достижения экстатических состояний: курение, посты (для духовных видений), использование лекарственных веществ. Развиваются особые дыхательные и двигательные техники, позволяющие войти в трансовое состояние. Известный исследователь приемов первобытной медицины Гарри Райт так описывает «танец грома» представителей нетронутых цивилизацией племен Южной Америки, Африки: «Танцор начал кружиться на месте во все ускоряющимся темпе. Затем, зажав жезл в зубах, он начал выделывать немыслимые фигуры. К нему постепенно присоединялись другие. С криками и гримасами они совершали дикие прыжки» (Райт 1971, стр.135). Описание танцев представителей туземных общин очевидно имеет сходство с поведением некоторых жителей мегаполиса в мерцающей темноте ночного клуба. Жизнь современного человека так же буквально проникнута трансовыми состояниями. Проживание влюбленности или одиночества, состояния потока, так называемой «ага-реакции», сон со сновидениями, «дорожный гипноз», погружение в иллюзорным мир виртуальной реальности интернета, употребление психоактивных веществ (в том числе чая, кофе, алкоголя) и даже увлеченное чтение книги – без этих состояний трудно представить себе повседневность обывателя. Известный отечественный гипнолог, психофизиолог Л.П. Гримак вообще говорит о «гипногенной действительности» (Гримак, 2004). По его мнению, гипноидными состояниями проникнута вся жизнь человека, без них невозможно развитие ни общества, ни личности .

Еще в 18 веке известный исследователь, врач-невропатолог Ипполит Бернгем обратил внимание научного сообщества на феномены ИСС, в частности гипноза, как на признаки нормальной, а не патологической работы психики. В настоящее время гипноз стал важным инструментом в изучении органического субстрата психических функций здоровых испытуемых, например, функции внимания, воображения, мышления и т.д .

(Lichtenberg et al., 2004; Raz, 2005). Отказ от патологического трактования гипнотических состояний стал важным шагом к признанию его как ценного средства исследования нормальной работы мозга (Raz, Shapiro, 2002) .

В истории отечественной медицины ряд врачей-психиатров, неврологов, физиологов изучали возможности измененных состояний сознания в процессе восстановления как психического, так и соматического здоровья (например, В.Я Данилевский, А.А Токарский, В.М Бехтерев, И.П Павлов, К.И. Платонов, П.И. Буль и т.д.) .

В настоящее в рамках отечественной психологической школы Л.С. Выготского А.Н. Леонтьева - А.Р. Лурии разрабатываются несколько направлений исследования измененных состояний сознания. Работы А.В. Россохина посвящены изучению измененных состояний сознания, возникающих в ходе психоанализа, который рассматривается автором как особым образом организованный процесс рефлексии ИСС. В частности, автором разрабатывается проблема особенностей и динамики рефлексии измененных состояний сознания и ее влияния на различные аспекты психического функционирования личности (Россохин, Измагурова, 2004; Россохин, 2009) .

О.В. Гордеевой с коллегами исследуется проблема культурно-исторической обусловленности ИСС (в частности их функций, содержания, структуры; влияния фактора установки, обстановки, опыта); методы диагностики измененных состояний сознания; а также специфика разных видов ИСС (Гордеева 2016, 2015; Гордеева, Прибытков, 2014;

Соленов, Гордеева, 2015 и др.) В частности, автор выделяет два вида ИСС - «низшие», натуральные и «высшие», социально обусловленные изменённые состояния сознания. «Низшие» ИСС – стихийно возникающие изменения состояния сознания, не структурированы, не целенаправлены .

«Высшие» ИСС структурированы установками и ожиданиями, транслируемыми культурной средой, выполняют фиксированные функции (психотерапевтическую, социальную, получения нового опыта). О.В. Гордеева отмечает, что широкая распространенность высших ИСС во всех известных культурах (как в примитивных, так и в цивилизованных) на протяжении всей истории человечества, свидетельствует о том, что способность к переживанию ИСС является неотъемлемой чертой человеческого рода, необходимым условием развития и нормального функционирования психики. (Гордеева, 2009) .

В.Ф. Петренко и В.В. Кучеренко проведен анализ и сопоставление современных гипнотических техник и религиозных практик работы с образами, исследуется феноменология измененных состояний сознания (Петренко, Кучеренко, 2007; Кучеренко,

2010) выделены и эмпирически обоснованы критерии ИСС. Так, измененные состояния сознания понимаются как одна из форм сознания характеризующаяся:

изменением форм категоризации (себя, других людей, мира) и переходом от 1 .

понятийных форм к эмоционально окрашенному языку образов и символов;

изменением эмоциональной окраски отражаемого в сознании внутреннего опыта;

2 .

изменениями процессов самосознания, рефлексии, проявляющиеся в том, что 3 .

некоторые элементы феноменологии ИСС переживаются субъектом не как продукты собственной психической активности, а как нечто объективное, независящее от него;

трансформацией самосознания субъекта, выражающейся в изменении образа Я 4 .

(самооценки), изменении схемы тела, возможных временных инверсиях .

В настоящее время выделяются множество факторов, вызывающих измененные состояния сознания, например: воздействие стрессовых, аффектогенных ситуаций;

сенсорной депривации или длительной изоляции; интоксикации (психоделические феномены, галлюцинации на фоне высокой температуры и др.); гипервентиляции легких или, напротив, длительной задержки дыхания; острых невротических и психотических заболеваний; когнитивно-конфликтных ситуаций (Кучеренко, Петренко, Россохин,1998) .

Контекст нашей работы заставляет обратить более пристальное внимание на психотехники, позволяющие вызывать управляемые измененные состояния сознания в лабораторных условиях, без вреда для здоровья испытуемых, произвольно, посредством совместной коммуникативной деятельности с экспериментатором и возможностью последующей актуализации и трансформации содержания автобиографических воспоминаний. Известна как минимум одна методика, удовлетворяющая этим критериям

– гипноз. В литературе термин гипноз употребляется в двух контекстах: как обозначение психотехники, позволяющей индуцировать измененные состояния сознания (гипноз как процедура) (Braffman and Kirsch, 1999, Green et al., 2005) и (гипноз как результат) как термин, означающий собственно феномены измененного состояния сознания (Killen and Nash, 2003; Barnier and McConkey, 2004) .

1.4.2. Теории гипноза Основы гипноза как терапевтической техники были заложены в XVI веке Парацельсом. Он впервые применил термин «магнетизм». Предполагалось, что магнит, приложенный к телу пациента, должен «вытягивать» болезнь. Удивительно, но это метод активно применялся до XVIII, пока Франц Антуан Месмер не заменил магнетический способ наведения особых состояний сознания гипнотическими пассами, считая, что в его собственном организме концентрируется особое невидимое вещество «магнетический флюид», истекающий из рук при прикосновении к пациенту. В конце XVIII века Пюисегюр обнаружил, что состояние особого сна и конвульсии можно вызвать, не касаясь руками пациента, а совершая пассы в нескольких сантиметров от тела. Термин «гипноз»

(гр. hypnos –сон) в 1841 году ввел доктор Дж. Брэйд. Он в своей книге «Нейрогипнология» обращал внимание на то, что гипнотическое состояние имеет физиологические основы, а слово, сказанное пациенту во время сеанса, может вылечить целый ряд заболеваний. Несмотря на то, что начало исследованиям механизмов, лежащих в основе гипнотических состояний, было положено достаточно давно, по сей день не создано удовлетворительной обобщающей теории, дающей исчерпывающие объяснения этому явлению (Heap, Naish, 2012). Однако существует ряд подходов, делающих попытку объяснения феномена гипноза .

1.4.2.1. Гипнабельность как нейробиологическая адаптация .

Гипнабельность можно рассматривать (Nash, Barnier, 2012) как адаптивную форму реакций, которая упрощает контроль над вниманием и восприятием, участвующих в том числе в механизмах воображения и в психосоматических процессах. Гипнотическую реакцию можно понимать, как форму совладания со стрессом, которая посредством диссоциаций позволяет уйти от сильных переживаний. С другой стороны, гипнабельность позволяет полностью сосредоточиться как на собственных переживаниях, ощущениях и мыслях, так и на явлениях внешней среды. Проявления гипнабельности являются адаптивным механизмом, лежащим в основе обучения и построения отношений с другими. Так, например, высокогипнабельные люди обладают способностью снижать критичность суждений и принимать на веру инструкции и указания других. С одной стороны, данное качество может оцениваться как негативное и предполагающее повышенную уязвимость субъекта (Roberts and Tellegen, 1973; Spigel,1974). Но с другой стороны, она упрощает социализацию, сотрудничество в рамках социальных отношений и имеет адаптивную ценность. Интенсивная работа воображения, не требующая осознанных усилий, характерная для гипнабельных людей, может быть потенциалом для повышения творческих способностей (Zamore and Barrett, 1989; Gawler 1998; Moene and Joogduin, 1999; Barber, 2000; Тихомиров, Райков, Березанская, 1975). Еще одной важной особенностью высокогипнабельных людей является способность диссоциироваться от прошлых и грядущих проблем с одновременным умением сосредоточиться на актуальных целях и задачах. Эта способность лежит в основе высокой адаптивности и является целью многих психотехник, в том числе и буддистских медитативных практик (Kabat-Zinn et al 1992, Kabat-Zinn, 1994, Петренко, Кучеренко, 2007) .

1.4.2.2. Диссоциативные теории гипноза .

Впервые понятие диссоциации ввел Ж. Жане. Он определил ее как механизм, лежащий в основе и гипноза, и истерических расстройств, которые в свою очередь являются результатом внушения. По его мнению, в процессе диссоциации одна из составляющих психической жизни отделяется от остальных и выходит из области произвольного контроля, а внушение осуществляется за счет активации неосознаваемых, диссоциированных идей. Для Жане гипнотическое состояние имеет две существенные характеристики: ограничение фокуса внимания (испытуемые под гипнозом перестают замечать вещи, которые в обычных обстоятельствах доступны их сознанию) и тот факт, что материал, исключенный из сферы внимания, может быть активирован в ходе внушения и влиять на поведение испытуемого. Однако, результаты ряда исследований не согласуются с выводами Жане (White and Shevach, 1942; Rosenberg, 1959) о том, что гипнотическая диссоциация проявляется в функциональной независимости как минимум двух одновременно протекающих психических процессов .

Основываясь на работах Жане, Эрнест Хилгард в своей неодиссоциативной теории так же рассматривал сознательные и бессознательные процессы диссоциации. Он определял диссоциацию как отделение определенных психических процессов от основного сознания с различной степенью автономности (Hilgard, 1992). Хилгард дополнил идею диссоциации двумя метафорами: «амнезийный барьер», разделяющий параллельные потоки сознания и «скрытый наблюдатель» (Hilgard, 1994). В частности, некоторым испытуемым, находившимся в состоянии гипнотической анальгезии можно внушить присутствие «скрытого наблюдателя», который сообщит, что боль есть, в то время как другая часть испытуемого ощущать боль не будет. Хилгард разработал иерархическую модель механизмов когнитивного контроля, которая, по его мнению, должна объяснить гипнотические феномены (Hilgard, 1973). Однако неодиссоциативная теория подверглась существенной критике. Исследования показывают, что индивидуальные различия в способности к диссоциации практически не коррелируют с уровнем гипнабельности испытуемых (Faith and Ray, 1994). Один из известнейших критиков неодиссоциациативной концепции Николас Спанос провел целые серии исследований, опровергавших положения Хилгарда. Спанос утверждал, что в основе так называемых гипнотических явлений лежит не процесс диссоциации, а социальнокогнитивные механизмы (Spanos 1987, 1991, Spanos and Coe, 1992, Spanos and Burgess, 1994). Дальнейшее развитие неодиссоциативной теории связывают с исследованиями Кеннет Бауэрс (Bowers and Davidson, 1991) в которых подтверждаются положения теории Хилгарда и подвергаются критике основы теории Спаноса. Однако, Бауэрс все же предложил переформулировать неодиссоциативную теорию, выделив в ней два компонента: диссоциация переживаний (по сути восприятия собственного поведения в гипнозе) и диссоциация контроля (заключающийся в том, что в гипнозе нижние уровни контроля активируются, минуя высший исполнительный уровень) (Woody and Bowers, 1994; Hargadon et al., 1995). В дальнейшем Вуди и Садлер предложили план реинтеграции теории диссоциаций переживания и контроля. Кроме того, ими предпринималась попытка соотнести эти теории с социопсихологическими или социокогнитивными представлениями о гипнозе. Но они пришли к выводу, что понятие гипноза объединяет совокупность разнородных явлений, в основе которых лежат различные психические процессы: «Маловероятно, что какая-либо достаточно сфокусированная теория гипноза будет в состоянии объяснить все его характеристики, поскольку гипноз обладает исключительно многогранной природой. Вполне возможно, что настаивать на единственно правильном объяснении гипноза то же самое, что искать единственно верную причину бедности» (Woody и Sadler, 1998). Тем не менее, ряд исследований с применением современных психофизиологических методов подтверждает некоторые положения диссоциативных теорий (MacDonald et al, 2000; Egner et al, 2005) .

1.4.2.3. Социально - когнитивные теории гипноза .

Отличительной чертой социально-когнитивных представлений о гипнозе является отрицание традиционных представлений о необходимости ИСС для гипнотических переживаний. А гипнотическое поведение объясняется теми же социальнопсихологическими процессами, которые лежат в основе повседневного социального поведения, например, воображением, стремлением к социальному согласию, изменение фокуса внимания и т.д .

Основные положения социально-когнитивных теорий восходят к работам Роберта Уайта (White, излагается по Nash, Barnier, 2012). Он первым предположил, что гипнотическое поведение обусловлено намереньем субъекта вести себя как загипнотизированный человек в той мере, в какой это определяет терапевт и понимает сам субъект. Однако, в отличие от своих социально-когнитивистских последователей Уайт полагал, что гипнотическое поведение все же связано с ИСС .

В 50-х годах ХХ века Теодор Р. Сарбин (Sarbin, 1950; Coe and Sarbin, 1991; Coe and Sarbin, 1997) поставил под вопрос традиционное представление о том, что гипноз – это некое особое состояние сознания. Сарбин полагал, что быть загипнотизированным – лишь играть очередную социальную роль. Соответственно переживания людей в этой роли формируются их представлениями об этой роли. Например, испытуемые, которых убедили, что в гипнозе вызывается каталепсия рук, демонстрировали именно эту реакцию (Evans and Orne, 1971) .

Теодор Барбер – представитель операционального подхода в понимании гипнотических реакций. Барбер с коллегами выделили восемь независимых переменных, функционально связанных с гипнотическим поведением (установки, ожидания, формулировка и тон инструкции, мотивация, понимание ситуации как гипнотической, наличие инструкции на расслабление, формулировка критерия по которому будет оцениваться реакция как гипнотическая, поведение экспериментатора). Они провели ряд исследований, в которых показали, что варьирование этих переменных вызывает те же феномены что и гипнотические сеансы, следовательно, для наступления гипноза не обязательно наличие какого-то особого состояния, а достаточно влияния социальных факторов. Барбер в большей степени чем другие представители социально-когнитивных теорий подчеркивал роль индивидуальных различий в подверженности фантазиям и развитости воображения как детерминирующего фактора гипноза (Wilson and Barber, 1981, 1983) .

Николас Спанос впоследствии принял многофакторную модель гипнабельностии и, с одной стороны, подобно Барберу учитывал роль установок, убеждений, представлений и ожиданий, а, с другой стороны, расширил ролевую теорию Сарбина и представления Уайта о гипнозе как целенаправленном процессе. Спанос ввел понятие исполнения стратегической роли (ключевой детерминантной гипнабельности является представление испытуемого о том, в чем заключается гипнотическая роль). Он ввел новый термин – целенаправленная фантазия – воображаемая ситуация, которая в свою очередь вызывает возникновение моторной реакции (например, для возникновения левитации рук испытуемому предлагается представить, как под руками надувается воздушный шарик) .

Спанос с коллегами (Spanos, 1986, 1991; Spanos and Chaves, 1989) разработали многофакторную программу развития когнитивных навыков, которая позволяет в 80% случаев негипнабельным испытуемым стать высокогипнабельными. Ряд последующих исследований доказали кросс-культурную эффективность этой программы (Fellows and Ragg, 1992; Cangas and Perez, 1998; Gorassini and Spanos, 1999; Niedzwienska, 2000) .

Ирвинг Кирш (Kirsch, 1985, 1991, 1994) предложил теорию ожидаемых реакций согласно которой ожидания изменений субъективных переживаний могут вызвать непроизвольные поведенческие реакции, в том числе и гипнотические. Автор сравнивает ситуацию наведения гипноза с действием плацебо. Подобно тому как плацебо могут снимать боль, тревогу, депрессию, ожидание гипнотических реакций может вызывать гипнотические переживания. Ряд экспериментальных исследований показывают, что испытуемые, которым дали плацебо и сообщили, что этот препарат вызывает гипнотическое состояние, воспроизводили внушенные трансовые феномены (Glass and Barber, 1961; Council et al, 1983; Baker and Kirsch, 1993). А формирование определенных ожиданий может существенно повысить гипнабельность испытуемых (Wickless and Kirsch, 1989, Kirsch et al., 1999) .

Модель, предложенная Стивеном Линном с коллегами (Lynn and Rhue, 1991; Lynn et al., 1991) получила название интегративной, поскольку ставит своей задачей интеграцию ситуационных, внутриличностных и межличностных переменных для учета индивидуальных различий в гипнотических реакциях. Авторы признают роль взаимоотношений испытуемого и терапевта, а также обращают внимание на значение индивидуальных различий и бессознательных детерминант восприимчивости к гипнозу .

Из всех социально-когнитивных моделей гипноза наибольшую важность субъективным переживаниям в гипнозе приписывает теория наборов реакций (Lynn 1997;

Kirsch, Lynn 1997, 1998,1999; Lynn and Halquist, 2004). Данная теория исследует ощущение непроизвольности, часто сопровождающее реакцию на внушение. Изучение связи между намеренными движениями и кортикальными функциями показывает, что мозг запускает и спонтанные и произвольные действия до того, как осознается стимул, послуживший триггером действия (Walter, изложен Denett, 1991). Следовательно, иллюзией является не ощущение автоматизма идеомоторных реакций, а ощущение произвольности, сопровождающее повседневные действия (Bargh and Gollwitzer, 1994;

Kirsch and Lynn, 1999; Wegner, 2002). Авторы теории утверждают, что все действия, в том числе и гипнотические, запускаются автоматически, а не сознательным усилием .

Интерпретация действия как произвольного строится на таких факторах как культурно передаваемые представления о ситуации, в которой разворачивается поведение, согласованность поведение с целями, мотивами и намерениями субъекта .

В теории бессознательного контроля (Dienis and Perner, 2007) утверждается, что успешная реакция на гипнотическое внушение достигается путем формирования (командой в исполнительной системе) намерения выполнить запрошенное действие или задействовать когнитивную способность без формирования мыслей «высшего» порядка, в которых такое намерение обычно осознается. Согласно этой теории, в гипнотических реакциях не меняются «представления первого порядка» (собственно намерения), но меняется особый тип представлений «второго порядка» (осознание собственных намерений). Поскольку исполнительная система «первого порядка» под действием гипнотических инструкций работает также, как и без него, то согласно этой теории, под действием гипноза можно выполнить все, что можно выполнить и вне гипноза. И наоборот, в гипнозе человек не может сделать ничего такого, чего не мог бы без гипноза .

Например, показатели мнестической функции, физической силы или способность заглушать боль не должны превосходить обычные. Разница заключается только в том, как субъективно ощущается реакция. Положения теории бессознательного контроля находят свое подтверждение в ряде других исследований (Raz et al, 2002; Milling et al, 2002;

Rosenthal, 2002,2005; Lau and Passingham, 2006) .

Атрибутивная теория гипнотических иллюзий настаивает на том, что гипнотические образы отличаются от негипнотических процессом атрибуции (приписывания). Многие исследователи (Hilgard, 1991; Bryant and McConkey, 1999;

Haggard et al, 2004; Kihlstrom, 2007) полагают, что психические процессы, сопровождающие видение иллюзорного образа в гипнозе, очень похожи на процессы воображения аналогичного образа вне гипноза. С той лишь разницей, что гипнотический образ приписывается внешнему миру реальности, а воображаемый – собственному воображению. Процесс создания иллюзорного образа называют конструированием, а понимание его смысла – оценкой. Барнье и Митчел утверждают, что гипнотические реакции (к ним относят и поведенческие акты, и иллюзорные события) конструируются субъективно легче, и это приводит к разительному изменению оценки этих ситуаций по сравнению с воображаемыми. Легкость, с которой формируется гипнотический образ приводит к тому, что возникает иллюзия непроизвольности (гипнотическая реакция приписывается внешнему источнику) и к иллюзии реальности воображаемого стимула .

Барнье и Митчел выделили три фактора, за счет которых в гипнозе может упрощаться конструирование реальности: стремление субъекта соответствовать ожиданиям гипнотизера, склонность верить в инструкции гипнотизера больше, чем в реальность и обстановка гипноза, которая как правило сопровождается гиперконцентрацией или расслаблением, снижает нерешительность испытуемого в том следует или нет выполнять инструкции. Положения атрибутивной теории гипнотических иллюзий поддерживается рядом исследований (McConkey, 1991; Sheehan, 1991,1992; Barnier and McConkey, 1992;

McConkey et al, 1998; Whittlesea and Williams, 1998, 2001; Breen et al, 2000; Neuschatz et al, 2003) .

Итак, с социально-когнитивной точки зрения гипноз можно определить, как ситуацию, в которой испытуемые реагируют на инструкции, задействующие их воображение (Braffman and Kirsch,1999). Независимо от того проводилось ли перед этим погружение в гипнотическое состояние или нет. Однако, в настоящее время большинство членов научного сообщества изучающего эту область, придерживаются мнения, согласно которому ИСС все же лежат в основе гипноза, а объяснения, базирующиеся на действии только социально-когнитивных факторов, не являются исчерпывающими (Gruzelier,1996;

Christensen, 2005). Данное мнение поддерживается отечественными авторами. Так, например, гипнолог Л.П. Гримак, посредством гипнотических внушений вызывал у испытуемых изменение биохимических и физиологических показателей (Гримак, 2009), таких, как например, состав костной ткани, что очевидно невозможно в результате фантазирования или простого подыгрывания испытуемым экспериментатору .

Слободянник приводит графики плетизмограмм пациентов, которым в состоянии внушенной анестезии прокалывали кожу булавкой. Сосудистая реакция оказывается неизменной, что в обычном состоянии сознания у людей с нормальными болевыми порогами невозможно (Слободянник, 1977). В исследовании, проведенном под руководством профессора Тихомирова (Тихомиров, Райков, Березанская, 1975) были обнаружены качественные отличия в процессах мыслительной деятельности у актеров, играющих роль и у загипнотизированных испытуемых при внушении роли великого человека .

1.4.2.4. Психоаналитическая теория гипноза .

Истоки психоаналитического трактования гипнотических феноменов связывают с мнением известного французского врача-невропатолога Жана Шарко. Он настаивал на патологической природе гипнотических состояний и отмечал, что гипноз сходен с проявлениями истерии. Зигмунд Фрейд выдвинул предположение о том, что симптомы истерии представляют собой манифестации самонаведенных гипнотических состояний, которые вызывались угрозой прорыва ранних травматических переживаний в сознание и последующей конверсией этих воспоминаний в соматической или функциональной сфере (Breuer and Freud, 1893-1895 (излагается по Nash, Barnier, 2012)) .

Целый ряд исследований (Fromm, 1972; Woody and Farvolden, 1998; Oakley, 1999) в качестве доводов о сходстве изменений, вызываемых в гипнозе и в психопатологии, указывают на три важных наблюдения:

Между внушенными в гипнозе феноменами и психопатологическими 1 .

симптомами существует по крайней мере фенотипическое сходство. Кроме того, утверждается, что структуры мозга, затрагиваемые психопатологией, в некоторой степени совпадают со структурами, обеспечивающими ответ на гипнотические внушения, изменяющие восприятие, ощущения и т.д. (Cleghorn et al., 1992; Rainville et al., 1997;

Marshal et al., 1997; Szechtman et al.,1998; Bryant and McConkey, 1999; Oakley, 1999;

Halligan et al., 2000; Oakley et al., 2003; Ward et al., 2003; Blakemore et al., 2003; Cervero, 2005) .

Феномены, возникающие в гипнозе даже без конкретного внушения 2 .

(фоновые) можно легко принять за признаки диссоциативных, психотических, тревожных расстройств и ПТСР (Frankel, 1990; Павлов, 2015) .

Еще одним аргументом в пользу наличия общего базового процесса, 3 .

связывающего гипноз и психопатологию, является двухсотлетняя история клинического применения гипноза для лечения психических расстройств. Предполагается, что если гипнотическое вмешательство может ослабить или снять патологические симптомы, то вероятно, оно влияет на механизм, лежащий в основе этих процессов (анестезия: Sellick and Zaza, 1998, Montgomery et al., 2000 лечение никотиновой зависимости: Green and Lynn, 2000, Elkins and Rajab, 2004; восстановление иммунитета: Miller and Cohen, 2001,

Gruselier, 2002; расстройство тревожного круга - синдром раздраженного кишечника:

Harvey et al., 1989; сопроводительная терапия гипнозом психических расстройств: Kirsch et al., 1995) Однако, существуют и принципиальные различия: гипнотические феномены значительно более кратковременны и обратимы. К тому же манифестация психопатологии куда чаще сопровождается дисфорией, чем в гипнозе, в котором субъект чаще получает удовольствие или нейтрален (Coe and Ryken, 1979) .

Для объяснения целого ряда психических состояний, таких как сон, психопатологические состояния, процессы переноса, самонаблюдения и гипноза, Фрейд использует концепцию психологической регрессии. Он отмечает, что и моторный паралич во сне, и нечувствительность органов чувств в гипнозе связаны с реорганизацией мыслительных процессов, которые проявлялись в доминировании первичных процессов (мышление базируется на воображении; оно не дифференцировано, непоследовательно, алогично; ориентировано на немедленное удовлетворение потребностей). В «Толковании сновидений» Фрейд выделил два типа регрессий: темпоральную и топографическую .

Темпоральная регрессия заключается в возращении к ранним формам психического функционирования (см. Nash, Barnier, 2012) Однако, большинство возрастных психологов (Peterfreund, 1978; Rubinfine, 1981; Westen, 1998; Eagle, 2000) утверждают, что наиболее ранние формы психической организации не сохраняются в первоначальном виде, их преобразовывают последующее развитие и получаемый опыт. Большой объем исследований (Harter, 1986; Harter and Buddin, 1987; Westen, 1989) не находит подтверждения аналогии между психопатологией взрослых и этапами нормального развития детей. Более того, тщательный анализ более ста лет исследований (Nash, 1987) темпоральной регрессии в гипнозе также не обнаруживает однозначного соответствия между поведением и переживаниями взрослого в гипнозе и поведением настоящих детей .

Топографическая регрессия характеризуется сдвигом от вторичных психических процессов (соотносятся с принципом реальности) к первичным (ориентированы на удовлетворение потребностей). Действительно, ряд исследований подтверждают факт того, что гипнотические состояния сопровождаются топографической регрессией. Вопервых, в гипнозе происходят изменения мышления от последовательных, вербализованных, логических в сторону более наглядных, образных форм (Fromm et al, 1970; Levin, Harrison 1976; Crawford et al, 1986; Wallace, 1992). Во-вторых, гипнотические состояния способствуют непосредственному доступу к аффективно заряженным переживаниям (Nash et al, 1985; Rainville et al, 1999, 2002). В-третьих, гипноз вызывает изменения телесных ощущений, в том числе и схемы тела (Hilgard et al, 1961; Freundlich and Fisher, 1974; Haber et al, 1979) В-четвертых, гипноз порождает смещение базовых установок в отношении значимых других на гипнотизера (Shor, 1979; Frauman et al, 1984;

Sheehan, 1992). И в-пятых, в гипнозе происходит регрессионный сдвиг ощущения произвольности, так, что внушаемые действия и переживания воспринимаются происходящими сами по себе (Bowers and Davidson, 1991; LaBerge, 2000) .

1.4.3. Суггестивный диалог как средство конструирования альтернативных автобиографических эпизодов .

Применительно к тематике автобиографической памяти особенности феноменологии, вызываемой измененным состоянием сознания, позволяют моделировать процесс становления автобиографической памяти как высшей психической функции в онтогенезе. Так, известно, что автобиографическая память формируется ребенком в совместной речевой деятельности с взрослым, возникая сначала как интерпсихическая функция, а затем превращаясь в интрапсихическую, внутреннюю форму (Нуркова, 2000) .

Благодаря рассказам и обсуждениям конкретных событий из жизни ребенка, посредствам образов и слов формируется корпус значимых воспоминаний, на основе которых впоследствии развивается личная история субъекта. Показательно, что стиль диалога матери с ребенком, то на какие моменты она обращает внимание, то как она интерпретирует те или иные события, определяет характеристики формируемой автобиографической памяти (Fivush, 2007; Haden, Heine, Fivush, 1997; Nourkova, 1998) .

Мы полагаем, что измененное состояние сознания, позволит совершить своего рода топографическую регрессию. Особенностью этого состояния будет: переход от понятийного к синкретическому и комплексному мышлению; «выход на первый план»

чувственной ткани сознания, благодаря чему появится возможность актуализации в образной сфере эмоционально окрашенных элементов прошлого опыта; диалог с психологом будет восприниматься как внутренняя речь (т.е. по сути – общение с интроектом, в качестве которого обычно выступает значимая для субъекта личность, в том числе учитывая наличие регрессии – личность значимого взрослого). Следовательно, актуализированный и переинтерпретированный благодаря работе с психологом автобиографический материал может быть укоренен в автобиографической памяти субъекта как часть личной истории. Важно, что открывается возможность моделировать мультимодальные, эмоционально окрашенные образы с заданными перцептивными характеристиками .

Отечественными психологами (Кучеренко, 1990; Кучеренко, 2012; Петренко, Кучеренко, 2012) показаны аналогичные феномены при применении разработанной оригинальной методики индуцирования ИСС, названной сенсомоторным психосинтезом .

Метод сенсомоторного психосинтеза позволяет управлять состояниями сознания субъекта в процессе особого суггестивного диалога, и в результате формировать мультимодальный образ иллюзорной реальности. Данный метод позволяет индуцировать те же феномены ИСС, что и гипноз, но имеет ряд чрезвычайно важных для лабораторного исследования преимуществ: позволяет формировать образ иллюзорной действительности с заданными перцептивными характеристиками; позволяет контролировать глубину и форму ИСС; не зависит от степени гипнабельности испытуемых и позволяет добиваться необходимых феноменов даже у низко гипнабельных людей; не сопровождается состоянием гипнотического сна, не подавляет активности механизмов сознательного контроля, а служит формой организации сознательных усилий субъекта, направленных на повышение эффективности суггестивных приемов. Сенсомоторный психосинтез позволяет изменять механизмы рефлексии субъекта таким образом, что психолог воспринимается субъектом как собеседник во внутреннем диалоге, как часть собственного «Я», а речевые инструкции как собственные мысли, ощущения, переживания .

На наш взгляд, такая особенность метода открывает возможность не только актуализировать и переинтерпретировать элементы автобиографической памяти, но и формировать новые, «альтернативные» уже имеющимся воспоминания. Схематически процесс конструирования «альтернативных» воспоминаний представлен на рис.1.4 .

Рисунок 1.4 Схема формирования альтернативного автобиографического опыта .

–  –  –

Принципиально интервентный и конструктивный характер различных уровней методологии психологического исследования, что особенно ярко выражено в позиции конструктивизма, обуславливает необходимость мониторинга источников получаемых эффектов, в частности, при изучении пластичности АП .

Анализ литературы по проблеме пластичности АП приводит к выводу о том, что данная подсистема декларативной долговременной памяти является восприимчивой как к внутренним, так и к внешним факторам трансформации её содержаний, что контрастирует с высоким доверием её носителя к истинности автобиографических воспоминаний .

АП представляет собой конструктивную психическую функцию, поскольку её продукция подвержена двойной детерминации как со стороны внешних условий запоминания и воспроизведения событий жизни человека, так и со стороны внутренних мотивационно-смысловых образований, проявляющих себя через закономерно организованные мнемические структуры. Конструктивность АП выражается в: 1) пластичности характеристик воспроизводимого факта или события в диапазоне от забывания до достраивания воспоминания новыми элементами и присвоения ложных воспоминаний; 2) специфических закономерностях работы автобиографической мнемической системы, в первую очередь, таких как взаимопереход структурнофункциональных единиц уровневой и временной организации автобиографического опыта под влиянием смысловой динамики; 3) вариативном включении внешних и интериоризованных культурных средств в формирование мнемической продукции разного типа .

Конструктивность АП следует понимать в контексте её функционального потенциала, таким образом, что трансформация автобиографического материала в памяти является закономерной стратегией обеспечения его реализации .

Процесс онтогенетического становления автобиографической памяти осуществляется как социальное конструирование её содержания и структуры в диалогическом взаимодействии ребенка и значимого взрослого. Через культивируемые взрослым характеристики автобиографической памяти ребенка задается базис проспективного развития конфигурации личностных свойств .

Факты обратимости преобразований формально-содержательных характеристик воспоминаний свидетельствует в пользу принятия положения о том, что наиболее критической стадией оформления воспоминания является этап его воспроизведения в конкретной мотивационно-смысловой ситуации обращения к АП, что допускает возможность инкорпорации полученной позднее информации в содержание актуализируемого воспоминания .

Теоретическая реконструкция позволяет выдвинуть предположение о том, что в антропогенезе АП складывается как психологическое новообразование необходимое для переживания самоидентичности на протяжении жизненного пути, что делает возможным планирование преемственного по отношению к прошлому будущего .

Проспективная функция АП требует особой стратегии пластичности воспоминаний, несводимой к хаотическим ошибкам и неточностям. Мы считаем, что продуктивное целеполагание базируется на спонтанной трансформации зафиксированного в памяти личного опыта в направлении, во-первых, повышения субъективного вклада в события прошлого и, во-вторых, в редукции негативных эмоций вкупе с нарастанием позитивных эмоций .

Интервентные исследования, ставящие своей целью модификацию АП вплоть до имплантации полностью ложных, но при этом детализированных и субъективно достоверных воспоминаний, позволили эксплицировать в лабораторном контексте основные процессы, включенные в изменение воспоминаний. Для того, чтобы автобиографическое воспоминание встроилось в систему АП, оно должно быть личностно приемлемым, субъективно вероятным, опираться на детализированный образ, исходить из заслуживающего доверия источника и нести в себе функциональный потенциал оптимизации Я-концепции. Многократное включение сконструированного воспоминания в психологический обиход делает его практически неотличимым от ранее сформировавшихся воспоминаний. Содержание автобиографических воспоминаний оказывает влияние как на содержание Я-концепции, так и на способ поведения человека .

На сегодняшний день выявлены индивидуально-психологические особенности, которые способствуют реализации конструктивного потенциала АП. Эмпирически зафиксировано, что максимальная пластичность АП наблюдается у самостоятельных и упорных людей, которые не испытывают депрессивных симптомов и тревожности и практикуют активные стратегии копинга .

Таким образом, накопленные данные свидетельствуют в пользу того, что АП представляет собой конструктивный по своей сути процесс и её направленные трансформации могут продуктивно воздействовать на характеристики личности человека, активизируя её проспективную функцию .

Процесс обращения к автобиографической памяти может рассматриваться как специфическое состояние сознания по классификации Э. Тульвинга называемое «автоноэтическое», которое противопоставляется «ноэтическому» состоянию сознания при оперировании с личностно нейтральными семантическими содержаниями .

В соответствии с критериями, предложенными В.Ф. Петренко и В.В. Кучеренко, феноменология процесса автобиографического вспоминания существенно перекрывается с феноменологией измененных (трансовых) состояний сознания .

Показано, что трансовое состояние способствует появлению таких феноменов памяти как амнезия, гипермнезия, феномен ложных воспоминаний. Существуют данные в пользу того, что в измененных состояниях сознания облегчается доступ к мнемическим содержаниям и снижается критичность к их точности, что сопряжено с увеличением количества ложных воспоминаний. Исследования показывают, что в ИСС можно сформировать мультимодальные, эмоционально заряженные ассоциированные образы, которые впоследствии воспринимаются испытуемым в качестве реально пережитого опыта. Более того, в качестве личного автобиографического материала могут выступать не только единичные сконструированные образы, но и целые пласты знаний о другой личности, которые могут атрибутироваться автобиографической памяти .

Рассмотрение выполненных на сегодняшний день работ показывает, что наиболее противоречивым в теоретическом плане является вопрос о симметричности взаимодействия сформированных в состоянии транса «воспоминаний» и Я-концепции. В то время как ряд исследований демонстрирует, что внушение ложной идентичности существенно изменяет работу памяти испытуемых, эмпирические исследования, посвященные влиянию сконструированных альтернативных автобиографических воспоминаний на Я-концепцию в настоящее время отсутствуют. Поэтому эмпирическое исследование конструирования автобиографических воспоминай с альтернативным содержанием в состоянии транса и их влияния на параметры Я-концепции, представляется нам весьма актуальным .

В качестве достаточно хорошо исследованного метода трансформации автобиографических воспоминаний в состоянии транса в литературе представлен гипноз .

Согласно мнению ряда авторов, способность переживать гипнотическое состояние представляет собой адаптивную форму реакций, которая повышает возможности контроля над вниманием и восприятием, участвующими, в том числе в механизмах воображения и в психосоматических процессах. Особенно важным с этической точки зрения, является тот факт, что техники индуцирования гипнотических состояний позволяют сделать доступным для произвольного обращения как реально пережитой автобиографический материал, так и ресурсное содержание сконструированных воспоминаний .

Разработка дизайна эмпирического исследования поставила перед нами задачу рассмотрения теорий, осмысляющих психологические механизмы, которые обеспечивают переживание гипнотических состояний. Несмотря на более чем двухвековую историю практического применения и изучения трансовых техник можно констатировать отсутствие единой теории гипнотических состояний в настоящее время. При этом большинство авторов приходят к пониманию измененных состояний сознания как особого, но все же варианта нормального функционирования психики. Подчеркнем, что несмотря на разнообразие объяснительных конструктов, большинство авторов сходятся в том, что измененные состояния сознания – это не один универсальный феномен, а «облако» феноменов. Нами был проведен анализ диссоциативной, социальнокогнитивной, психоаналитической теорий гипноза, которые широко представлены в зарубежной литературе .

Особенно существенным с точки зрения понимания активизации механизмов конструктивности автобиографической памяти в гипнотическом состоянии нам представляется интерпретация данного феномена как возрастной и личностной регрессии .

Исторически данное понимание развивалось в рамках психоаналитического подхода. С данных позиций взаимодействие гипнотизёра и гипнотизируемого являются своеобразным аналогом взаимодействия взрослого и ребенка, где регулятивные функции зрелой личности временно выносятся вовне и делегируются другому. В работах В.Ф .

Петренко и В.В. Кучеренко обосновывается тезис о том, что в ИСС так же происходит регресс в процессах категоризации, так что мышление от абстрактно-логических (понятийных) форм переходит к формам комплекса и синкрета. Гипнолог воспринимается в качестве участника внутреннего диалога, что позволяет без отторжения присвоить созданный совместно с ним образ .

Рассмотрение преимуществ и ограничений различных методов индукции трансовых состояний привел нас к выводу о том, что целям нашего исследования, требующего формирования альтернативных автобиографических эпизодов с заданными перцептивными характеристиками в процессе совместной коммуникативной деятельности испытуемого и психолога в лабораторных условиях, оптимально соответствует метод сенсомоторного психосинтеза. Сенсомоторный психосинтез – метод индукции измененных состояний сознания, позволяющий использовать гипнотические феномены для моделирования процесса онтогенетического становления автобиографической памяти с формированием образов иллюзорной реальности, составляющих содержание альтернативных уже имеющимся автобиографических воспоминаний .

–  –  –

2.1. Постановка проблемы эмпирического исследования .

Отправной точкой для проведенного эмпирического исследования стало представление о реципрокной взаимосвязи между актуально значимыми для Я-концепции субъекта психологическими качествами и содержанием относящихся к ним самоопределяющих автобиографических воспоминаний. Показано, что люди формируют самоописание и формулируют свои жизненные перспективы, опираясь на корпус самоопределяющих воспоминаний (Bluck, Alea, Habermas, Rubin, 2005). В свою очередь, качества, значимые для Я-концепции субъекта, определяют совокупность доступных для актуализации автобиографических воспоминаний. АП психологически благополучных людей при этом реализует принцип позитивной конструктивности, заключающийся в спонтанном преобразовании наиболее значимых воспоминаний в направлении позитивной переоценки личного вклада и позитивного исхода событий прошлого, что поддерживает возможность оптимистичного жизненного прогноза и постановки жизненных целей, опережающих наличный уровень развития (проспективная функция АП). Показано, что различные формы психологического неблагополучия связаны со сбоем механизма позитивной конструктивности АП. Так у людей с высоким уровнем личностной тревожности наблюдается чрезмерно выраженное негативное несоответствие представлений о себе реальном, базирующееся на обращении к АП, и себе идеальном, что отражается в низкой самооценке и негативном прогнозе относительно своей успешности в будущем (Weitzner, Stallone, Smith, 1967) .

Предлагаемый взгляд на взаимную обусловленность АП и Я-концепции, сформулированный нами на основе проведенного теоретического анализа современной исследований в этой области, позволил выдвинуть предположение о том, что активизация механизма позитивной конструктивности АП в отношении тех самоопределяющих автобиографических воспоминаний, содержание которых отражает наиболее тревожащие субъекта аспекты его Я-концепции, окажет позитивное влияние. Поскольку, как следует из литературного обзора, пластичность является фундаментальным свойством АП, логично допустить возможность направленного конструирования альтернативных самоопределяющих воспоминаний, фиксирующих в конкретных образах успеха, атрибутируемых прошлому, желаемую субъектом степень представленности психологических качеств, значимых для его Я-концепции. В свою очередь, можно предположить, что присвоение ряда самоопределяющих воспоминаний, сконструированных в диалоге с экспериментатором с заданными характеристиками содержания и эмоциональной насыщенности, вследствие сближения представления субъекта о себе реальном и себе идеальном будет вести к долгосрочному снижению личностной тревожности .

Таким образом, эмпирическая гипотеза исследования имеет следующую формулировку: Активное опосредствование механизма позитивной конструктивности АП самоопределяющими автобиографическими воспоминаниями выполняет функцию обогащения фактологического базиса Я-концепции и ведет к гармонизации соотношения ее значимых параметров с воспоминаниями о соответствующих им событиях жизни, что проявляется в устойчивом снижении личностной тревожности .

2.2. Методика и процедура исследования .

2.2.1. Участники исследования .

В эмпирическом исследовании приняли участие 120 добровольцев в возрасте 20-65 лет (ср. возраст=38.42 года, SD=11.6, из них 73 женщины и 47 мужчин). Пул участников формировался через объявление в сети Интернет (социальной сети «в контакте» и facebook) и личные контакты («снежный ком»). К участию приглашались испытуемые, заинтересованные в повышении своего психологического благополучия и готовые испытать на себе новую методику управления тревожностью и повышения вариативности поведенческого репертуара. Потенциальные участники контактировали с автором по электронной почте или телефону и затем принимали участие в шести последовательных индивидуальных сессиях продолжительностью от 50 минут до 1.5 часа каждая .

2.2.2. Измеряемые переменные .

Уровень самооценки личностной тревожности измерялся с помощью русскоязычной адаптированной версии Taylor's Manifest Anxiety Scale (TMAS, Taylor, 1953). Данная шкала состоит из 50 утверждений, которые изначально входили в корпус вопросов MMPI (Minnesota Multiphasic Personality Inventory) и предполагают бинарные ответы «да» и «нет». Согласно замыслу автора и результатам последующих исследований (Хекхаузен, 2003), разработанный опросник зарекомендовал себя как высоко надежный и отражающий кросситуационные проявления тревожности, в том числе и индуцированные в гипнотическом состоянии (Grosz, Levitt, 1959). Испытуемым опросник Тейлор предлагался в адаптации Т.А. Немчина (Немчин, 1966, 2002, приложение 1), где оригинальные пункты дополнены 10 пунктами шкалы лжи и добавлен вариант ответа «неопределенно» (Карлинская, 1999) .

Для детекции личностной тревожности применялась так же методика «Временная проба» Мусиной - Бороздиной (Забродин, Бороздина, Мусина, 1983), которая представляет собой вариант психофизического теста, где предполагается, что личностные особенности и эмоциональные состояния закономерно влияют на характеристики решения различных психофизических задач (см. например, Гусев, 2004; Гусев, Емельянова, 2013) Данная методика позволяет оценивать уровень личностной тревожности испытуемых по параметрам временной перцепции. Знак и величина средней относительной ошибки перцептивной оценки фиксированных интервалов (5 проб, интервалы величиной 4, 7, 12 и 26 сек.) служат индикаторами уровня личностной тревоги. Диапазон значений средней относительной ошибки соответствует трем уровням личностной тревожности: высокому, среднему, низкому (приложение 2) .

Адекватность применения методики «Временная проба» задачам нашего исследования может быть обоснована рядом фактов, полученных другими авторами .

Решение психофизической задачи на оценку временного интервала в качестве исследовательской процедуры является достаточно традиционным (Grondin, 2008) .

Наиболее распространены четыре методических приема для диагностики особенностей временной перцепции: 1) метод сравнения (time discrimination), где от испытуемого требуется вынести решение о равенстве или различии протяженности двух предъявляемых последовательно стимулов; 2) метод продуцирования стимулов определенной продолжительности (time production), где испытуемому предлагается отмерить стимул с заданными временными характеристиками; 3) метод вербальной оценки (time verbal estimation), где после предъявления стимула испытуемого опрашивают о его продолжительности в числовом выражении и 4) метод репродукции (time reproduction), заключающийся в выполнении задачи повторения предъявленного временного интервала без называния его численного значения. Указывается, что применение различных методик временных проб может актуализировать различные механизмы оценки времени. Так, метод продуцирования интервалов может в большей степени отражать функциональное состояние т.н. «внутренних часов», в то время как метод репродукции временного интервала, в силу высоких требований к рабочей памяти и вниманию, может диагностировать работу этих структур (Mioni et al., 2014) .

В ранних работах изучалась взаимосвязь личностной тревожности и оценки временных интервалов. В работе Рао и Муфили на материале сравнения групп студентов с высоким, средним и низким уровнем тревожности (по шкале Тейлор) показано, что представители высоко тревожной группы регулярно переоценивали 10-ти, 20-ти и 50-ти секундные временные отрезки (Rao & Mythili, 1979). Аналогичные результаты были получены Шаксена и Шриваштана как для оценки пустых интервалов, так и при сравнении с эталоном (Saxena & Srivastava, 1977). Сходные тенденции были выявлены не только для кратких, но и для продолжительных временных интервалов в 20, 40 и 60 мин .

(Dubey & Sharma, 1978) .

Справедливости ради стоит указать, что, например, Р. Харе обнаружил значимую негативную корреляцию между данными MAS и субъективной оценкой 20-ти секундного интервала (Hare, 1963). В недавнем исследовании Миони с коллегами было обнаружено, что все участники (тревожные, депрессивные и контрольные) были склонны недооценивать предъявленные временные интервалы (Mioni et al., 2016). Однако, по нашему мнению, данный результат является крайне уязвимым в связи с необоснованно короткими измеряемыми интервалами (0.5 с.; 1с.; 1.5 с.). Столь краткая продолжительность стимулов на фоне множественных попыток оценки (24 попытки) могла, наоборот, спровоцировать стратегию максимально быстрого моторного ответа вне зависимости от объективной продолжительности стимула. В согласии с этим, Ийслер с коллегами подчеркивают, что переоценка временных интервалов у тревожных испытуемых повышается с увеличением предъявленных интервалов в диапазоне 1-30 сек .

(Eisler, Eisler, Hellstrm, 2008) .

Современные авторы связывают сопряженные с тревожностью субъективные искажения оценки временных промежутков с низким порогом оценки ситуации как угрожающей. Отметим, что категоризация ситуации как потенциально угрожающей адаптивна, поскольку субъективно «ускоряет» течение времени, что ведет к его переоценке с целью активизировать деятельность. Однако, если у людей со средним уровнем фоновой тревоги данный механизм проявляется в результате адекватной оценки стимула как потенциально опасного, то тревожные субъекты недифференцированно распространяют данный тип реагирования на широкий спектр ситуаций. Не так давно группа израильских исследователей показала, что переоценка временного интервала при демонстрации потенциально угрожающих стимулов значимо выше именно в группе тревожных испытуемых (Bar-Haim, et al., 2010). Японские исследователи просили высоко и низко тревожных испытуемых оценить продолжительность предъявления изображений эмоционально нейтральных лиц и лиц, выражающих негативные эмоции. Все испытуемые проявляли склонность к переоценке времени предъявления тех лиц, которые объективно экспрессировали угрозу (гнев и прямой взгляд), однако лишь тревожные испытуемые демонстрировали схожую реакцию и на нейтральные лица, что свидетельствует о генерализованной антиципации угрозы (Ishikawa & Okubo, 2016). В соответствии с выдвинутой нами эмпирической гипотезой, конструирование новых самоопределяющих воспоминаний, обеспечивающих событийную поддержку желаемой Я-концепции, ведет к долгосрочному снижению личностной тревожности. Разрабатывая положение об укорененном в корпусе негативных самоопределяющих автобиографических воспоминаний рассогласовании желаемой субъектом степени выраженности значимого для Я-концепции психологического качества и хранящейся в АП фактологией событий его жизни как одном из факторов, провоцирующих личностную тревожность, мы предположили, что механизм защитной переоценки временных интервалов будет зафиксирован у тревожных испытуемых и тревожность у них будет закономерно редуцироваться в случае присвоения позитивных автобиографических воспоминаний, альтернативных реальным .

Таким образом, несмотря на выявленные при анализе литературы некоторые противоречия в данных о взаимосвязи личностной тревожности и восприятия времени, мы сочли необходимым включить психофизическую задачу «Временная проба» в инструментарий эмпирического исследования .

Для измерения степени присвоения сконструированных в экспериментальной процедуре самоопределяющих воспоминаний с заданными характеристиками применялась анкета, в которую входили 24 пункта, кратко описывающих возможные жизненные события. Среди них 3 пункта описывали оригинальные самоопределяющие воспоминания испытуемого, полученные от него на первой встрече, 3 пункта – альтернативные самоопределяющие воспоминания, сконструированные во время экспериментальной процедуры, а 18 – служили маскировочными дистракторами .

Испытуемым предлагалось «оценить описанные ситуации с точки зрения соответствия Вашему жизненному опыту» по 4-х балльной шкале, где 1 обозначало отсутствие данной ситуации в прошлом (точно не было), 2 – парциальное отрицание наличия события в опыте (скорее не было, чем было), 3 – тенденцию к признанию события в опыте (скорее было, чем не было) а 4 – абсолютную уверенность в присутствии данной ситуации в прошлом (точно было). Данная анкета составлялась для каждого испытуемого индивидуально (пример анкеты см. в приложении 3) .

Во время последней встречи с испытуемыми проводилась беседа, в рамках которой фиксировался самоотчет о наблюдаемых ими изменениях .

2.2.3. Дизайн эксперимента .

Независимые переменные варьировались относительно наличия/отсутствия адресации к автобиографической памяти испытуемого и наличия/отсутствия измененного состояния сознания. Таким образом, эксперимент имел 2х2 факторный дизайн, включающий в себя: а) задачу детально вообразить самоопределяющий эпизод прошлого, содержащий наиболее желательный способ поведения в ситуации, изначально фрустрирующей значимое для Я-концепции субъекта психологическое качество, либо выполнение нейтрального к автобиографическому прошлому задания и б) наличие либо отсутствие измененного состояния сознания во время выполнения задания. Эксперимент проводился по межгрупповому плану.

Испытуемые были случайным образом распределены в четыре группы согласно каждому из экспериментальных условий:

–  –  –

Таблица 1. Дизайн формирования экспериментальных групп .

Дизайн эксперимента включал три повторных тестирования измеряемых зависимых переменных: до экспериментального воздействия, спустя 3-4 дня после экспериментального воздействия и спустя около четырёх месяцев после воздействия .

2.2.4. Процедура исследования .

Испытуемые участвовали индивидуально в шести последовательных сессиях .

Каждая сессия продолжалась от 50 мин. до 1.5 часов .

Первая сессия была идентична для всех четырех групп испытуемых и включала в себя заполнение опросника Тейлор, выполнение методики Временная проба и интервью .

В рамках интервью испытуемого просили назвать тревожащие его устойчивые способы поведения и психологические качества, которые вызывают наиболее сильное недовольство собой, расходятся с тем, каким он хотел бы и мог бы быть. Затем от испытуемого требовалось воспроизвести три самоопределяющих эпизода прошлого, в которых в максимальной степени воплотились эти способы поведения и психологические качества. Испытуемые получали следующую инструкцию: «Вспомните и опишите настолько детально, насколько это возможно три значимых эпизода вашего прошлого, которые в максимальной степени представляют ваши психологические качества и способы поведения, заставляющие вас испытывать тревогу и разочарование в себе» .

На второй сессии примерно неделю спустя испытуемые случайным образом распределялись в одну из четырех групп согласно экспериментальным условиям, соответствующим плану эксперимента (2х2). Каждая группа, таким образом, включала в себя 30 испытуемых .

Участникам группы «Конструирование эпизодов в беседе» предлагалось сначала обсудить содержание негативного самоопределяющего эпизода, актуализированного на предыдущей сессии. Затем экспериментатор и испытуемый совместно в диалоге моделировали предпочтительный для испытуемого вариант его поведения и переживания данного эпизода в прошлом. Моделирующий диалог инициировался следующей инструкцией: «Вспомните тот эпизод Х1 (индивидуально для каждого испытуемого), который мы обсуждали на прошлой встрече. С чего всё началось? А теперь шаг за шагом представляйте и рассказывайте как развивался этот эпизод… А теперь, представьте и расскажите максимально детально как вы могли бы себя повести в этой ситуации подругому, так как для вас это было бы более приемлемо» .

Индукция ИСС в обоих группах осуществлялась методом сенсомоторного психосинтеза (Кучеренко, 2010, 2012). Данный метод индукции ИСС был выбран, вопервых, в связи с возможностью его применения в отношении низко гипнабельных испытуемых, в то время как при применении традиционного директивного гипноза в исследовательских целях отсев испытуемых достигает 90% (см., например, Scoboria et al., 2002). Во-вторых, такая процедура позволяет моделировать с помощью воображения богатые мультимодальные образы ситуаций с заданными и калибруемыми в диалоге характеристиками и экологично конструирует процесс формирования самоопределяющих воспоминаний, соотносимый с тем, который происходит в онтогенезе при взаимодействии взрослого и ребенка. В-четвертых, реализуемая в данном исследовании процедура базируется на партнерских отношениях между участником и психологом, который направляет и сопровождает процесс, побуждая участника генерировать свои собственные образы, сохраняя у него переживания авторства относительно совместно порождаемой психологической феноменологии .

Участникам группы «ИСС без конструирования эпизодов» индуцировалось ИСС без адресации к содержанию самоопределяющих воспоминаний .

Полностью протокол сеанса индукции ИСС представлен в Приложении 4. Здесь укажем, что испытуемому предлагалось концентрироваться на различных физиологических ощущениях, а затем воображать разнообразные топофильные ландшафты с направленной концентрацией внимания на различных аспектах возникающего мультимодального образа. В качестве нейтрального задания в данном условии испытуемым предлагалось прослушивать 5-ти минутную запись диска «Звуки природы» .

Поскольку основной зависимой переменной в данном исследовании является субъективное и объективное снижение личностной тревожности, отметим так же, что данные об эффективности гипноза в качестве изолированного метода коррекции тревожности на сегодняшний день достаточно противоречивы. В недавнем мета-анализе Ротару и Расу было показано, что из 12 релевантных исследований определенный позитивный результат применения гипноза для редукции симптоматики тревожности был представлен лишь в 6 (Rotaru, Rusu, 2016). В связи с этим, дополнительным вопросом в нашем исследовании стала верификация гипотезы о самостоятельной роли ИСС в коррекции тревожности .

Участникам группы «Конструирование эпизодов в ИСС» после индукции ИСС по описанной выше процедуре предлагалась инструкция на мультимодальное проживание первого из исходно описанных фрустрирующих самоопределяющих эпизодов с последующей пошаговой коррекцией в соответствии с целевой ситуацией своего поведения и переживаний (приложение 5) .

Участникам группы «Контрольная» предлагалось в комфортном положении прослушивать в течение 35 мин. запись диска «Звуки природы» .

Аналогичный цикл был повторен еще дважды в течение двух встреч с экспериментатором примерно с недельным интервалом (третья и четвертая сессии) .

Участникам групп «Конструирование эпизодов в беседе» и «Конструирование эпизодов в ИСС» на каждой встрече предлагалось проработать последовательно одно из самоопределяющих воспоминаний (всего – 3 события жизни) .



Pages:   || 2 | 3 | 4 |


Похожие работы:

«Бессмертный полк ПСПбГМУ имени академика И.П. Павлова Внучка Маслова Евсеева София Александровна Татьяна 4.08.1924-6.11.2006 Ветеран ВОВ, житель блокадного Ленинграда. Вячеславовна, старший преподаватель русского языка Правнук Ходосевич Ходасевич Сергей Г...»

«ШАБУНИН Вадим Владимирович МИССИОНЕРСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ РУССКОЙ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ В КОНЦЕ XIX – НАЧАЛЕ XX ВВ. Специальность 07.00.02 – Отечественная история АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук Москва – 2013 Диссертация выпол...»

«Ответ: № вопроса Правильный ответ Количество баллов 1.1. 3 1 1.2. 1 1 1.3. 1 1 1.4. 2 1 1.5. 3 1 1.6. 2 1 1.7. 4 1 1.8. 3 1 1.9. 3 1 1.10. 1 1 1.11. 4 1 1.12. 1 1 1.13. 1 1 1.14. 2 1 1.15. 1 1 1.16. 3 1 1.17. 1 1 1.18. 4 1 1.19. 1 1 1.20. 1 1 1.21. 4 1 1.22. 1 1 1.23....»

«ИДЕИ КО ДНЮ НАРОДНОГО ЕДИНСТВА ИДЕЯ 1 АКЦИИ Праздник ДЕНЬ НАРОДНОГО ЕДИНСТВА дань глубокого уважения к тем знаменательным страницам отечественной истории, когда патриотизм и гражданс...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ "САРАТОВСКИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ Н.Г.ЧЕРНЫШЕВСКОГО" Кафедра романо-германской филоло...»

«МУХАМАДЕЕВА АЙГУЛЬ АЛЬБЕРТОВНА ИСТОРИЧЕСКИЙ ОПЫТ ФОРМИРОВАНИЯ ДУХОВНОГО ОБЛИКА РОССИЙСКОЙ МОЛОДЕЖИ В КОНТЕКСТЕ КУЛЬТУРЫ МИРА (КОНЕЦ ХХ – НАЧАЛО XXI вв.) Специальность 24.00.01 – теория и история культуры Диссертация на соискание учено...»

«84 Бартольд f.B. Сом. Т. 2. Ч. 1. С. 485. 85 КызласовЛ.Р. Указ. раб. С. 50. 86 Керейтов Р.Х. К истории некоторых ногайских фамилий. Черкесск, 1994. 87 Тян-Шаньский П.П. Путешествие в Тянь-Шань. М., 194...»

«УДК 947.083 М.А. Воскресенская РУССКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ В ПРЕДСТАВЛЕНИЯХ И ОЦЕНКАХ КУЛЬТУРНОЙ ЭЛИТЫ КОНЦА XIX – НАЧАЛА XX в. Рассматриваются аспекты мировоззрения российской культурной элиты конца XIX – начала ХХ в. (творцов Серебряного века), связанные с определением дальнейших исторических путей страны. На...»

«РАВНЮШКИН Алексей Викторович ОСУЩЕСТВЛЕНИЕ ПОТСДАМСКИХ СОГЛАШЕНИЙ В АНГЛИЙСКОЙ ОККУПАЦИОННОЙ ЗОНЕ ГЕРМАНИИ (1945 – 1949 гг.) Специальность 07.00.03 Всеобщая история (Новая и новейшая история) Автореферат...»

«РЕЛИГИОЗИО-'РИЛОССЖЮЕ ОБЩЕСТВО В САНКТ-ПЕТЕРБУРГЕ (ПЕТРОГРАДЕ) История в материалах и документах Том 1 1907-1909 Москва Русский путь ISBN 978-5-85887-313-6 (т. 1) УДК 1/14 ISBN 978-5-85887-287-0 ББК 87.3(2)6 Р 368 Редакционный совет РГААИ: Т.М. Горяева (председатель), Л.М. Бабаева, Л.Н. Бодрова, А.Л. Евстигнеева...»

«Из книги Горбунов Евгений Александрович Схватка с Черным Драконом. Тайная война на Дальнем Востоке Сайт "Военная литература": militera.lib.ru Горбунов Е.А. Схватка с Черным Драконом. Тайная война на Дальнем Востоке. — М.: Вече, 2002. — 512 стр. (Серия: Военные тайны XX века). Тираж: 7000 эк...»

«ISSN 2227-6165 А.Ю. Ионов аспирант кафедры кино и современного искусства факультета истории искусства РГГУ ion.alexey@yandex.ru ВЗАИМОВЛИЯНИЕ ПОПУЛЯРНОГО КИНО И ГОРОДСКИХ ЛЕГЕНД НА ПРИМЕРЕ ФИЛЬМА УЖАСОВ Статья исследует взаимодействие кинематографа и The art...»

«Frater Zephyros ПРАВЛЕНИЕ ДЕМИУРГА Пожалуйста, отметьте, что последующие строки были экстраполированы, упорядочены и преобразованы из Письма бразильскому масону Марчело Мотты и П...»

«А. А. МЕЙЕР Новое рели иозное сознание Религиозное сознание европейского человечества пережива ет кризис, который должен привести к существенно новому пониманию религиозных истин и к новому религиозному дей ствию. Это начинает сознаваться многи...»

«№ Команды-факультеты Ответственный преподаватель п/п Историко-филологический факультет Илькин Алексей Николаевич 1. Факультет физико-математического и Степанова Ольга Анатольевна 2. технологического образования Естественно-географический факультет Григорьева Наталья Сергеевна 3. Факультет иностранных языков Ушн...»

«Местные практики и институциональные реформы водораспределения в бассейне реки Пяндж-Амударья, Афганистан Винсент Томас, Вамихулла Мумтаз и Мужиб Ахмад Азизи Ташкент 2013 2   Неофициальный перевод с английского Оригинал: V...»

«Нечипоренко Наталья Валентиновна ТРАДИЦИИ ЖАНРОВ ДРАМАТУРГИИ РУССКОГО ПРЕДРОМАНТИЗМА В ПЬЕСАХ Н.В. ГОГОЛЯ 10.01.01 русская литература Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических на...»

«ОБЩЕРОССИЙСКАЯ ОБЩЕСТВЕННАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ АССОЦИАЦИЯ ТРАВМАТОЛОГОВ-ОРТОПЕДОВ РОССИИ (АТОР) ЛЕЧЕНИЕ БОЛЬНЫХ СО СВЕЖИМИ ПОВРЕЖДЕНИЯМИ СУХОЖИЛИЙ РАЗГИБАТЕЛЕЙ ПАЛЬЦЕВ НА УРОВНЕ ПРЕДПЛЕЧЬЯ И КИСТИ Клинические рекомендации (S 56.4, S 56.5, S66.3) Утверждены на заседании Президиума АТОР 24.04.20...»

«ВОСЬМЫЕ ОТКРЫТЫЕ СЛУШАНИЯ "ИНСТИТУТА ПЕТЕРБУРГА". ЕЖЕГОДНАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ ПО ПРОБЛЕМАМ ПЕТЕРБУРГОВЕДЕНИЯ. 6, 8 ЯНВАРЯ 2001 ГОДА. Н. А. Аникина ГИМНАЗИЯ М. Н. СТОЮНИНОЙ Если лучшие мужские гимназии XIX – начала XX...»

«Березкин Ю.В. Истоки нашей цивилизации или поворотные моменты в истории Я хотел бы обратить ваше внимание на слово "нашей", не вообще цивилизации, а именно того мира, в котором мы живем. Что касается истории, то я буду говорить о более ранне...»

«Романько О.В. БЕЛОРУССКАЯ КРАЕВАЯ ОБОРОНА (февраль – июнь 1944 г.). К ВОПРОСУ О НЕКОТОРЫХ АСПЕКТАХ НЕМЕЦКОЙ ОККУПАЦИОННОЙ ПОЛИТИКИ НА ТЕРРИТОРИИ СССР Постановка проблемы. Долгое время большинство вопросов, связанных с немецкой оккупационной политикой на территории СССР, не могли быть предметом...»







 
2019 www.mash.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.