WWW.MASH.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - онлайн публикации
 

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |

«ЦЕНТР ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ ИСТОРИИ РОССИЙСКОЕ ОБЩЕСТВО ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ ИСТОРИИ INSTITUTE OF WORLD HISTORY CENTRE FOR INTELLECTUAL HISTORY RUSSIAN SOCIETY OF INTELLECTUAL HISTORY ДИАЛОГ ...»

-- [ Страница 2 ] --

Напротив, в отношении Франции зрелого Средневековья исследователи отмечают более активное, чем в предшествующую эпоху, участие женщин в политической жизни страны, которое, в силу сложившихся культурных традиций, приняло известную и ранее форму регентства королевы-матери, осуществляемого в случаях отсутствия по той или иной причине взрослого дееспособного правителя-мужчины .

В частности, внимание историков привлекает мать Филиппа II Адель Шампанская, которая во время крестового похода короля замещала его совместно с архиепископом Реймса. Однако наиболее популярной фигурой является мать Людовика IX Святого Бланка Кастильская. В ряду заслуг этой правительницы Р. Фавтье называет подавление после смерти мужа мятежа феодалов, когда Людовику было всего двенадцать лет;

самостоятельное восстановление порядка в стране; несколько лет опекунства при несовершеннолетнем сыне и затем влияние на уже взрослого короля (так, она вторично стала регентшей, когда Людовик IX находился в своем первом крестовом походе)23. По мнению Ж. Ле Гоффа, мать Людовика Святого в политике действовала скорее как мужчина, ее даже называли женщиной-«вираго»24 .

Исследователи связывают достижение королевой-матерью столь значительного положения в средневековом государстве как с самим укреплением власти династии, так и с крестоносным движением, потребовавшим личного участия правителей в военных мероприятиях далеко за пределами страны25. Свою роль сыграло вызванное влиянием рыцарских традиций общее возвышение женщин из среды элиты, а также личности самих женщин, бравших в свои руки бразды власти26. Ж. Ле Гофф отмечал прекрасное понимание той же Бланкой Кастильской механизмов политического управления27 .



Наконец, в немалой степени внимание исследователей привлекает связанная с политической сферой сторона деятельности средневековых правительниц, которая может быть объединена понятием «святая»

жизнь. Проанализировав латинскую агиографию Х века, Ю.Е. Арнаутова пришла к выводу, что значительная часть женщин-святых происходила из среды средней знати, но нередко это жены Каролингов и – немецкие королевы28. Историки обращаются к фигурам императриц

–  –  –

раннего Средневековья, официально канонизированных Римом – жене Генриха I Матильде, насильственно отправленной сыновьями в монастырь и прославившейся там своими благочестивыми деяниями; к религиозной деятельности супруги Оттона I Адельгейды в зрелые годы, подробно описанной ее биографом Одилоном; жене Генриха II (1002–

1024) Кунигунде, обретшей святость вместе со своим мужем29 .

Исследования показывают, что, в отличие от Германии, в раннесредневековой Франции ресурс святости женщины-правительницы, открывающий достаточно широкие политические возможности, оказался мало задействованным. Согласно Ж. Дюби религиозность, являвшаяся важной чертой личностной идентичности средневековых правительниц, была присуща и женам первых Капетингов: например, первая жена Филиппа I Берта, остававшаяся долгое время бездетной, много молилась – и именно за это, как полагали ее современники, в итоге была вознаграждена наследником. В то же время фигур, отличавшихся столь выдающимся благочестием, чтобы быть причисленным к святым, среди французских королев этого периода не было30 .

С учетом значительного изменения исторической ситуации в Германии XII–XIII вв. внимание исследователей обращается к другому уровню политической жизни. В частности, О.Г. Эксле пишет о ландграфине Елизавете Тюрингской (1207–1231), которая снискала широкую известность особым благочестием и страданиями (после смерти мужа она вместе с детьми испытала гонения со стороны его матери и брата), а также своей богоугодной деятельностью31. Было показано, что культ святой Елизаветы получил чрезвычайное распространение как внутри32, так и за пределами Германии; Ж. Ле Гофф, например, отмечает, что во Франции ее чрезвычайно почитала Бланка Кастильская33 .



Рассматривая вопрос о религиозности представительниц французской правящей элиты классического Средневековья на примере семейства Людовика IX Святого, Ле Гофф отмечает, что, несмотря на немалую роль в формировании особого благочестия Людовика воспитания матери, Бланки Кастильской, она сама не только родила своему мужу двенадцать детей, но и во вдовстве предпочла преимущественно заниматься вопросами политического управления и даже не напоминает идеальную святую. Матерью пятнадцати детей стала жена Людовика Ennen. 1985. S. 67; Эксле. 2007. С. 197; Арнаутова. 2001. C. 57–59, 61–62 .

–  –  –

Маргарита, которая, как и ее свекровь, пыталась (правда со значительно меньшим успехом) участвовать в политике34 .

Зато, по мнению французского ученого, модели святой отвечает сестра Людовика IX Изабелла, которая отказалась от брака и, хотя и осталась без пострига, вела жизнь, близкую монашеской. Изабелла участвовала в программе основания монастырей и церквей, разработанной ее венценосным братом. Характерно, что во Франции в эту эпоху была предпринята попытка, оказавшаяся неудачной, создать королевский культ святых принцесс; но речь не шла о канонизации непосредственно жен или вдов правителей35 .

Подводя итог обзору существующих в историографии подходов и оценок гендерных отношений в среде немецкой и французской правящей элиты эпохи Средневековья, вернемся к тезису о том, что преимущественное внимание исследователей обращено на политическое значение матримониальной практики и деятельность правительниц в сфере политики и религии. Брак рассматривается как один из важнейших фундаментов политической структуры средневековых государств. Как гендерные взаимоотношения в среде правящей элиты, так и общественно-политическая роль женщин-правительниц тесно связываются с историческим контекстом (ослаблением верховной власти во второй половине раннего Средневековья в Германии, необходимостью подтверждения прав королевской династии во Франции и пр.) .

Внимание германистов в первую очередь привлекают фигуры знаменитых императриц раннего Средневековья Адельгейды, Феофании, Агнессы де Пуату, классического периода – Беатриса и Констанции Нормандской. Среди французских королев такими популярными фигурами стали Бертранда де Монфор и Анна Русская, Адель Шампанская и Бланка Кастильская соответственно для раннего и классического Средневековья. Этих правительниц объединяет как наличие солидных символических (социальных и политических) капиталов, так и их чрезвычайно активная роль в политической («мужской») сфере .





В то же время, имеются и отличия – как при сравнении выводов историков относительно двух стран на протяжении одних и тех же периодов, так и при сопоставлении ситуации в эпоху раннего и зрелого Средневековья. В частности, речь идет о специфике политической роли немецких императриц и французских королев на протяжении раннего Средневековья или о ее существенном сужении для немецких прави

–  –  –

тельниц в условиях эволюции политической сферы в Германии при переходе к эпохе Штауфенов .

БИБЛИОГРАФИЯ

Bonnefin A., Bonnefin E. La monarchie franais. 987–1789: Constitution, lois fondamentales. P.: France-Empire, 1987 .

Bumke J. Hfische Kultur: Literatur und Gesellschaft im hohen Mittelalter. Mnchen: Dt .

Taschenbuch Verl., 2008 .

Elisabeth von Thringen und die neue Frmmigkeit in Europa. / Hrsg. Ch. BertelsmeierKierst. (Kulturgeschichtliche Beitrge zum Mittelalter und der frhen Neuzeit; 1). F.a.-M. [u.a.]: Lang, 2008 .

Ennen E. Frauen im Mittelalter. Mnchen: Beck, 1985 .

Graf K. Kunigunde, Erzherzogin von Osterreich und Herzogin von Bayern-Mnchen (1465–1520) – Eine Biographie. Inaug.-Diss. Mannheim, 2000 .

Paravicini W. Die ritterlich-hfische Kultur des Mittelalters. (Enzyklopdie deutscher Geschichte, 32). Mnchen: Oldenbourg, 1999 .

Wunder H. Dynastie und Herrschaftssicherung: Geschlechter und Geschlecht // Dynastie und Herrschaftssicherung in der Frhen Neuzeit: Geschlechter und Geschlecht. / Hrsg .

H. Wunder. Berlin: Duncker und Humblot, 2002 .

Арнаутова Ю.Е. Женщина в «культуре мужчин»: брак, любовь, телесная красота глазами агиографов Х века // Адам и Ева. Альманах гендерной истории. Вып. 1 .

М.: ИВИ РАН, 2001 .

Балакин В.Д. Творцы священной Римской империи. М.: Молодая гвардия, 2004 .

Воскобойников О.С. Душа мира: Наука, искусство и политика при дворе Фридриха II (1200–1250). М.: РОССПЭН, 2008 .

Воскобойников О.С. Достоинства целебных источников на Флегрейских полях, или культура тела при дворе Фридриха II. // Священное тело короля. Ритуалы и мифология власти. / Отв. ред. Н.А. Хачатурян. М.: Наука, 2006 .

Герштейн А.Б. Традиции и новаторство в императорской идее Фридриха II Гогенштауфена // Власть, общество, индивид в средневековой Европе. / Отв. ред. Н.А .

Хачатурян. М.: Наука, 2008 .

Дюби Ж. Куртуазная любовь и перемены в положении женщин во Франции XII в. / Пер. с франц. Е.Ю. Симакова // Одиссей. Человек в истории. 1990. Личность и общество. М.: Наука, 1990 .

Дюби Ж. История Франции. Средние века. От Гуго Капета до Жанны д’Арк. 987– 1460 / Пер. с франц. Г.А. Абрамова, В.А. Павлова. М.: Международные отношения, 2001 .

Дюби Ж. Женщины при дворе. // История женщин на Западе: в 5 т. Т. 2: Молчание средних веков / Под ред. К. Клапиш-Зубер, пер. с англ. Н.Л. Пушкаревой.

СПб.:

Алетейя, 2009 .

Колесницкий Н.Ф. «Священная Римская империя»: притязания и действительность .

М.: Наука, 1977 .

Ле Гофф Ж. Людовик IX Святой / Пер. с фр. В.И. Матузовой; коммент. Д.Э. Харитоновича. М.: Ладомир, 2001 .

Лот Ф. Последние Каролинги. / Пер. с фр. Ю.Ю. Дягилевой. СПб.: Евразия, 2001 .

Норвич Дж. Расцвет и закат Сицилийского королевства. Нормандцы в Сицилии:

1130–1194 / Пер. с анг. Л.А. Игоревского. М.: Центрполиграф, 2005 .

К Юбилею Репина Л.П. Гендерная иерархия и «власть женщин»: индивидуальный опыт в социальном контексте // Теория и методология гендерных исследований: Сб. материалов / Сост. Н.Ю. Фетисова: в 2 ч. Ч. 1. М.: ИВИ РАН, 2006 .

Стукалова Т.Ю. Французский королевский двор при Филиппе I и Людовике VI (1060–1137) // Двор монарха в средневековой Европе: явление модель среда / Отв. ред. Н.А. Хачатурян. Вып. I. М.-СПб.: Алетейя, 2001. С. 68–69, 78 .

Фавтье Р. Капетинги и Франция. Роль династии в создании государства / Пер. с франц. Г.Ф. Цыбулько. СПб.: Евразия, 2001 .

Хачатурян Н.А. Власть и общество в Западной Европе в Средние века. М.: Наука, 2008 .

Эксле О.Г. Действительность и знания. Очерки социальной истории Средневековья .

/ Пер. с нем. Ю. Арнаутовой. М.: Новое литературное обозрение, 2007 .

Зайцева Татьяна Игоревна, кандидат исторических наук, доцент, зав. кафедрой всеобщей истории Томского государственного педагогического университета;

zaytsevati@mail.ru .

Н. В. КАРНАЧУК

НОВОСТИ О РОЖДЕНИИ ЧУДОВИЩ И

АНГЛИЙСКОЕ ОБЩЕСТВЕННОЕ СОЗНАНИЕ

ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XVI – XVII ВЕКА

Статья посвящена анализу английских площадных текстов XVI–XVII вв. о рождении чудовищ, выявлению специфики этих текстов в сравнении с более элитарными книгами на сходную тему: памфлетами и проповедями. Показана эволюция этого жанра и связь ее с некоторыми установками общественного сознания .

Ключевые слова: Англия XVI–XVII вв., площадная литература, площадная баллада .

Предания о монстрах, рождающихся по соседству или обитающих в далеких, неведомых землях, можно обнаружить практически на любом этапе существования цивилизации. И, как верно замечено, «мы создаем своих чудовищ сообразно нашим представлениями о том, что такое человек»1. Иными словами, чудовища, о которых рассказывают – и облик их, и происхождение, и послание, которое содержится в их странном виде, – непосредственно связаны с обществом, создающим и принимающим рассказ о чудовище, переплетены с присущими этому обществу понятиями о норме и чудовищности. Серьезные подвижки в религиозных, властных, гендерных кодах, социальные и экономические кризисы неизбежно акцентируют понятие «нормального» и «правильного», обычно создавая у современников ощущение, что норма находится под угрозой. Неудивительно, что в такие периоды сюжеты о чудесном и чудовищном становятся особенно популярными и впитывают в себя отголоски проблем и тревог общества. Что вызывало наибольший интерес современников в рамках этих историй, как расставлялись в них акценты, как изменялись во времени эти акценты – ответ на эти вопросы всегда может пролить дополнительный свет на эволюцию общественного сознания .

В данной статье внимание сосредоточено лишь на одном сюжете, связанном с чудовищными и чудесными явлениями: на сообщениях о рождении младенца-монстра (в отдельных случаях – не человеческого ребенка, а приплода свиньи, коровы или овцы), необычный облик которого заставлял видеть в нем нечто знаковое и пророческое. Достаточно узки географические и хронологические рамки исследования: это английские сочинения о младенцах-монстрах, создававшиеся на протяжении 1562– Block. 2012. С. XXXVI .

К Юбилею 1700 гг. Это период от первого всплеска популярности данной темы до момента, когда интерес к «монстрам» значительно ослабел, а для образованной публики почти полностью изменил свой смысл, из сакрального явления превратившись в естественноисторическое .

Кроме того, границы обозначенного периода обусловлены временем расцвета площадной литературы, которая, прежде всего, и анализируется в статье. Середина XVI в. была отмечена значительным ростом количества площадных листов и баллад и появлением первых документов, позволяющих хотя бы до некоторой степени проследить их распространение: прежде всего, Реестра компании книгоиздателей. А к концу XVII в., несмотря на видимое процветание жанра площадной баллады, кардинально изменилась его целевая аудитория. В эпоху Елизаветы Тюдор и первых Стюартов площадной лист и баллада являлись предшественниками газет и покупались как беднейшими горожанами и даже крестьянами, так и представителями элиты. К исходу XVII в. потребителями баллад были уже исключительно социальные низы2. Отказ более зажиточной и образованной публики от чтения баллад, перенос их внимания на появившиеся периодические издания, происходили постепенно. В 1622 г. вышли первые «Куранты», но вплоть до 1641 г. в них запрещались публикации о событиях внутри страны3. К таким новостям относились и сообщения о чудесном. Постепенно, в эпоху революции и гражданской войны, английские новости, прежде всего военные, стали достоянием периодики, но лишь в 1665 г. появилась настоящая «Лондонская газета». К этому моменту площадная литература была полностью оттеснена в рамки низкопробной литературы для черни4 .

Возвращаясь к узости тематических рамок работы, отмечу, что это результат осознанного выбора. На настоящее время в исторической науке уже существует ряд работ, анализирующих наиболее рельефные особенности отношения европейца раннего Нового времени к чудовищным созданиям, работ, привлекающих не только английские, но и континентальные источники5. В них, прежде всего, подчеркивается, что рост интереса к чудесным знакам – необычным природным явлениям и появлению странных существ – обострился на рубеже Средневековья и Нового времени, но этот интерес к чудесному сосуществовал с процессом «расколдовывания мира». Интеллектуальная мысль мало-помалу

–  –  –

переходила от трактовки рождения урода как Божьего послания, которое является ответом на прегрешения родителей и всего христианского мира, и которое может и должно быть расшифровано людьми, к пониманию его как причуды природы, проявления ее безграничных возможностей. Изучение этой причуды расценивалось как в высшей степени полезное для исследования самой природы и стало одной из постоянных тем в периодических изданиях нарождающихся научных обществ6 .

С научным дискурсом соседствовал религиозно-моралистический, сохранявший и даже развивший трактовку появления урода как прямого знака от Бога: отмечается, что сторонниками протестантизма этот мотив использовался значительно активнее и дольше, чем католиками. Показано также, что, как в ученой, так и в площадной литературе сакральное значение рожденного «чудовища» сочеталось с дотошным интересом к деталям внешнего его вида и поведения, а небесный замысел его появления соседствовал с прозаическими причинами, такими как недоношенность плода или болезни родителей. Эти общие черты, с незначительными вариациями, можно проследить в литературе Италии, Германии и Швейцарии, а чуть позднее – также Англии и Франции .

Однако при масштабном подходе скрадывается ряд деталей и оттенков смыслов, присущих литературе отдельных регионов и различных жанров: обозначая сходные черты, немецкой, итальянской и английской, медицинской, религиозно-полемической и площадной литературы о новорожденных монстрах, мы с трудом различаем черты уникальные. В этой статье мне хотелось бы показать более тонкую механику зарождения, распространения и изменения нарратива о появлении на свет чудовищного младенца в пользовавшейся массовым спросом английской площадной литературе второй половины XVI–XVII вв .

Помимо этого, в имеющихся исследованиях о появлении «монстров» основное внимание обращалось на те изменения, которые происходили во взглядах образованных слоев: медиков, профессиональных литераторов, людей церкви7; площадная же литература использовалась как дополнительная к медицинским, философским, религиозным и литературным произведениям, а не как самостоятельный пласт текстов, обладающих только им присущими особенностями и тенденциями развития .

В отличие от медицинских и философских трудов, площадная литература не была отягощена подробностями длительной традиции «монстроведения» от Плиния Старшего и св. Августина и до Лютера, она реаги

–  –  –

ровала, в первую очередь, на новейшие события и стремилась именно их изобразить детально и совместить с запросами читателей. Площадная литература в период своего расцвета обращалась к широчайшему в социальном, гендерном и возрастном плане кругу читателей, в отличие от напечатанного текста проповеди или религиозного памфлета-книги, прежде всего востребованного благочестивым и в достаточной мере образованным и зажиточным покупателем, и обозначала наиболее массовые интересы, тревоги и ожидания общества. Кроме всего прочего, сюжеты о чудесных рождениях в площадной литературе тиражировалась в значительных количествах, что дает возможность сделать выводы о повторяющихся мотивах, сюжетных и лексических предпочтениях не одного, а десятков авторов. Основными видами площадной литературы были баллада и памфлет на одну страницу, который представлял собой единственный лист с гравюрой и прозаическим, небольшим по объему, текстом .

Итак, в эпоху раннего Нового времени европейские страны переживали заметный бум популярности историй о рождении чудовищных младенцев, который начался в середине XV в. и продлился более полутора сотен лет, по временам усиливаясь или ослабевая. Этот бум оставил массу свидетельств о себе в серьезной философской, медицинской и богословской литературе, отозвался в произведениях Рабле, Монтеня, Лютера, Джироламо Кардано и Амбруаза Паре, а также сильно затронул пласт дешевой и популярной, полемической и новостной литературы8 .

В Англии интерес к этой теме проявился значительно позже, чем в германских землях или государствах Италии. Первыми, дошедшими до нас, свидетельствами его проникновения на территорию страны, являются площадной лист 1531 г. о рождении в Либенхэме ребенка с двумя телами и одной головой, лист-памфлет 1552 г. о рождении сросшихся близнецов в Миддлтон Стоуни, близ Оксфорда9, а также книга английского изгнанника, протестанта Джона Понета «Краткий трактат о политической власти и истинном повиновении, которым подданные обязаны своим королям и иным светским властям». В своем труде, написанном в Швейцарии, но распространявшемся и на родине, Понет привел список рождений чудовищ в Англии за 1552-56 гг.10 .

Без сомнения, рассказы о рождении чудовищ на континенте доходили до английской публики и ранее, в первой половине XVI столетия, и не только в рамках медицинских трактатов, написанных на латыни. Ранняя 8Niccoli. 1990; Cheng, 2012; Williams. 2011 .

О памфлете 1531 г. см.: Purkiss. 2005. С. 164; памфлет 1552 г.: Коллекция

–  –  –

литература протестантизма активно задействовала истории чудовищных рождений для атаки на католическую церковь. Памфлет Лютера и Меланхтона 1523 г., «Deuttung der czwo grewlichen Figuren, Bapstesels czu Rom und Munchkalbs zu Freijberg ijnn Meijsszen funden» с гравюрами и рассказом о рождении чудовищного «теленка-монаха» и «осла-папы»

был переведен на английский и имел хождение в стране11. Кроме того, достигали английского читателя и популярные с конца XV в. в Италии и германских землях сборники сообщений о чудесах и пророчествах, включавшие в себя истории о рождении младенцев-чудовищ. И все же тема, видимо, не вызывала большого интереса широкой публики вплоть до 1562 г., который даже современники отметили названием «год чудовищ» .

Исследователи, отмечая всплеск публикаций о чудовищных рождениях в Англии, довольно приблизительно указывают, что он «нарастает в 1550–1570 гг.», и объясняют это ростом экономического и социального напряжения в указанные годы12. Связь социальной тревожности и темы чудовищных рождений, с ее богатым пророческим и апокалипсическим зарядом, неоспорима, и другие схожие явления подтверждают наличие в обществе в начале 1560-х отчетливого, осознанного чувства тревожности и общих ожиданий «последних дней». Судя по записям в Реестре компании книгоиздателей, в этот год появился целый ряд баллад, призывающих к покаянию, а также баллада «Генеалогия Антихриста»13; одновременно росло число королевских указов о запретах на дорогую и пышную одежду14. Последнее немаловажно, поскольку указы об ограничении роскоши были в значительной степени связаны со стремлением уменьшить проницаемость барьеров между различными социальными статусами, поддержав, таким образом, традиционную властную и гендерную иерархию, которая, с точки зрения современников, находилась под угрозой15 .

Общая неустойчивость экономической ситуации, связанная с недородами и ростом числа бездомных и нуждающихся, порождала заметную тревогу в обществе, которая выплескивалась в массовую площадную литературу .

Но зарождение и колебания собственно темы рождения чудовищ можно проследить гораздо четче. Эта тема, судя по всему, почти не востребованная в массовой литературе до 1562 г., по какой-то причине (возможно, ею стала особенно оживленная реакция современников на 11 Историю создания и распространения памфлета см. Andersson, 1986. С. 123

–  –  –

опубликование первого листа с памфлетом о рождении монстра) становится остро популярной. В Реестре компании книгоиздателей, куда вносились все данные об оплате печатниками лицензий за издаваемую ими продукцию, одна за другой появились четыре баллады от трех разных печатников, повествующие о рождении чудовищных младенцев или деформированных поросят16. Две другие баллады о рождении чудовищ, относящиеся к 1562 г. и дошедшие до наших дней, не отмечены в Реестрах17. Последний факт не является чем-то удивительным: на протяжении всей второй половины XVI в. нарушения законов об обязательном лицензировании печатной продукции были постоянным явлением .

Современники в письмах, дневниках и исторических хрониках отметили появление многих удивительно деформированных поросят и младенцев, причем иногда мы встречаем косвенные указания на случаи, не нашедшие отражения в известных нам площадных текстах. Так, принесенный в Лондон напоказ публике в апреле 1562 года поросенок «с огромными рюшами вокруг шеи, указанием на огромные рюши, которые носят как мужчины, так и женщины», описанный Генри Мачином в дневнике, не упомянут ни в одной из известных нам баллад18. Историки Джон Ховард и Джон Стоу упоминают в своих хрониках удивительных детей, поросят, телят и ягнят, появившихся на свет в 1562 г.19 Таким образом, тема становится достоянием самых широких слоев населения и задает моду на ближайшие несколько лет: насколько известно, шесть баллад и листов появились в 1562 г., две баллады в 1564 г .


, одна баллада и один площадной листок в 1565 г., три баллады в 1566 г., и еще одна баллада – в 1558 г. После этого взлета наступает довольно долгое затишье: с 1569 по 1576 гг. можно найти следы всего одной баллады про рождение монстра, хотя текст ее и не сохранился. В конце 1570-х гг., в течение трех лет, опубликованы сразу пять сообщений о новорожденных чудовищах, сопровождающиеся призывами к покаянию. Впоследствии подобных пиков не возникает, хотя иногда, раз в семь-десять лет, появляются единичные сообщения о рождении монстров. По числу наименований тема чудовищ не может соперничать, например, с гораздо более популярной темой преступления и казни преступника. В то же время баллады о рождении чудовищ появляются чаще, чем площадные A transcript of the Registers of the Company of Stationers… С. 75, 85в .

17 A mervaylous strange deformed swine // A collection of seventy-nine black-letter ballads… С. 186-188; The true reporte of the forme and shape of a monstrous childe, borne at Much Horkesleye // Ibid. С. 27-29 .

18 Machin, 1848 .

19 Stow. 1592. С. 1096; Crawford. 2005. С. 39 .

Н. В. Карначук. Новости о рождении чудовищ… 113 тексты о судах за колдовство. И, как справедливо заметил А. Бэйтс, баллады о чудовищах – единственный вид площадной литературы, где мы встречаемся, пускай косвенно, с темой физической деформации и заболевания: ни вспышки эпидемий, ни иные медицинские казусы никогда не становились центральной темой площадного текста20 .

Сюжет о рождении чудовищного дитяти не исчезает из площадной литературы и, в качестве нарратива, из общественного сознания, обрастает целым рядом коннотаций и аллюзий, новые события того же плана вызывают ожидаемый, хотя и не повышенный интерес и спрос. И, как будет показано ниже, на протяжении XVI–XVII вв., при всей ощутимости сложившейся традиции, детали сюжета, эмоциональный настрой и смысловое наполнение этих историй не остались неизменными .

Необходимо также обратить внимание на различие во времени популярности данной темы в разных видах печатной продукции – этот факт до сих пор не привлекал специального внимания историков. Большинство исследователей, исходя из собственных задач, чаще всего объединяет многостраничные памфлеты, площадные листы и баллады, но при детальном изучении такой подход оказывается спорным, как по причине хронологических несовпадений, так и силу того, что многие смысловые акценты в историях о чудовищах заметно отличаются в текстах разного формата. Конечно, не следует забывать то, что сближает разные жанры, а именно: и обширный трактат, и баллада возникали нередко по следам одного и того же реального случая. Баллады и листы обычно появлялись как моментальная реакция на происшествие: многие листки от события, описанного в них, отделяют всего несколько дней или недель. Можно проследить и прямую связь текстов: порой случаи, описанные в балладах, впоследствии попадали и в обширные книгикомпиляции или поучительные памфлеты. Случалось и обратное: сюжет баллады заимствовался из недавно опубликованной книги .

И, тем не менее, памфлеты-книги, повествующие о рождении чудовищ, начали издаваться в Англии со значительным запозданием относительно появления листков-однодневок. Первый памфлет по теме: «A most strange and true discourse of the wonderfull judgement of God» выходит в 1600 г., почти на сорок лет позже первой баллады21. С этого момента и до середины XVII в. было опубликовано одиннадцать памфлетов, главной темой которых являлось рождение на свет монстра, причем наиболее часто они появлялись в 1613–1617 гг., а затем – в 1642–1654 гг. Все извест

–  –  –

ные нам памфлеты принадлежат перу протестантов, обычно – священников, и связаны с обострением религиозной и политической полемики в стране, в то время как баллады и листки, не реагируя так заметно на обострения межконфессиональной борьбы, провоцируются тревожностью, связанной с общими социально-экономическими трудностями .

Напрашивается вопрос: не были ли площадные сообщения о новорожденных монстрах всего лишь прилежной хроникой реальных событий? Не объяснялось ли зарождение моды на баллады о чудовищах рождением деформированных младенцев? Однако, по всей видимости, появления уродца самого по себе было недостаточно, чтобы подтолкнуть размах рассказов и сообщений о нем. Косвенно на это указывает весьма выборочное использование патологических рождений площадной литературой. А. Бэйтс указывает, что более трети случаев уродств, о которых сообщается в литературе XVI–XVII вв., составляют сросшиеся телами близнецы, в то время как, согласно современной медицинской статистике, этот тип уродств встречается относительно редко в сравнении с другими видами деформаций плода22. С другой стороны, в годы после казни Карла I появилось несколько баллад о рождении безголовых младенцев – деформация, которая не была ни разу зафиксирована до 1642 г.23 Таким образом, не всякий уродливый младенец или поросенок оставлял по себе след в площадной литературе, а лишь тот, чей облик и время рождения в наибольшей степени отвечали тревогам и запросам современников. Площадной текст, как и любой другой, структурировал реальность в соответствии с представлениями автора и аудитории о значимом и пугающем .

В то же время, новорожденные чудовища в большинстве случаев не изобретались авторами баллад и памфлетов. Во-первых, ряд этих рождений и похорон умерших «монстров» можно проследить по церковноприходским книгам24. Во-вторых, на это косвенно указывает география мест чудовищных рождений. Часть чудовищ, о которых идет речь в площадной литературе, родилась внутри страны, а часть – за пределами Англии, но лишь в период первого острого интереса к теме с большим перевесом преобладают «отечественные» чудовища над зарубежными .

Наоборот, когда в 1630-е гг. тема перестает быть исключительно тревожной и приобретает некоторые черты развлекательной литературы, большинство листов и баллад о чудовищах – это истории заморских диковинных рождений, имевших место в Женеве, Нидерландах или Италии .

–  –  –

Что же касается рождений чудовищных существ внутри страны, то они разнесены по ее территории гораздо ровнее, чем, например, места возбуждения ведовских процессов. Монстров производили на свет в большей части графств Англии, как в торговых городах, так и в глухих местечках, и такого рода события лишь немногим чаще фиксируются в экономически и социально мобильных регионах востока и юга (Лондон и его окрестности, Плимут, Суссекс, Кент). Монстры рождались и на севере, в Нортумберленде, и в Ланкашире и в Йоркшире, а также в центральных и западных графствах. Рискну высказать предположение, что для баллады и площадного листка – но не для проповеди и памфлета – местная «привязка» имела меньше значения, чем сам факт появления монстра. Памфлеты и проповеди, как показала Джулия Кроуфорд, часто были завязаны на конфликты локального уровня, в них нередко отражался конфессиональный конфликт, общественное порицание аморального поведения отдельных его членов или желание местных властей совладать с бродяжничеством и появлением пришлых бедняков25. Площадная литература превращала рождение чудовища в историю «для всех», универсализируя ее основную посылку .

И эта посылка, как и спектр эмоций, которые она призвана была пробудить в читателях, не оставались неизменными в течение полутора веков. Общее направление эволюции отношения к монстрам в обществе указывалось еще в статье К. Парк и Л. Дастон, в рамках постулированного П. Берком отделения культуры образованной элиты от простонародной: «В ранние годы Реформации тенденция считать монстров чудесами – ужасными знаками Божьего гнева, зависящими целиком и полностью от Его воли – была почти универсальна. К концу семнадцатого века только наиболее простонародные виды литературы – баллады, площадные листы и случайные религиозные памфлеты относились к монстрам по-прежнему. Для образованных мирян, полных Бэконианского энтузиазма, а тем более для профессионального ученого 1700 года, ассоциация чудовищ с религией была лишь еще одним проявлением народного суеверия и невежества»26 .

В работе, посвященной анализу текстов о монстрах в английской литературе, Дж. Кроуфорд высказывает мнение, что в произведениях на эту тему ощутимо стремление протестантски настроенных авторов и издателей реформировать общественную мораль и способствовать закреплению в сознании читателей идей Реформации. Одновременно, по

–  –  –

мнению исследовательницы, эта литература проникнута мизогинистским настроением, которое просматривается как в личной греховности женщины-матери и ее вине в рождении монстра, так и в нападках авторов в первую очередь на женские пороки, особенно гордыню, болтливость и тщеславие, выражающееся в желании неумеренно наряжаться27 .

Но вдохновленное работами П. Берка представление о реформировании культуры низов всегда таило в себе опасность чрезмерно линейного подхода, при котором «низовая», площадная и массовая литература является малоподвижным и достаточно пассивным объектом изменений, в большей или меньшей степени принимающим навязанные «сверху» смыслы. Между тем, ни сами границы между площадной и ученой культурой не были непроницаемы, ни «низовая» культура не пребывала в неподвижности, как, на примере английского общества раннего Нового времени, показали работы А. Фокса, Б. Кэппа, Д. Кресси и других исследователей28. В частности, выводы этих авторов подтверждает и анализ площадной литературы, посвященной рождению чудовищных младенцев .

Когда мы обращаемся к ранней площадной литературе, то нелегко однозначно ответить на вопрос, что важнее для авторов баллады и площадного листка: дать предельно четкое и детальное описание удивительного новорожденного или подчеркнуть религиозный и моральный смысл его рождения. Внешний вид и смысл Божьего послания в глазах современников были тесно взаимосвязаны: отсутствие головы могло указывать на «обезглавленность» страны, раздираемой гражданской войной, складки кожи вокруг шеи осуждали моду на рюши и т.д. Однако часто – и именно в площадной литературе – детализация облика не несла в себе никакой дополнительной символической нагрузки .

Практически всегда лист или баллада сопровождались рисунком, и эти рисунки стремились к точности воспроизведения, хотя, как доказывает А. Бэйтс, и представляли обычно даже мертворожденных младенцев живыми и более взрослыми, чем на самом деле29. В этом отношении баллады о чудовищных рождениях стоят особняком во всем комплексе площадных баллад Англии, поскольку одни и те же гравюры к балладам и памфлетам обычно использовались многократно. Так, изображения одной и той же дамы или кавалера сопровождают различные любовные баллады, один и тот же кавалер может оказаться над текстом баллады о Crawford. 2005. С. 11-16 .

28 Cressy. 1997; Fox. 2000; Capp. 2003 .

29 Bates. 2005. С. 29-30 .

Н. В. Карначук. Новости о рождении чудовищ… 117 предсмертном наставлении отца сыну и над балладой о расставании влюбленных30. Чудовищные же младенцы изображались вполне индивидуально, и их вид соответствовал описанию, данному в тексте памфлета или в обширном прозаическом заголовке баллады. В этом смысле, безусловно, оправдано замечание Бэйтса о том, что чудовищные младенцы раннего Нового времени не являются аллегорией, в отличие от рас монстров, которыми средневековая мысль населяла отдаленные края земли, а подчеркнуто реалистичны и индивидуальны31 .

Столь же точным и откровенным является словесное описание чудовища, в котором указывается точное количество конечностей, ушей, глаз, ртов и т.д. и их расположение на теле, включая такие подробности, как вид половых органов (или их отсутствие), незаросшие отверстия в теле, вид кожи и волос. Эти описания придают площадному тексту вид точной и свежей информации, по всей видимости, востребованной покупателями, и это является в английской площадной литературе одной из старейших и наиболее характерных черт – она проявилась уже в листе-памфлете 1531 г. и все еще прослеживалась в балладах 1660-х годов .

При этом символическое значение деталей внешнего облика может получить трактовку в тексте, но может быть и полностью опущено. Четкая связь деталей физического облика и связанного с ними духовного поучения прослеживается без исключения во всех книгах-памфлетах, но присутствует менее чем в половине площадных листов 1560–1600 гг .

Баллада склонна рассматривать рождение урода как знак от Бога в целом, но детализацией не злоупотребляет, если какая-то гипертрофированная деталь специально не провоцирует определенную ассоциацию. Наиболее популярная из этих ассоциаций – складки кожи, напоминающие рюши или другие части модного костюма. В трех из известных нам площадных листах этого периода можно обнаружить сравнения такого рода32 .

Площадная баллада или листок стремились подчеркнуть достоверность события, поэтому всегда обеспечивали читателя сведениями о том, где произошло событие и кем были родители младенца. Наиболее детально баллада XVI века считала нужным указывать место: так, не всегда мы знаем имена родителей, но город или местечко, где младенец появился на свет, указано непременно. Далее, указывались причастные

–  –  –

к событиям лица: владелец хозяйства, если родилось удивительное животное, отец – его имя и род занятий – если родился ребенок. Имя матери встречается значительно реже, обычно она упоминалась после мужа, только как «жена имярек». В балладе 1656 г. о ребенке из Стони Стратфорда, несмотря на то, что мать его была незамужней, ее имя не сообщалось, зато назван отец, Ричард Сотерн, который успел исчезнуть из города до рождения ребенка33. Из десяти дошедших до нас баллад о рождении чудовищ с 1562 по 1602 год имя матери названо в трех, имя отца – в семи. В двух-трех случаях сообщалось о крещении родившегося живым «монстра» и о том, каким именем его нарекли. Это, в свою очередь, показывает, насколько пограничным был статус рожденного: в тексте памфлета или баллады он преимущественно называется monster, либо monstrous child, что не мешает рассматривать его одновременно и как человека, душа которого нуждается в спасении через крещение. Более того, в некоторых случаях он обретает черты обычного ребенка:

может быть указано, что, несмотря на уродство других частей тела, «у него веселое лицо», и что он уже научился есть кашу34. Чудовищная свинья точно так же остается свиньей – ест овощи, хлеб, траву и «прочее, что придется» и вполне здорова, несмотря на густую, как у барана, шерсть и когти на передних ногах35 .

Прозаический листок, а также прозаическое заглавие или послесловие к балладе кратко представляли факты, касающиеся рождения монстра, в балладе же, как правило, давался обширный эмоциональный комментарий к событию. В XVI в. этот комментарий был посвящен преимущественно изумлению, смешанному с трепетом перед неоспоримостью явленного во плоти знака Божьего неудовольствия. Нередко озвучивается мнение, что истории о новорожденных чудовищах являются признаком гендерной тревожности эпохи, олицетворяют для современников угрозу хаоса в социальной и гендерной иерархии и достаточно отчетливо направлены против женщин. Анализ площадной литературы заставляет с некоторой осторожностью относиться к утверждению, что тексты о рождении чудовищ несут выраженный мизогинистический смысл .

Как уже упоминалось, имя матери и ее роль в рождении чудовища как в площадных листках, так и в балладах, являются второстепенными деталями. Подразумевают ли эти тексты ее имплицитную вину: личную или как представительницы женского пола? И, если на то пошло, явля

–  –  –

ется ли знак Божий обличением прежде всего греха родителей или предназначен для исправления всего рода человеческого? Медицинские трактаты того времени признавали и допускали, наряду с естественными причинами, прегрешения родителей, прежде всего, в сексуальной сфере. Амбруаз Паре писал в середине 1570-х, в своем трактате «О монстрах и чудесах»: «Определенно, часто эти чудовищные и удивительные существа происходят от суда Бога, который дозволяет отцам и матерям производить на свет подобные мерзости из-за беспорядка, с которым они совершали соитие, как похотливые животные, ведомые своими аппетитами, без уважения ко времени или другим законам, установленным Богом или Природой»36. Книги-памфлеты также акцентировали виновность родителей: зачатие ребенка вне брака, инцест, даже «праздность» – бродяжничество родителей – могли быть поняты как причина гнева Господа37. Одновременно с личной греховностью родителей, объектом «послания» мог быть весь народ, например, англичане38 .

Однако площадные тексты дают несколько иную картину. Из 11 сохранившихся баллад и листков 1552-1602 гг. лишь в трех балладах можно обнаружить указания на виновность родителей, в двух случаях это грех матери. В одной из наиболее ранних баллад рождение монстра объясняется тем, что его родители состояли в браке с другими людьми, а монстра зачали, вступив в плотскую связь еще до того, как поженились между собой, хоть родился он уже в супружестве39. Автор баллады «The true fourme and shape of a monsterous Chyld whiche was borne in Stony Stratforde» упоминает, что сросшиеся телами девочки родились вне брака, но никак не комментирует этот факт, будучи всецело заинтересован профетическим значением появления на свет чудовищного младенца40. И лишь в третьем случае мы встречаем знакомый по другим видам текстов сюжет: Маргарет Мир, которая вела распутный образ жизни, родила внебрачного и, предсказуемо, чудовищного ребенка41 .

С другой стороны, в нескольких балладах поднималась тема греха родителей, но авторы не разделяли этой идеи. Так, автор баллады «The true discription of two monsterous Chyldren Borne at Herne in Kent», большую часть текста, повествующего о рождении сиамских близнецов, по

–  –  –

свящает рассуждению о том, что подобные знаки посылаются вовсе не для того, чтобы указать на скрытый грех родителей (как, насколько известно автору, полагают многие). Это знак для всех людей, ниспосланный для того, чтобы они не обольщались мирскими благами и не судили других, а молились, прося простить их грехи и изменяли к лучшему собственную жизнь. Свою точку зрения автор подкрепляет ссылками на евангелия от Луки и от Иоанна42. Автор другой баллады поддерживает это мнение, а тех, кто считает виновными родителей, сравнивает с фарисеями: «Но гордые, хвастливые фарисеи / Обличат родителей / И рассудят, с отвратительной злобой, / Что жизнь их нечиста. / Нет-нет, урок этот – нам всем, / Каждый день нарушающим закон / Быть может, в большей степени, чем чудища, / Которым Господь дал родиться»43. Даже заглавие этой баллады подчеркивает тот факт, что в данном случае монстр – «законнорожденный». В балладе о чудовищном младенце из Чичестера указано, что его родители, мясник Винсент и его жена, «оба честного и тихого поведения, у них были раньше дети естественных пропорций, а этот был выношен полное время»44. Судя по этому замечанию, автор баллады видит три возможных причины появления урода (не оспаривая того, что прежде всего это Божий знак): грех родителей, физическое отсутствие возможности иметь нормальных детей и проблемы во время беременности. Далее он указывает, что все эти три причины в данном случае не объясняют события, «не работают». Добавим, что четыре сохранившихся площадных текста того же периода о рождении «чудовищных» свиней полностью совпадают по структуре, эмоциональному тону и выводам с балладами о младенцах, но, естественно, никак не могут указывать на грехи родительницы .

Таким образом, площадные тексты признают теоретически возможность духовной вины родителей в порождении чудовища и то, что вера в это широко распространена, но сами не склонны отдавать этой версии предпочтение. Преимущественная виновность матери, женщины, в рождении монстра также не акцентирована. Сравнивая прохладное отношение площадной литературы к теме «греха родителей» с развернутыми описаниями этих грехов в памфлетах, нетрудно заметить, насколько сильно протестантское рвение меняет цвета в палитре, по которой мы судим об общественном мнении той эпохи .

42 The true discription of two monsterous Chyldren Borne at Herne in Kent… 43 The true discription of two monsterous children, lawfully begotten betwene George Steuens and Margerie his wyfe, and borne in the parish of Swanburne // A collection… С. 218 .

44 A discription of a monstrous Chyldey borne at Chychester in Sussex, the xxiiii .

daye of May // A collection… С. 201.Н. В. Карначук. Новости о рождении чудовищ… 121

Другой, предположительно антифеминистический аспект, обычно связывают с неоднократным осуждением Богом через появляющихся по Его воле чудовищ роскошной и модной одежды, прежде всего, кружевных рюшей. Однако здесь уместно напомнить, что рюши представляли собой деталь не только женского, но и мужского костюма эпохи, и лишь одна баллада раннего периода прямо связывает их с женским платьем: «И ты, о Англия, чей женский пол / Слишком часто ходит в рюшах…»45.

Одновременно другая баллада обвиняет в ношении рюшей оба пола и ополчается в равной степени на мужские и женские моды (сообщая, среди прочего, о рождении теленка с «рюшами» и «штанами» из складок кожи):

«…И в рюшах, так что зритель с трудом отличит на вид / Их от телят, их мода посрамлена. / Видя его (теленка – Н.К.) мы видим наши слишком широкие штаны / И избыток ткани там, где желанна естественная форма»46. Также встречаются и укоризны по поводу моды, обращенные исключительно к мужчинам. Описывая очередного монстра, автор подчеркивает: «Вдоль шеи его и плеч / Вились черные завитые пряди волос / Совсем как те локоны, что многие мужчины / Сейчас носят на головах47 .

Таким образом, и в ранней балладе отсутствует выраженный антиженский подтекст, более того, авторы явно предпочитают обличать грехи всех полов и возрастов без изъятия и всех призывают к отказу от греха: «Будь ты жадный богач, нуждающийся бедняк, / И молодой человек, и девица, и замужняя жена!»48. Не отрицая существовавшей напряженности в гендерной сфере, следует заметить, что английская площадная литература, как в балладах о монстрах, так и в других темах, не была склонна к мизогинии .

Следует отметить еще одну характерную деталь раннего площадного текста о чудовищах: в нем практически не отводилось места личной драме. Судьба и переживания ребенка, его родителей, принимавшей роды повитухи, соседей и свидетелей рождения не упоминались. Основной пафос этих текстов заключался в том, что рождение подобного существа является одним из последних знаков, свидетельствующих о гневе Господа и о его милости, поскольку он предупреждает людей и дает им шанс принести покаяние и изменить свой образ жизни к лучшему. «…и если мы не преминем так поступить / И совершенно раскаяться / Он, без сомненья, нас утешит / И души наши успокоит»49 .

The true Discripcion of a Childe with Ruffes… // A collection… С. 245 .

–  –  –

Ни один известный нам текст не рассматривает рождение чудовищного младенца как знак неизбежности небесной кары. Одновременно с попыткой вселить тревогу – а в текстах часто повторяются слова

dread, fear, God’s wrath, – присутствует и менее гнетущая интонация:

удивление перед чудесами господними, обилие производных от marvel, wonder, strange .

При большом сходстве основных мотивов, в некоторых балладах отчетливо слышны индивидуальные авторские интонации. Анонимный автор баллады «A meruaylous straunge deformed Swyne», обыгрывая тот факт, что свинья поросла густой овечьей шерстью, вновь и вновь обращается к метафоре «волки в овечьей шкуре», сперва обвиняя человечество в неискреннем, показном уважении к слову божьему, а потом переходя на вполне светскую почву. Он обличает изменников и предателей страны и королевы, на вид чистых, как агнцы, но черных душой50. Хотя в других балладах мы не найдем столь явно озвученных прогосударственных мотивов, но, безусловно, авторы ранней площадной баллады весьма широко понимали сферу моральных улучшений, к которой взывало рождение чудовищного младенца. Покаяние, отказ от стяжательства, любовь к ближнему, познание слова Божия, возвращение от праздности к труду, верность монарху, переход от роскоши и модных аксессуаров к скромной одежде, воздержанность на язык – вот неполный перечень того, чего требовали ранние площадные тексты от читателей .

Тон площадных листков и баллад XVI века о рождении чудовищ всегда оставался серьезным. Даже менее профетические, но и сходные по многим признакам с балладами о монстрах, описания чудовищных рыб (обычно, видимо, китов), изловленных в море и доставленных в Англию, хоть и призывали не столько к покаянию, сколько к изумлению чудесами Божьими, описывая гигантские челюсти и брюхо, все же никогда не превращались в шутливые. Чудеса и чудовища принадлежали Богу, сакральность этой темы ясно ощущалась на протяжении всего XVI века .

В полном соответствии с этой серьезностью, в указанный период еще очень слабо заметна тенденция превращать монстров в центральных лиц платных шоу, какими они стали ко второй половине XVII в. – и удивляли заезжих иностранцев в качестве английской национальной особенности51.

Но первые шаги в этом направлении уже были сделаны:

чудовищные рыбы и свиньи специально привозились на рынки и в большие города, чтобы стать поучительным и, без сомнения, развлекаA mervaylous strange deformed swine // A collection… С. 186-188 .

–  –  –

тельным зрелищем52. Единственный из известных нам текстов указывает на то, что и чудовищный ребенок стал объектом показа. «Ребенок с рюшами» из Сэррея, девочка, как сообщалось в прозаическом послесловии к балладе, была живой и здоровой в десятинедельном возрасте, и ее можно было увидеть Саутуорке53 .

В более поздних площадных текстах о рождении чудовищ, редко, но регулярно появлявшихся в 1610–1630 гг., начинают происходить существенные изменения. Эти тексты уже ощутимо связаны с книгамипамфлетами, которые также начинают появляться в указанный период, и заимствуют из них некоторые, ранее не проявлявшиеся черты. В большинстве своем они посвящены новостям о рождениях монстров за пределами страны и уже не претендуют на точность и истинность сообщаемых фактов: из них исчезает обязательное указание места действия, а если оно названо, при перепечатывании баллады может случайно измениться. Так, в 1609–1628 гг. в разных издательских домах несколько раз переиздается баллада о рождении двухголового монстра в Женеве – или Иене54. Имена родителей чудовища также перестают встречаться, уступая место социальным маркерам: «жена богатого купца» «дитя богатых родителей» .

Внешний вид монстра по-прежнему вызывает живейший интерес, однако порой приобретает тот же аллегорически-неправдоподобный вид, какой свойственен книгам-памфлетам на сходную тему. Ребенок, рожденный женевской гордой купчихой, появился на свет не только с двумя головами, но в одной руке держал зеркало, как обличение тщеславия своей матери, в другой – розгу, памятку об ожидающем ее наказании, на шее у чудовища оказались рюши, а на ногах – туфли с модными розетками55 .

В этих текстах проявляется вся риторика проповеди или книги-памфлета о женских грехах, ранее отсутствовавшая, причем именно женщин призывают к покаянию: «Английские изящные, прекрасные дамы, / Взгляните на падение гордыни. / Распутницы, оставьте грех / Пусть Бог станет вам поводырем56. Авторы площадной баллады в поисках сюжетов, обращаются к памфлетам и широко заимствуют оттуда, как видим, не только сюжеты, но и морально-религиозные обвинительные установки. ВозможA Moste true and marveilous straunge wonder, the lyke hath seldom ben seene, of. XVII. Monstrous fishes, taken in Suffolke, at Downham bridge… 53 The true Discripcion of a Childe with Ruffes… // A collection… С. 245 .

54 Prides fall: or a warning to all English women by a example of the strang monster,

–  –  –

но, и рост напряжения в стране в годы правления первых Стюартов сыграл свою роль в изменении духовного климата, уменьшив его толерантность к предполагаемым нарушениям гендерной иерархии, склонив его к жестким моральным нормам, предлагаемым пресвитерианами .

Параллельно с рядом обличительных баллад возникает другой ряд, где, напротив, тема рождения чудовища оказалась в сильной мере «снижена», из сакральной превращаясь в анекдотическую. Площадные тексты, повествующие о чудовище, начали приобретать в одних случаях черты шутливой баллады, в других – практически рекламного проспекта, и в обоих вариантах осознание живущего среди людей монстра как знака от Бога заметно ослаблялось. Таков целый ряд баллад на английском языке или латыни, посвященный «гастролям» в Англии сиамских близнецов из Италии. Речь шла о братьях, сросшихся на уровне груди, причем один из них, Лазарус Колоредо, развивался нормально, второй, Иоанн Батист, задержался в развитии на младенческом уровне57. Лазарус Колоредо, до того, как появиться в Англии, зарабатывал на жизнь, демонстрируя себя и брата в Италии, Германии и Нидерландах. В Англии он произвел большой фурор, получил официальное разрешение на свои выступления, предстал перед королем, а потом еще несколько лет гастролировал по городам страны. Есть предположение, что баллады о себе он писал (или заказывал написать) сам, чтобы расширять круг посетителей58. Это предположение звучит довольно убедительно, поскольку баллады о братьях Колоредо явно отличаются от других английских баллад о чудовищах .

Характерно, что даже слово «чудовище» в них отсутствует, замененное на «диво» (wonder). В этих текстах нет ни малейшего намека на то, что сросшиеся близнецы являются неким знаком или символом, абсолютно отсутствуют попытки морализаторства. Содержание баллад сводится к подробному описанию «божьего чуда», причем тон его дружелюбен, Лазарус назван «джентльменом» и «приятным человеком». И, разумеется, баллады извещают о том, что диво находится в Англии, в Лондоне, и призывает поглядеть на него.

«Монстр» XVI века в этих текстах уже превращается в удивительный на вид, но вполне «земной» объект любопытства:

баллады дают ответы на вопросы о том, как ест второй, малый близнец, чувствует ли он боль, вместе ли болеют братья?

Однако, не одни только баллады о братьях Колоредо десакрализируют человека-монстра, несколько других площадных текстов также выказывают эту особенность периода 1610-1630 гг. К примеру, баллада 57 Historia AEnigmatica de gemellis Genoe connatis...; The two inseparable brothers… Bates. 2005. С. 150 .

Н. В. Карначук. Новости о рождении чудовищ… 125 «A monstrous shape, or a shapeless monster»59, единственная сохранившаяся из пяти различных баллад, посвященных одному и тому же сюжету

– приезду в Англию из Нидерландов «монстра» с телом женщины и головой свиньи, несмотря на пугающее название, написана в легком, шутливом тоне. Основу ее составляет веселое перечисление достоинств девицы: стройная фигура, лилейные руки, приятные манеры, а также богатое приданое в виде денег, скота и полей – и сожаление, что она все еще не нашла себе жениха: ведь вместо лица у нее свиная морда .

Таким образом, площадная литература в первой трети XVII в. значительно лишается прежнего, серьезного и душеспасительного тона, теперь читателя привлекает не столько скрытое послание небес, сколько диковинка сама по себе, и это настроение подчеркивается тем, что чудовища теперь не рождаются по соседству, они прибывают в страну во взрослом виде из далеких мест. В лексическом плане характерной новинкой является многократное употребление слова «восхищение»

(admiration), отсутствовавшего в ранних балладах на эту тему. Новое отношение авторов (и, вероятно, покупателей) площадных текстов к чудовищам представляет собой скорее смесь изумления и восхищения, чем страха и раздумья о собственных моральных недостатках. Неслучайно именно в этот период демонстрация уродов становится неизменным атрибутом рынков и ярмарок, включая знаменитую Варфоломеевскую ярмарку .

Интересно отметить, что, перейдя черту, отделяющую серьезную тему от смеховой, сама форма баллады о чудовище становится шаблоном, который годен для шутовских и сатирических произведений. Так, в 1643 г., в разгар гражданской войны, была отпечатана промонархическая баллада «A strange Sight to be seen at Westminster»60. Она построена по всем законам жанра: называет место события, указывает на то, что подобного чудовища еще не видано было в Англии, подробно описывает рожденного монстра: безголового, однако с рогами, множеством ушей, ртов и рук, в которых оно сжимает пики и мушкеты. Существо полно злобы и пороков, не боится ничего на свете, кроме кавалеров, прожило уже три года и является порождением Дьявола, своего отца и Сити, вскормившего его. Автор приглашает всех посмотреть на это диво, потому что «оно уж еле дышит и, того гляди, скоро помрет». В данном случае мы видим, как политическая сатира использует сюжет о рождении чудовища как обертку, легко распознаваемую читателем .

A Pepysian Garland. 1922. С. 451-454 .

60 A strange Sight to be seen at Westminster… К Юбилею Как известно, в период с 1648 по 1653 год издание баллад было запрещено, наравне с театральными представлениями и прочими видами увеселений, а возобновившийся во второй половине 1650-х гг. поток площадной литературы отличает все более сильное дистанцирование авторов баллад от той аудитории, для которой они сочиняли. Баллада все в меньшей степени является попыткой автора разделить свои взгляды с читателем, и все заметнее стремится развлекать и поучать менее образованных и обеспеченных соотечественников .

Во многом рассказ о чудовищах сохраняет видимость прежней канвы: сообщает о месте рождения младенца, его родителях (теперь имя матери упоминается столь же часто, как имя отца), описывает внешний вид младенца и призывает читателя избегать грехов и чистосердечно раскаиваться. Но внутренние метаморфозы текста обширны. Так, практически во всех балладах о чудовищах 1660-90 гг. значительное место занимает описание переживаний тех, кто присутствовал при событии: родителей, повитух, соседей. Баллада «Natures Wonder?» (1664) сообщает: «Все женщины были испуганы / При таком устрашающем зрелище / Также и повитуха была в смятении / Когда оно появилось на свет. / Но больше всех слабая мать / В ее горестной боли / Долго не могла вымолвить ни слова / Так она скорбела. / Два дня и две ночи прожил монстр / В ужасных страданиях. / Родители печалились и горевали / И соседи приходили посмотреть»61. Далее в этой же балладе указывается, что ребенок был анатомирован хирургом, а после забальзамирован и выставлен для показа в Лондоне, причем и в родительском доме, и позже, многочисленные посетители хотели увидеть его за деньги и в первый же день его отец, бедный человек, получил 20 фунтов от «достопочтенных персон». Переходя в разряд удивительных, но персонализированных и «частных» казусов, рождение монстра перестает, по сути, быть общезначимым событием .

Чувствительная история, сочетающаяся со ставшей привычной демонстративностью, доминирует в новом стиле сочинения баллады о рождении чудовища. Обязательное же – и столь животрепещущие в конце XVI в. – стремление разгадать суть явленного Богом знака – низведено до достаточно краткого и обтекаемого призыва к покаянию. Авторы баллад не пытаются указывать на наиболее отвратительные, с их точки зрения, грехи, требующие срочного исправления: тщеславие, праздность, измена, равнодушие к духовному поучению, что было свойственно ранней площадной балладе. Это еще раз показывает, что баллада конца XVII в.

– действительный результат «реформы нравов»:

61 Natures Wonder? // University of Glasgow Library .

Н. В. Карначук. Новости о рождении чудовищ… 127 она не является актуальной и тревожной темой для самих авторов, но создается профессионалами на потребу низшим социальным стратам общества и сознательно наполняется смыслами, которые образованная элита не разделяет, но считает подходящими для данного случая .

БИБЛИОГРАФИЯ

Источники A collection of seventy-nine black-letter ballads and broadsides printed in the reign of Queen Elizabeth, between the years 1559 and 1597, comp. by Joseph Lilly. L.: Chiswick Press. 1867. – 319 с .

Historia AEnigmatica de gemellis Genoe connatis // Коллекция Британского музея, [Электр. ресурс] http://www.britishmuseum.org/research/collection_online/collection_ object_details.aspx?objectId=3052293&partId=1&searchText=1862,1009.239&page=1 .

Machin H. The diary of Henry Machyn. L.: J.B Nichols & Son, 1848. 464 p. Электр. ресурс:

British History Online - http://www.british-history.ac.uk/source.aspx?pubid=324 .

A Moste true and marveilous straunge wonder, the lyke hath seldom ben seene, of XVII .

Monstrous fishes, taken in Suffolke, at Downham brydge // Huntington Library Britwell 18306 •32270 [Электр. ресурс] http://ebba.english.ucsb.edu/ballad/32270/image .

Natures Wonder? // University of Glasgow Library Euing 237 • 31785 [Электр. ресурс] http://ebba.english.ucsb.edu/ballad/31785/image .

A Pepysian Garland. Black-letter broadside ballads of the years 1595-1639 / Еd. by Hyder E. Rollins. Cambridge: Harvard University Press. 1922. – 475 с .

The Shirburn ballads, 1585–1616. Ed. by A. Clark. Oxford: Clarendon Press, 1907. 380 с .

Stow John. The Annales of England. L. 1592 .

Strange newes out of Kent, of a monstrous and misshapen child, borne in Olde sandwitch, upon the 10. of Julie, last, the like (for strangenes) hath never beene seene. L.: T.C. for W. Barley. 1609. – 54 c .

A strange Sight to be seen at Westminster // Huntington Library Miscellaneous 123914 • 32196. [Электр. ресурс] http://ebba.english.ucsb.edu/ballad/32196/image .

A transcript of the Registers of the Company of Stationers of London, 1554-1640. Vol. 1 .

Еd. by Edward Arber. L., 1875. – 596 с .

The true fourme and shape of a monsterous Chyld whiche was borne in Stony Stratforde, in North Hamptonshire // Huntington Library Britwell 18293 • 32225. [Электр. ресурс] http://ebba.english.ucsb.edu/ballad/32225/image .

The true discription of two monsterous Chyldren Borne at Herne in Kent. The. xxvii. daie of Auguste In the yere our of Lorde // Huntington Library Britwell 18316 • 32404 [Электр. ресурс] http://ebba.english.ucsb.edu/ballad/32404/image .

The two inseparable brothers / OR / A true and strange description of a Gentleman (an Italian / by birth) about seventeene yeeres of age, who hath an imperfect (yet living) / Brother, growing out of his side // http://ebba.english.ucsb.edu/ballad/30865/citation .

Литература Andersson С. Popular imagery in German Reformation broadsheets // Printing and culture in the Renaissance / Ed. by G.P. Tyson and S.S. Wygonheim. Newark: University of Delaware Press. 1986. – C. 120-150 .

К Юбилею Block John Freedman. Foreword // The Ashgate research companion to monsters and the monstrous. Ed. by Asa Simon Mittman and Peter J. Dendale. Ashgate Publishing Limited. 2012. – C. XXV-XXXIX .

Bates A.W. Emblematic monsters. Unnatural conceptions and deformed births in Early Modern Europe. Amsterdam, N.Y.: Rodopi. 2005. – 323 с .

Brammall Kathryn M. Monstrous Metamorphosis: Nature, Morality and the Rhetoric of Monstrosity in Tudor England // Sixteenth Century Journal. Vol. 27. № 1. 1996. C. 3-21 .

Capp B. When Gossips Meet: Women, Family, and Neighbourhood in Early Modern England. Oxford: Oxford University Press. 2003. – 408 p .

Cheng, Sandra. The Cult of the Monstrous: Caricature, Physiognomy, and Monsters in Early Modern Italy // Preternature: Critical and Historical Studies on the Preternatural .

2012. Vol. 1. No. 2. – C. 197-231 .

Crawford, Julie. Marvelous Protestantism. Monstrous births in Post-Reformation England .

Baltimore: The Johns Hopkins University Press. 2005. – 270 c .

Cressy D. Birth, Marriage, and Death: Ritual, Religion, and the Life Cycle in Tudor and Stuart England. Oxford: Oxford University Press. 1997. – 664 p .

Fox, Adam. Oral and literate culture in England, 1500–1700. Oxford: Oxford University Press, 2000. 497 с .

Marvels, Monsters, and Miracles: Studies in the Medieval and Early Modern Imaginations / Ed. by Timothy S. Jones and David A. Sprunger. Western Michigan Univ. 2002. 306 c .

Niccoli, Ottavia. Prophecy and people in Renaissanse Italy. Transl. from Italian Lydia G .

Cochraine. Princeton: Princeton University Press, 1990. 208 c .

Park, Katharine and Daston, Lorraine J. The study of monsters in sixteenth- and seventeenth-century France and England // Past & Present, No. 92. 1981. C. 20-54 .

Purkiss, Diane. Literature, Gender and Politics during the English Civil War. Cambridge:

Cambridge University Press. 2005. 300 c .

Semonin, Paul. Monsters in the Marketplace: The Exhibition of Human Oddities in early Modern England // Freakery: general Spectacles of the extraordinary Body / Ed. by Rosemarie Garland Thompson. N.Y.: N.Y. Press. 1996. С. 69-81 .

Wilson, Dudley. Signs and Portents: Monstrous Births from the Middle Ages to the Enlightenment. N.Y.: Routledge. 1993. 232 c .

Williams Wes. Monsters and their meanings in Early Modern culture. Mighty magic. Oxford: Oxford University Press. 2011. 345 c .

Wurzbach, Natasha. The rise of the English street ballad, 1550–1650. Cambridge: Cambridge University Press. 1990. 372 c .

Алябьева Л. Литературная профессия в Англии в XVI–XIX веках. М.: Новое литературное обозрение. 2004. 400 с .

Бергер Е. «Нехорошо, что монстры живут среди нас» (Амбруаз Паре о причинах врождённых аномалий) // Средние века. 2004. № 65. С. 147-165 .

Карначук Н.В. «Штаны и рюши» или Что может рассказать символика костюма о гендерной напряженности в семье и социуме Англии конца XVI – начала XVII вв. // Адам & Ева. М.. 2006. C. 141-160 .

Карначук Н.В. Площадная английская баллада XVI–XVII вв.. Текст как исторический источник // Диалог со временем. 2012. № 45. С. 237-250 .

Карначук Наталия Викторовна, кандидат исторических наук, доцент кафедры английской филологии Томского государственного ун-та; karnach2005@yandex.ru .

О. Н. МУХИН

ЦАРЬ-РЕФОРМАТОР И ЕГО «НЕПОТРЕБНЫЙ СЫН»

ПРОБЛЕМА ОТЦОВ И ДЕТЕЙ В МОНАРШИХ СЕМЬЯХ

РАННЕГО НОВОГО ВРЕМЕНИ

В статье рассматривается конфликт Петра I и царевича Алексея. Использование междисциплинарных технологий и активное привлечение историко-сравнительного материала позволяют автору уточнить представления о причинах и степени нетипичности этого конфликта, анализируемого в контексте переходных процессов, протекавших в раннее Новое время в сфере представлений о семье и детстве .

Ключевые слова: Пётр I, история детства, раннее Новое время, историческая психология, междисциплинарный подход .

Гибель царевича Алексея, старшего сына Петра I, произвела огромное впечатление на современников и продолжает будоражить воображение россиян уже триста лет, являясь одним из основных поводов для обвинений первого императора в жестокости (недаром клеймо отцеубийц несут еще двое правителей, вместе с Петром составляющих типологическую триаду ошельмованных тиранов – Иван Грозный и Иосиф Сталин). Однако, при всем трагизме этой истории, она, как и многие другие факты биографии Петра, окрашена в преувеличенно эмоциональные тона, мешающие ее верной оценке. Попробуем критически присмотреться к конфликту царя-реформатора и его «непотребного сына» в контексте проблемы взаимоотношения отцов и детей в монарших семьях раннего Нового времени .

Алексей, родившийся 18 февраля 1690 г., был первым из трех детей Петра от Евдокии Фёдоровны (урожденной Лопухиной) (помимо него царица родила еще двух сыновей – Александра и Павла, но оба умерли в младенчестве). Отец исполнил все положенные ритуалы в связи с рождением сына: 19 февраля вместе с братом Иваном совершил торжественный выход к молебствию в Успенский собор, после чего принимал поздравления патриарха и духовенства; затем угощал в Передней палате дворца думных и ближних людей фряжским вином, а московское дворянство, стрелецких полковников, дьяков и гостей – водкой. По традиции были объявлены пожалования в бояре дяде Петра, ближнему стольнику Мартемьяну Кирилловичу Нарышкину, и дяде Евдокии окольничему Петру Меньшому Абрамовичу Лопухину1 .

Богословский. 2005. С. 84 .

К Юбилею Однако М.М. Богословский, на основании дневника П. Гордона, делает вывод, что «рождение сына было для семнадцатилетнего Петра событием безразличным, совсем его не захватившим», так как вечером того же дня он вызвал к себе генерала, пробывшего с царем всю ночь, а на другой день уехал из Москвы на обед к Л .

К. Нарышкину в Фили, откуда вернулся только 21 февраля2. Правда, насколько нам известно, поначалу отец относился к первенцу достаточно тепло и не отказывался от исполнения положенных обязанностей. Так, 17 марта следующего 1691 г. было отпраздновано обычным порядком тезоименитство царевича; государи-соправители Пётр и Иван Алексеевичи были у обедни в Алексеевском монастыре, а затем в Передней палате происходило пожалование поздравителей3. По возвращении из-за границы в 1698 г .

Пётр, не желавший видеть жену, заехал взглянуть на сына, и только после этого отправился к своей любовнице Анне Монс4 .

Понять, насколько нетипично поступал молодой царь во всех случаях, которые можно расценить как проявления безразличия, сложно. Конечно, Алексей Михайлович не уезжал из столицы в первые дни после рождения Петра, но у него вообще было меньше интересов вне стен Кремля, чем у неугомонного сына. Неизвестно, сколько времени ежедневно тратил на сына Тишайший, и какое место занимали его занятия с детьми в ряду обязанностей правителя5. Стиль отношений обитателей Кремля, далекий от семейной идиллии в современном понимании, охарактеризовал И.Е. Забелин: «...если даже государь посылал кого-либо к царице и к детям спросить о здоровье или “для какого иного дела”, то и в таком случае посланные, по словам Котошихина, “обсылались чрез боярынь, а сами не ходили без обсылки”. То же самое наблюдалось и со стороны царицы»6. В дальнейшем Пётр особо не вникал в нюансы воспи

–  –  –

Там же. С. 105 .

4 Корб. Дневник путешествия в Московское государство… С. 87 .

5 В нашем распоряжении есть лишь сообщения о привлечении Тишайшим маленького сына к представительским функциям. Пётр постоянно упоминается в числе лиц царской семьи, отправлявшихся в походы по монастырям и храмам в Москве и за городом и в подмосковные резиденции (Воробьево, Измайлово, Преображенское, Коломенское). Первое упоминание относится к октябрю 1673 г., когда Алексей Михайлович с семьей отправился к Троице (Богословский. 2005. С. 19). Цели таких выездов были как религиозные, так и «потешные». Еще одна из форм церемониала: в ходе празднования своих именин в 1675 г. царевич сам благодарил боярина Б.М. Хитрово за присланные от отца яства: «и государь царевич жаловал за то боярина и оружничего Богдана Матвеевича водкою и подачами с кубки и с чарки» (Там же. С. 25) .

6 Забелин. 1990. С. 325-326. Г.К. Котошихин, посвятивший одну из глав своего сочинения рождению царских детей, описывает лишь парадную сторону этого соО. Н. Мухин. Царь-реформатор и его «непотребный сын»… 131 тания сына. Однако он старался назначить ему «передовых» учителей (сначала М. Нейгебауера, затем барона Гюйссена), стремился привлекать его к царской (по его собственным понятиям) деятельности, устроил престижный и политически выгодный брак. Вряд ли большинство европейских монархов того времени, как и предшественники Петра на российском престоле, уделяли своим отпрыскам больше внимания. Не стоит оценивать родительские качества царя-реформатора с современной точки зрения: Н.Л. Пушкарева отмечает, что на Руси XVI–XVII вв. представления о воспитании отцами сыновей предполагали изрядную строгость (особенно это проявляется в «Домострое»). Иные идеи появляются в это время в церковно-учительной литературе в связи с темой материнского воспитания и его методов: матери бить детей не полагалось. Исследовательница иллюстрирует это гендерное различие поговоркой: «Дети балуются от маткиного блинца, а разумнеют от батькиного дубца»7. По словам Е.В. Анисимова, Пётр исходил из тогдашней педагогической концепции принуждения – назначил сыну содержание, определил воспитателей и учителей, утвердил программу обучения и занялся своими делами, думая, что, в случае чего, страх наказания поправит дело8 .

Где же берет начало разлад? В историографии сложилось устойчивое представление о «дурном влиянии», оказываемом на Алексея его матерью, настраивавшей его против отца, либо сознательно, из-за неприятия его нововведений9, либо неосознанно, испытывая и выказывая неприязнь к иноземцам, отвлекавшим Петра от семейных обязанностей (и в том числе к его любовнице Анне Монс)10 .

Так или иначе, разлад между родителями, окончившийся изгнанием матери в монастырь, не мог не подействовать отрицательно на детскую психику. Психологический аспект проблемы выразил Н.И.

Павленко:

«Ребенок рос под противоположными влияниями, в нем постепенно формировалось стремление угодить обоим родителям, отчего в его характере возникали такие пороки, как лживость, лицемерие, двуличие»11. Этот выбытия, обставленного большим количеством публичных церемоний (Котошихин. О России в царствование Алексея Михайловича. С. 25) .

7 Пушкарева. 1997. С. 75. Между прочим, сам Пётр в своем ультиматуме сыну вспоминал, что неоднократно бивал его (См.: Павленко. 2008. С. 67) .

8 Анисимов. 1989. С. 440 .

9 См., например: Устрялов. 1859. С. 11. Правда, М.П. Погодин возражал, что

–  –  –

вод вполне согласуется с положениями психологической науки. По словам Э. Эриксона, детское супер-эго, которое бывает очень безжалостно, может развить глубокие регрессии и стойкие обиды при наблюдении несоответствия поведения родителей выдвигаемым ими самими нормам .

Это порождает ненависть к таким родителям, подозрительность и способность изворачиваться12. В данном случае проблема еще сложнее:

Алексей в раннем детстве не мог, конечно, решить для себя, кто из родителей прав, однако сама нездоровая атмосфера, порожденная конфликтом между двумя самыми близкими для него людьми, не могла не деформировать психику ребенка, заставляя его пытаться соответствовать двум разным «правдам». Со временем царевич стал все более отдаляться от отца, делая выбор в пользу матери. Этому способствовали разные факторы. Попробуем разобраться, какие именно .

Наблюдатели отмечали в царевиче наличие вполне перспективных задатков13. Не стоит утверждать, что эти два человека – отец и сын – были абсолютно разными людьми. Скорее можно сказать, что Алексей – это Пётр со знаком «минус». Очень многие штрихи в образе жизни и поведении царевича напоминают облик его великого отца. Алексей рос без отцовского присмотра, при матери (до девяти лет), заброшенной мужем, занятым играми, делами и любовницами, в атмосфере неприязни к деятельности Петра. Не лишенный природного ума, он, однако, не перенял отцовской неуемной жажды действий. Несмотря на «правильность» воспитания, круг общения Алексея напоминает «антихристовы сборища»

Петра – члены «компании» царевича имели далеко не православные прозвища «Ад», «Сатана», «Молох»14. Одним из главных пороков Алексея и его окружения являлось пьянство, свойственное и царю-реформатору .

Отец помимо воли сына женил его, руководствуясь собственными соображениями – то же самое когда-то произошло и с Петром. Имея жену, принцессу Вольфенбюттельскую, Алексей завел любовницу – крепостную «девку» своего учителя Н. Вяземского Ефросинью. Несмотря на все своеобразие личности Петра при таком сопоставлении напрашивается вывод о некоей преемственности15. То есть, при всех проблемах во взаимоотношениях, отец оставался, скорей всего на бессознательном уровне, образцом для царевича (сходный набор качеств можно обнаружить и у

–  –  –

См.: Бруин. Путешествия в Московию. С. 94; Шотландец в России… С. 223 .

14 Буганов. 1989. С. 151 .

15 Царевич сам указывал на сходство ситуации в последнем случае: «Ведайте себе, что я на ней (Ефросинье. – О.М.) женюсь: ведь-де и батюшка таковым же образом учинил» (Погодин. 1996. С. 451) .

О. Н. Мухин. Царь-реформатор и его «непотребный сын»… 133 последующих российских монархов мужского пола – Петра II и Петра III, причем именно в «ухудшенной» версии царевича Алексея) .

Нельзя утверждать и то, что Алексей Петрович испытывал однозначное отвращение ко всему западному – недаром он предпочел бежать от отца в Европу. Если оторваться от сугубо официальной «пропетровской» позиции, наиболее адекватной кажется характеристика царевича, данная С.М. Соловьевым, называвшим его «образованным, передовым русским человеком XVII века», то есть более похожим не на отца, но на деда Алексея Михайловича или дядю Фёдора Алексеевича .

Таким образом, «отец опередил сына!»16 .

И действительно, царевич Алексей просто был типичным представителем русской традиции (в ее «изводе» конца XVII в., испытавшем значительное западное влияние, опосредованное малороссами), а отсутствовавшие у него черты даются только отдельным личностям, потому и называемым великими. Конечно, стоит учитывать и явственные различия в темпераменте между с очевидностью холерико-сангвиническим типом Петра и холерико-меланхолическим17 Алексея .

Судя по всему, по крайней мере до 1713 г. отношения между отцом и сыном были вполне нормальными18. Все это время Алексей Петрович выполнял, вполне сносно, хотя и не без нареканий, ответственные поручения: руководство подготовкой Москвы к обороне от шведов, заготовка припасов для войска или набор рекрутов. Пётр, заставляя сына заниматься делами, фактически следовал принятым в традиционном обществе представлениям о формах воспитания детей, согласно которым их следовало помещать в пространство практической деятельности за пределами родного дома. Сочетание такого обучения с домашним или школьным «интеллектуальным» образованием отражало переходный характер эпохи в восприятии детства. Ф. Арьес отмечал, что в XVII в., параллельно со все более возраставшей ролью школ, обучение в людях «не стояло на месте и совершенствовалось»19, уйдет же со сцены эта практика к концу XVIII в .

(по крайней мере для зажиточных слоев)20 .

–  –  –

Интересно, что А.П. Чехов характеризовал как холерико-меланхоликов «девяносто девять процентов славянофилов». По его язвительному замечанию, к такому типу относятся «непризнанный поэт, непризнанный pater patriae (Отец Отечества), непризнанный Юпитер и Демосфен... и т. д. Рогатый муж. Вообще всякий крикливый, но не сильный» (Чехов. Темпераменты (по последним выводам науки)) .

18 На это указывает М.П. Погодин (Погодин. 1996. С. 426) .

19 Арьес. 1999. С. 380 .

20 Там же. С. 404 .

К Юбилею Царевич, судя по всему, тяготился этой нагрузкой, что понятно: царским отпрыскам ранее опыт, навязываемый Петром своему наследнику, не был свойственен. В Европе практический подход в обучении (в сочетании с «книжным») в раннее Новое время ценился и в монарших семьях, однако петровская версия носила отпечаток оригинальности. Имея привычку вникать во все сферы государственной и военной деятельности, снизу до верху, он и от сына требовал пока наработки не столько навыков монарха, сколько администратора. Примерно в том же возрасте, в котором Алексей Петрович исполнял обязанности интенданта, Людовик XIV, согласно замыслам Мазарини, ежедневно выслушивал доклады государственных секретарей первому министру, присутствовал на заседаниях Государственного совета, а в последние годы жизни кардинала даже председательствовал на них21. Но, хотя и в авторской трактовке, Пётр все же следовал магистральной тенденции того времени .

Д.И. Мамычева отмечает, что в это время «проективная ценность детства, осознание его не только в качестве настоящего, но, прежде всего, будущего, задает направленность социальных проектов, основной смысл которых сводится к стремлению целенаправленно формировать наиболее востребованные для общества качества и способности. Вышеуказанная позиция получает воплощение в моделях воспитания, где определяющей становится идея создания организованного, подконтрольного, топологически обособленного пространства. По всей видимости, этим отчасти прагматическим подходом объясняется отмечаемое исследователями стремление свести к минимуму возможность для детей быть предоставленным самим себе…»22. В случае царевича Алексея следует сделать лишь одну поправку: отец воспитывал в нем качества и способности, важные лично для него (хотя, как и в отношении самого себя, он воспринимал их как необходимые в первую очередь для служения Отечеству) .

Подтверждением того, что царь видел Алексея своим преемником, является факт женитьбы последнего в 1711 г. на принцессе ВольфенБлюш. С. 157. Конечно, следует учитывать различие ситуаций: Алексей взрослел при правящем отце, тогда как Людовик сам был монархом .

22 Мамычева. 2013. С. 94. Здесь отразились общие процессы трансформации новоевропейского мировоззрения – утверждение представлений о господстве разума над природой. Особая роль в этой доктрине отводилась монархам, призванным упорядочивать политическое, социальное, экономическое и культурное пространство (Раев. 1990. С. 38-40). В случае Петра такие установки должны были привести, и привели, к взрывному эффекту, будучи помножены на гиперактивный темперамент, а также на и без того чрезвычайную роль монарха в российском обществе. Стремясь утвердиться в качестве Учителя своего народа (см.: Мухин. 2012), царь-реформатор не мог не оказывать жесткое регулятивное давление и на собственного сына .

О. Н. Мухин. Царь-реформатор и его «непотребный сын»… 135 бюттельской, родственнице германского императора23. Гневное письмо, в котором Пётр угрожает сыну лишением прав на престол и перечисляет все его проступки24, было передано царевичу вскоре после рождения у него сына, Петра Алексеевича и за день до появления на свет цесаревича Петра Петровича (т.е. осенью 1715 г.), причем М.П. Погодин считает, что письмо было написано задним числом и на самом деле являлась реакцией на появление царского внука25 .

Создается впечатление (и на это обращали внимание ряд исследователей), что отцовские чувства Петра подвергались прессингу со стороны лиц, заинтересованных в устранении царевича Алексея от наследования престола26. Подозрение падает на царицу Екатерину и А.Д .

Меншикова27. Впервые об этом заявил во время следствия сам Алексей Петрович, передававший свои слова, сказанные австрийскому канцлеру Шёнборну: «Отец был добр ко мне; когда у меня пошли дети и жена умерла, то все пошло дурно, особенно когда явилась новая царица и родила сына; она с князем Меншиковым постоянно раздражала отца против меня, оба люди злые, безбожные, бессовестные»28 .

Напротив, С.М. Соловьев предполагал, что наблюдая в сыне «отвращение к отцовскому делу», Пётр обязательно должен был прийти к мысли о необходимости устранения Алексея как главной помехи сохранения собственных достижений. «Другим людям, которым выгодно было отстранение Алексея, было не нужно и опасно пытаться укреплять эту мысль, ибо укрепление шло необходимо, само собою, надобно было только оставить дело его естественному течению; вмешательством можно было только повредить себе, ибо Пётр по своей проницательности мог сейчас увидать, что другие делают тут свое дело»29. Историк подчеркивал, что «цель Екатерины Алексеевны состояла в том, чтоб заискать все

–  –  –

См.: Соловьев. 1991. С. 136-137 .

25 Погодин. 1996. С. 432 .

26 Конечно, это не значит, что причин недовольства у самого Петра не было. В «Докладе о России» датского посланника Г. Грунда, завершенном в 1710 г., говориться, что «в России распространено мнение, согласно которому царевич никогда не полюбит смелых замыслов государя отца и вызванных ими перемен, а всем приказаниям царя следует, согласно правилам русских, лишь из сыновнего послушания, по природе же своей любя уединенную жизнь по образу деда и прародителей, которые никогда сами не командовали своими армиями и общались преимущественно с духовенством» (Грунд. Доклад о России. С. 131-132) .

27 Этой версии придерживался, в частности, М.П. Погодин (1996. С. 431 .

28 Цит. по: Соловьев. 1991. С. 149 .

29 Соловьев. 1991. С. 128 .

К Юбилею общее расположение, стараясь услуживать всем, быть ко всем “доброю”;

добра была она и к пасынку, которому не могла выставить соперника в собственном сыне»30. С.М. Соловьев считал, что «ссора и без них (Екатерины и Меншикова. – О.М.) стала необходимостью по возвращении Алексея из-за границы (в 1712 г. – О.М.), при первом сопоставлении отца с сыном в правительственной деятельности»31. То, что царица была добра к пасынку, как будто подтверждал сам царевич в разговоре с Б.И. Куракиным. На вопрос князя: «Добра к тебе мачеха?», Алексей отвечал: «Добра». Однако титулованный дипломат тут же заметил: «Покамест у ней сына нет, то к тебе добра; а как у ней сын будет, не такова будет»32 .

Но помимо того, что Екатерина вполне могла занимать двуличную позицию в таком щекотливом деле, как обеспечение будущего не только российского престола, но и ее собственных детей, в правительственной деятельности, по выражению С.М. Соловьева, поводы для сопоставления имелись и ранее, как было сказано выше. Более того, историк отчасти противоречил сам себе, когда отмечал, что «царевич мог считать своими друзьями почти всех родовитых людей, ибо они смотрели на него как на человека, при котором не будет Меншикова (выделено мной. – О.М.) с товарищами»33. Соответственно, у светлейшего, который официально числился воспитателем царевича, не могло не быть предубеждения против своего воспитанника. Современный исследователь В.Ж. Нургалиев, опираясь на психологический принцип деятельностного опосредования, предлагает, изучая отношения между Петром и Алексеем, обращать внимание именно на то, кто был заинтересован в их использовании34. Если предположить, что Меншиков имел следующий мотив деятельности (под которой в данном случае понимается интрига) – достижение и удержание любой ценой высокого положения, которое давало возможность обогащения и заставляло окружающих забывать то прошлое, которого он стыдился, то главной целью на этом пути становилось устранение важнейшей помехи – Алексея35. Для достижения этой цели «светлейшему» следовало укрепить доверие Петра к себе и не допустить любой ценой к престолу Алексея. Такие цели определили две стратегии деятельности (интриг): воздействие на Петра

–  –  –

и на Алексея. Воздействие на Петра оказывалось посредством внушения ему мысли о необходимости отрешения Алексея от наследства (здесь его поддерживала с теми же целями Екатерина)36. Что же касается воздействия на царевича, то сам Алексей считал, что Меншиков нарочно спаивал его. Судя по тому, что наследника бессменно окружали малопривлекательные и далекие от новационных процессов люди (наподобие его наставника Никифора Вяземского), можно предположить, что подозрения против князя имеют основания .

Так или иначе, но вполне в соответствии с версией М.П. Погодина и С.М. Соловьева, мы можем проследить формирование отчетливой идеи о несоответствии Алексея качествам наследника в голове Петра около 1713 г., что выразилось в подготовке и введении в 1714 г. указа о единонаследии37. То, что этот указ связан с предполагаемой судьбой царевича, было очевидно уже современникам38 .

Датский посланник Вестфален незадолго до бегства царевича за границу, зафиксировал весьма характерные высказывания Петра по вопросу престолонаследия: «...у царя Давида было много сыновей, но так как он не нашел в старших тех качеств, которыми необходимо было обладать царям Израиля, то подчинил их всех самому младшему, которого избрал себе преемником, и Бог одобрил его выбор, хотя должен был бы обвинить его в нарушении права первородства, которое издавна высоко чтили евреи. Если гангрена начнется в этом пальце (тут царь заставил меня [т.е. Вестфалена] прикоснуться к кончику его большого пальца), то не буду ли я вынужден, несмотря на то что это часть моего тела, велеть его отрезать, а не сделав этого, не стану ли собственным убийцею?»39 .

Зная, чем закончилось дело несчастного царевича, мы вполне можем признать эту выразительную речь Петра программной. Она позволяет нам понять психологическую подоплеку этого конфликта. Поставленный

–  –  –

П. Пекарский отмечает, что в том же 1714 г. Гюйссен по заданию Петра составил справку о праве первородства в европейских странах (Пекарский. 1862. С .

101). При этом следует все же учитывать, что вряд ли это был резкий поворот – недовольство должно было накапливаться исподволь, может быть, годами. Подтверждение этому можно найти у того же П. Пекарского: впервые Пётр заинтересовался проблемой престолонаследия и майората еще в 1699 г., как следует из письма к нему Я.В. Брюса: «Милостивейший государь! По твоему государскому писанию к Адаму Вейду, послал я к тебе, государь, краткое описание законов (или правил) шкоцких, английских и французских о наследниках (или первых сынах)» (Там же .

С. 292). Незадолго до этого царь отправил в монастырь Евдокию Фёдоровну .

38 См., напр., письмо цесарского посланника от 1715 г. (Погодин. 1996. С. 434) .

39 Цит. по: Бушкович. 2008. С. 354 .

К Юбилею отцом в ситуацию жесткого и, можно сказать, невозможного выбора40, Алексей при помощи нескольких сочувствующих лиц бежал за границу, к германскому императору. Казалось бы, речь идет о решительном действии, за которым должны были последовать другие. Однако дальнейшее его поведение свидетельствует о том, что это был скорее способ уйти от решения, своего рода запоздалый (царевичу было двадцать пять лет) мораторий (в терминологии Э. Эриксона41). Слезно умоляя императора об убежище, Алексей вскоре оказался в отдаленном тирольском замке Эренберг вместе со своей возлюбленной Ефросиньей, где жил на полном обеспечении, однако лишенный свободы передвижения и общения, как своего рода почетный пленник. Показания царевича во время следствия достаточно противоречивы. Сквозным мотивом кажется его стремление оказаться в деревне вместе с Ефросиньей (от престола Алексей согласился отречься в пользу новорожденного брата Петра Петровича еще до бегства), однако с надеждой на изменение ситуации в будущем, после отцовой смерти. Самые страшные признания или были сделаны самим царевичем под пыткой, или прозвучали из уст его любовницы, так что есть подозрение, что она то ли вступила в соглашение со следователями, то ли еще ранее была в сговоре с теми, кто хотел скомпрометировать Алексея в глазах отца42, так что доверять им следует с осторожностью .

Правда, П. Бушкович отмечает, что утверждениям Алексея о его пассивном ожидании естественной смерти царя «противоречило его волнение при известии от Плейера (императорского посланника. – О.М.), что в русском корпусе в Мекленбурге ожидается бунт»43. БушкоВо втором роковом письме сыну Пётр предлагал: «или отмени свой нрав и нелицемерно удостой себя наследником, или будь монах» (Соловьев. 1991. С. 140) .

41 Мораторий – психологическая стадия между детством и взрослостью, «между моралью, уже усвоенной, и этикой, которую еще предстоит развить» (Эриксон. 2000. С. 251). Речь идет о психологическом защитном механизме, позволяющем отсрочить вступление во взрослость с ее все возрастающей ответственностью .

42 Такую версия впервые высказал французский консул в Петербурге Виллардо в его донесении, процитированном Н.И. Павленко. Историк критически отнесся к этому сообщению, не подтверждаемому источниками, хотя и признает, что Ефросинья сыграла свою роль в возвращении царевича на родину (Павленко. 1994. С. 397Е.В. Анисимов, напротив, считает возможным, что именно Ефросинья уговорила Алексея вернуться, работая на П.А. Толстого, который занимался розысками беглеца, так как она единственная в этом деле избежала пыток и вообще вполне успешно выкрутилась из сложных обстоятельств (Анисимов. 1989. С. 447). Интересно, что Меншиков, узнав о планируемом царевичем отъезде за рубеж, якобы к отцу, находившемуся в это время в Дании, посоветовал ему взять Ефросинью с собой (так, по крайней мере, передавал сам Алексей Кикину). См.: Соловьев. 1991. С. 146) .

43 Бушкович. 2008. С. 417 .

О. Н. Мухин. Царь-реформатор и его «непотребный сын»… 139 вич пишет: «очевидно, что если бы в 1717 г. в русской армии в Мекленбурге действительно вспыхнул бунт, а Алексей к нему примкнул бы или его возглавил, то он выступил бы против своего отца, который был еще жив. Далее, Пётр не знал точно, о чем именно Алексей вел переговоры с имперским двором или со Швецией, но ни в одном случае не шла речь о том, чтобы дожидаться смерти русского царя. Планы, стоявшие за этими разговорами, подразумевали, что армия, следующая или из владений Габсбургов, или из Швеции, не встретит большого сопротивления ни со стороны корпуса Боура в Польше, ни со стороны войск князя Михаила Голицына в Финляндии». И делает вывод: «Свидетельства по делу показывают, что его [Петра] сын надеялся на скорое восстание, которое хотел использовать в своих интересах, если даже не возглавить, и что такое восстание было бы направлено против самого царя, а не против Меншикова как регента после смерти Петра»44. Представляется, в этой версии слишком много «если». Прямого противоречия с показаниями Алексея здесь нет: в случае бунта он вполне мог бы, оставаясь знаменем движения, ожидать его окончания как зритель45 .

Итак, рассматривая конфликт Петра и Алексея, следует помнить, что царевич был сыном от первой, нелюбимой жены царя-реформатора, которого он, в силу специфики монарших семей, воспринимал, скорее, как политическую фигуру, нежели как свое дитя. Базовое недоверие (термин Э. Эриксона) порождало в Петре повышенный уровень подозрительности и бессознательного страха за свой властный статус, что было не редкостью в семьях правителей. Он вполне терпимо относился к единственному сыну до того, как прочно связал себя с Екатериной. Вскоре после этого и начинается охлаждение, что наталкивает на мысль о влиянии Меншикова и новой царицы, провоцировавшем и без того имевшую место тревогу царя за будущность своих преобразований. Рождение сына Екатериной ставило Петра перед выбором: он мог, как Алексей Михайлович (или Людовик XIV) спокойно относиться к прибавлению отпрысков от разных женщин, либо попытаться взять процесс под свой жесткий

–  –  –

Австрийские власти, наблюдавшие царевича во время пребывания в пределах империи, отмечали его слабость и непостоянство: не хотел жениться на кронпринцессе

– женился; объявлял решительно, что не поверит в отцово прощение – поверил, что не вернется, пока жив, в Россию – вернулся (Погодин. 1996. С. 451). Когда Алексея везли домой, в Россию, австрийский вице-канцлер Шёнборн писал императору: «…В царских владениях мы могли бы кое-чего добиться, то есть поддержать какие-нибудь восстания, но должен информировать Ваше императорское величество о том, что этот царевич не имеет ни достаточной отваги, ни ума, чтобы из оных [восстаний] извлечь реальную надежду или пользу» (Цит. по: Бушкович. 2008. С. 369) .

К Юбилею контроль. Его разговор с Вестфаленом наглядно продемонстрировал предпочтения Царя-Демиурга: он не мог потерпеть, чтобы в его планы вмешивалась «природа», что вполне вписывалось в мировоззрение Петра и наступавшего века Просвещения. О том, что все события не были до конца просчитаны царем, испытывавшим противоречивые сомнения в ходе этого конфликта, свидетельствуют тексты его писем сыну в 1715 г .

Потребовав в первом письме «перевоспитания» («или нелицемерно удостой себя наследником…») или отречения от престола, и получив формальное согласие Алексея на последнее, Пётр далее снова призывает царевича подумать как следует, как будто не ожидал именно такого ответа, или, что вернее, подозревал в неискренности («что же приносишь клятву, тому верить невозможно для вышеписанного жестокосердия. К тому ж и Давидово слово: всяк человек ложь»46; тем более что поводы для сомнения были – А. Кикин, один из сторонников царевича, советуя ему согласиться на постриг, заявлял: «Ведь клобук не прибит к голове гвоздем, можно его и снять»47). Поведение Петра предстает нелогичным: если поставить себя на место вопрошаемого, то весьма сложно понять, как же ответить «правильно»? С.М. Соловьев прямо пишет, что выбор Алексея в пользу монашества царя не устраивал48. Видимо, Пётр ждал, что сын «изменит нрав», однако представить себе такую возможность во взрослом, сформировавшемся человеке весьма сложно. Или, что более вероятно, отец провоцировал наследника (скорей всего, бессознательно) на действия, которые бы позволили легитимизировать в глазах подданных его отстранение от наследования престола .

Своим бегством Алексей явно помог отцу принять решение. Далее царь поступал с сыном как с предателем интересов Отечества. Здесь мы видим принципиальную разницу между Иваном Грозным и Петром. Если первый оказался в прямом смысле сыноубийцей, хотя, согласно современному уголовному праву, его преступление классифицировалось бы как «непредумышленное», то второй подверг сына весьма представительному суду за государственное преступление, которое расценивалось бы таковым для любого другого его подданного, продемонстрировав тем самым высшую форму беспристрастия – в рамках создаваемого им образа Отца Отечества Пётр просто не мог поступить иначе. Показательно, что народ скорее понял бы его в случае прощения беглеца, и никак не мог простить ему гибели царевича, что лишний раз доказывает, что Пётр

–  –  –

Устрялов. 1859. С. 157. Конечно, Пётр об этих словах узнал только на следствии, но наверняка и сам мог догадываться о такой возможности .

48 Соловьев. 1991. С. 140 .

О. Н. Мухин. Царь-реформатор и его «непотребный сын»… 141 сообразовывался с высшим идеалом правителя, а не с мнением окружающих49. Однако нельзя сбрасывать со счетов и бессознательные мотивы

– стремление обезопасить себя от соперника, которые и были рационализированы в рамках концепции «служения Отечеству»50 .

О том, что наследник вполне мог восприниматься правящим монархом как соперник или как живое напоминание о преходящем характере власти и могущества, свидетельствует пример английского короля Георга I, современника Петра, который ненавидел своего сына: «Стоило появиться принцу Уэльскому, как его лицо багровело, а глаза бешено сверкали. Король не упускал случая задеть или унизить наследника резкими оскорбительными замечаниями. Такое отношение вызывало у принца ответные приступы ярости, но ему оставалось только ждать»51 .

Георг даже отнял у принца детей, а ему самому запретил являться ко двору (точно так же поступила российская императрица Екатерина II со своим сыном Павлом Петровичем, удалив его в загородные резиденции и руководя воспитанием Александра Павловича)52 .

49 Подобное отношение подданных весьма характерно, и лишний раз свиде-

тельствует о глубоком укоренении авторитарных установок в российской ментальности. Недаром одним из подтверждений чудовищных наклонностей И.В. Сталина до сих пор считается отказ вождя обменять своего сына, попавшего в плен к немцам, на нацистского генерала, хотя этот поступок скорее должен был свидетельствовать не о жестокости, но о принципиальности руководителя государства (конечно, это не перечеркивает иных, с очевидностью страшных, черт диктатора). При этом показательно и то, что в народе активно распространялся слух о том, что Пётр либо самолично убил сына, либо приказал сделать это своим приближенным. Интересно, как бы реагировали подданные, если бы казнь, к которой был приговорен царевич, действительно состоялась? Показательно, что иностранные наблюдатели, напротив, положительно отзывались о придании делу царевича официального характера. Так, голландский резидент де Би писал: «его величество следует в этом печальном деле весьма похвальной методе, оставляя, как монарх, исследовать и обсудить все действия публично, на основании законов и правосудия, дабы весь мир узнал страшные и преступные замыслы его сына и необходимость, которая заставила его величество так действовать» (Цит. по: Павленко. 2008. С. 218) .

50 Из письма Петра сыну: «Я за свое отечество и за людей жизни не жалел и не жалею, то как могу тебя негодного пожалеть» (Цит. по: Соловьев. 1990. С. 571) .

51 Масси. 1996. С. 221-222 .

52 Не стоит забывать и об одной из версий причин конфликта Ивана Грозного со своим старшим сыном – проявлении последним политической активности, поддержанной частью элиты. Царевич якобы требовал дать ему войско для спасения Пскова от Стефана Батория. Б.Н. Флоря отмечает, что в передаваемых современниками вариантах этой истории сквозит общий мотив – осуждение Иваном Ивановичем трусости отца, отказывавшегося встать во главе воинства (но, возможно, проблема заключалась еще и в том, что, помимо желания самого наследника, об этом просили, согласно Павлу Одерборну, бояре и дворяне, что свидетельствовало о неК Юбилею Весьма серьезное давление со стороны отцов на своих сыновей в монарших семьях, по-видимому, проблема довольно распространенная (как, впрочем, и в среде рядовых представителей традиционных обществ). При этом европейская ситуация значительно отличалась от российской. Специфика феодальных отношений в странах Западной Европы заключалась в том, что сыновья королей с весьма раннего возраста становились не просто «приживалами» при родителях, но в той или иной степени самостоятельными владетелями, причем в таковом качестве они подчинялись королю не как «старшему в семье», но как вассалы сюзерену со всеми вытекающими нормами и взаимными обязательствами. Соответственно, «патриархальная» власть отца как главы рода была значительно меньшей53. Такой стиль отношений стал одним из «кирпичиков»

единой нефиксированной установки (в терминологии школы Д. Узнадзе), характеризуемой большей толерантностью и подавлением агрессии, работавшей и после завершения процесса централизации (недаром все королевские сыновья в европейских государствах и в Новое время носили высокие титулы, как правило герцогов и графов тех или иных земель) .

Московский период истории России, когда закладываются основы ее имперского пути, не знал политической или хотя бы экономической самостоятельности царских отпрысков, как, впрочем, и любых, самых знатных представителей общества, не сформировавшего в законченной форме аристократического этоса. Уже в середине XVI в., с исчезновением уделов, царские сыновья превращаются «просто» в царевичей без какой-либо иной титулатуры. Г.К. Котошихин пишет, что царским сыновьям, не являвшимся наследниками, могли даваться владения для «прокормления», при этом подчеркивая, что «царств Казанского и Астраханского и Сибирского, и государств Владимерского, Новгородцкого и Псковского давати опасаются, понеже чрез великую силу достал перкоторой популярности царевича в среде элиты) (Флоря. 2003. С. 373). Интересно, что И.А. Толчев, подвергающий сомнению факт убийства Иваном IV своего сына, считает, что царь должен был увидеть «добрый для себя знак» в популярности своего сына у подданных, и «было бы крайне удивительным, если б Иван IV видел в собственном сыне-наследнике конкурента за престол» (Толчев. 2013. С. 90). Безусловно, такое мнение противоречит историческим реалиям самых разных стран и истории отношений Петра I с царевичем Алексеем. По такой логике Пётр также должен был радоваться наличию большого числа сторонников у своего сына среди элиты, а вовсе не устраивать по этому поводу следствие .

53 Характерный пример можно увидеть уже в XII в. в «Анжуйской империи», дающей нам представление о двух традициях одновременно – французской и английской. Речь идет о более чем сложных отношениях Генриха II Английского с его сыном Ричардом Львиное Сердце (См.: Добиаш-Рождественская. 1991. С. 26-27) .

О. Н. Мухин. Царь-реформатор и его «непотребный сын»… 143 вый царь под свое владение и привел в совокупление; а как бы то дано было, и тогда б они брату своему царю ни в чем не послушны были, а дети б их от них разлучились и стали б жить своим государством, а не послушенством, или б похотели быть у которого иного потентата в подданстве, и от того б приходило до великой смуты»54 .

Характерно и то, что сходные конфликты различными монархами решались по-разному. Если Пётр демонстрирует более «цивилизованную» форму решения проблемы «отцов и детей» по сравнению с Иваном Грозным, то в Европе мы можем увидеть еще более «цивилизованный»

вариант. История, сходная с трагедией Петра и царевича Алексея, произошла в семье прусского короля Фридриха Вильгельма I. Вследствие специфического заболевания – порфирии – он мог совершенно внезапно вспылить на детей, и его супруге приходилось прятать их в своих комнатах. Особенно доставалось наследнику, Фридриху (будущему королю Фридриху II Великому). Но дело не только в заболевании. Сын не устраивал отца по своим наклонностям: больше, чем война, его интересовали музыка, философия, танцы. Монарх, видимо, обладавший способностью к самокритике, однажды сказал сыну: «Если бы мой отец обращался со мной так же, как я с тобой, я бы этого не потерпел – или убил бы себя, или сбежал»55. В 1730 г., восемнадцати лет от роду, Фридрих действительно бежал, как и царевич Алексей, за границу – в Англию. Его быстро изловили, и король обошелся с сыном и его товарищем, генеральским сыном Гансом-Германом фон Катте, как с дезертирами: их бросили в тюрьму, и приговорили к казни. Однако ситуация оказалась совсем иной, нежели в России: суд отказался судить кронпринца, равно как и Военный совет. Однажды утром принца подвели к окну, чтобы он увидел, как его друга фон Катте вывели в тюремный двор и обезглавили ударом сабли56 .

Сам наследник отделался лишь ссылкой57. Немалую роль в спасении принца сыграло и внешнее дипломатическое давление со стороны разных Котошихин. О России в царствование Алексея Михайловича. С. 26 .

Цит. по: Масси. 1996. С. 446 .

56 Там же .

57 Так как эта история произошла уже после смерти Петра, единственный аналог, который вспоминали европейские наблюдатели в связи с судьбой Алексея Петровича – Дон Карлос, сын испанского короля Филиппа II, который, будучи во враждебных отношениях с отцом, намеревался бежать в Нидерланды, но был схвачен, посажен в тюрьму и, не дождавшись судебного процесса, запланированного Филиппом, умер при не совсем ясных обстоятельствах, точно так же как и русский «принц» (Ср. в письме де Би: «От времени заговора Дон Карлоса, сына Филиппа II, короля Испанского, христианский мир не видел ничего подобного этому событию...» (Цит. по: Павленко. 2008. С. 218)) .

К Юбилею европейских дворов. Так что этот пример особенно показательно оттеняет повышенную авторитарность российского самодержавия, имевшего возможность как принудить собственную аристократию выполнить свою, пусть самую суровую волю58, так и пренебречь международным осуждением (ведь царевич Алексей благодаря браку с принцессой Вольфенбюттельской стал родственником германского императора, так что венский двор принимал участие в его судьбе)59 .

Заметим и такой интересный момент: в отличие от прусского «коллеги», который, хотя и страдал тяжелым недугом, но осознавал жесткость своей позиции по отношению к сыну, Пётр был склонен бессознательно маскировать ее государственными интересами, что говорит о более глубоко укорененных психологических проблемах российского монарха. Хотя и в случае Фридриха Вильгельма этих проблем было предостаточно – несмотря на процитированную проговорку о собственной жестокости, он все же был готов отправить сына на эшафот, но в том то и дело, что прусский король мог подавить свою агрессию под влиянием внешних факторов, Пётр же не обращал на них внимания, так как имел возможность не обращать – в силу специфики отечественного социокультурного ландшафта .

Характерно, что в российском обществе с его закрытостью и авторитарностью выбор между кровнородственными и общественными/ государственными интересами вставал не так уж редко, причем не только перед монархами, но и перед более простыми людьми. Относительно незадолго до так потрясшего современников и потомков дела царевича Алексея, в правление Алексея Михайловича похожая история

58 Под актом, осуждавшим на казнь царевича Алексея, поставили подписи все

высшие лица тогдашней России, включая и тех, кто ему сочувствовал – и это при том, что формально Пётр своей воли не изъявлял, оставив решение судьям, которым предложил не обращать внимания на статус обвиняемого .

59 При этом Пётр все же предпринимал усилия для оправдания своего поступка в глазах европейских дворов. Так, барон фон Лоос, польский посланник при русском дворе, в своем донесении королю Августу из Москвы от 25 февраля 1718 г. передавал слова П.П. Шафирова, сказанные им при вручении дипломату манифеста о лишении Алексея престола, «что одной из важных причин, побудивших Царя решиться на это, между прочим, была та мысль, что после смерти Царя союзникам и друзьям его пришлось бы очень плохо от такого преемника, как Царевич, который не замедлил бы бросить их тотчас по вступлении на престол; в виду всех этих причин Царь льстит себя надеждою, что Ваше Величество одобрите меру, принятую Царем и будете способствовать к поддержанию на престоле России новаго преемника, если Богу будет угодно отозвать его, т.е. Царя» (Дипломатические материалы сборнаго содержания... 1887 .

С. 72). Разница в том, что Фридрих Вильгельм I вынужден был внять нажиму извне, Пётр же стремился навязать сторонним наблюдателям свою версию происходящего .

О. Н. Мухин. Царь-реформатор и его «непотребный сын»… 145 случилась в семье его знаменитого «канцлера» Афанасия Лаврентьевича Ордина-Нащёкина. В 1660 г., в разгар русско-польской войны, его сын Воин Афанасьевич бежал к полякам, прихватив с собой дипломатические документы и казну. Как и в случае с царевичем Алексеем, это происшествие выходило за рамки семейной трагедии: Воин был доверенным лицом при своем отце, да и сам Алексей Михайлович принимал его у себя «тайно … не по одно время», и потому беглец знал многие государственные секреты. Царь поставил безутешного отца перед тяжелым выбором: «промышлять» о возвращении сына, используя денежные посулы (до 10 тысяч рублей), если же из этого ничего не выйдет, то извести изменника (причем последняя мера могла быть пущена в ход лишь с ведома отца). И в этой ситуации Афанасий Лаврентьевич дал свое согласие на убийство сына, отказавшись от денег: «О сыне печали у меня нет и его не жаль, а жаль дела»60. Правда, все окончилось благополучно – получив послание царя о прощении, Воин вернулся в Россию в 1665 г., но поведение его отца весьма показательно. Точно также важен и стиль поведения Тишайшего, легко забывшего о мести и наказании. Пётр крайне болезненно относился к предательству, что проявлялось в самых разных обстоятельствах его жизни .

Возникает вопрос: чего больше в отношениях царя-реформатора и его наследника – типичного или особенного? Сохранилось немало свидетельств очевидцев, демонстрирующих большую симпатию Петра к маленьким детям на разных этапах его жизни. Так, например, будучи в Дрездене в 1698 г., на обратном пути в Москву, на одном из пиров, устроенных в его честь Анной-Софией, матерью Августа II, царь «был очень весел, ласкал, целовал маленького кур-принца, будущего короля Августа III…»61. Также Пётр вел себя и с восьмилетним французским королем Людовиком XV в 1717 г. Согласно «Журналу путешествия во Францию», который вел кто-то их приближенных царя, тот, когда к нему приехал король, встретив его у кареты, обнял Людовика с нежностью и взял за руку. При разговоре «выражения его величества царя были столь трогательны, что все едва не прослезились». Провожая маленького короля, Пётр опять взял его за руку и поцеловал62 .

Но наиболее убедительно, конечно, отношение Петра к собственным детям, рожденным ему «Катеринушкой», которых он, судя по всему, искренне любил, причем как сыновей, которые, правда, рано умирали, так

–  –  –

и дочерей. Можно привести характерное письмо Петра к Анне и Елизавете от 17 мая 1722 г., отправленное из Коломны в Москву: «Аннушка и Лизенька, здравствуйте. Мы с матерью слава Богу здоровы и сего моменту идем в путь свой (речь идет о Персидском походе. – О.М.), дай Боже вас паки в радости видеть. А когда будете в Питербурхе, тогда большую сестру Натальюшку (младшая дочь Петра и Екатерины, умершая почти сразу после отца в возрасте шести лет. – О.М.) и внучат поцелуйте за нас»63. И таких писем сохранилось много64. Дети все время находились в центре внимания как тех лиц, для кого это была основная обязанность65, так и государственных служащих весьма высокого ранга66 .

Пётр обожал своего второго наследника – Петра Петровича, которого родители ласково называли «Шишечкой». В переписке царские при

–  –  –

Интересно, что в этой переписке, как видно из приведенного примера, часто присутствуют вполне ласковые слова в отношении внуков – сына и дочери «непотребного» Алексея. Следующее письмо от 17 мая 1722 г., адресованное Зейкеру, семейному учителю Нарышкиных, показывает, что Пётр проявлял заботу о Петре Алексеевиче (будущем императоре Петре II): «Понеже время приспело учить внука нашего, того ради ведая ваше искуство в таком деле и добрую вашу совесть, определяем вас к тому, которое дело начни з Богом сей осени, а именно в октябре или в первых ноября, конечно» (РГАДА. Ф. 9 (Кабинет Петра I). Оп. 1. Кн. 15. Л. 76 об.) .

65 Ср. письмо «мамы» Авдотьи Екатерине из Санкт-Петербурга от 8 октября 1722 г., в котором она поздравляет государыню с приближающимся днем тезоименитства и сообщает, что «их высочества дражайшие ваши дети милостивейшие мои Государыни Цесаревны обретаются помощию Божиею в добром здравии…» (Ф. 9 (Кабинет Петра I). Отд. II, оп. 4, ч 1, кн. 59. Л. 1177-1177 об.) .

66 Характерно, что сановники сообщали о здоровье и благополучии августейших детей не только их родителям, но и друг другу. Так, столичный генералполицмейстер Девиер писал Меншикову 9 августа 1722 г. о прогулке одной из цесаревен и царских внуков: «Их императорское высочество и великий князь с сестрицею каким образом с неделю гуляли в Катерингофе и в протчих сих местах. Первее следовали водою в Катерингоф июля 31 числа и там начевав, приехали в Питергоф и были трои сутки и кашкадов и фантанов смотрели которыя тако действовали изрядно что против прежняго гораздо лутче. Потом оттуда сухим путем шествовали в Ранибом (Ораниенбаум. – О.М.) и там начевав ночь, были в Котлин острове и в гавани гуляли и фамилию Ивана Михайловича (так в петровском окружении шутливо называли флот. – О.М.) видели и про здоровье ея пили. И потом поехали в Стрелину мызу и там начевали и наутрее поехали в Катерингоф и начевали и на другой день в Питербурх прибыли благополучно…» (РГАДА. Ф. 9 (Кабинет Петра I). Отд. II, оп .

4, ч. 1, кн. 60. Л. 582-582 об.). Чуть ранее, 6 августа о том же писал светлейшей княгине Дарье Михайловне Меншиковой и ее сестре Варваре их брат Иван Арсеньев (См.: РГАДА. Ф. 9 (Кабинет Петра I). Отд. II, оп. 4, ч. 1, кн. 60. Л. 588-588 об.). В данном случае обращения к названным адресатам обусловлено тем, что Меншикову как генерал-губернатору Санкт-Петербурга поручалась забота о царских детях .

О. Н. Мухин. Царь-реформатор и его «непотребный сын»… 147 ближенные, явно чтобы угодить августейшему родителю, часто называли цесаревича «хозяином Петербурга»67. Однако ранняя смерть маленького наследника, не дожившего и до пяти лет, не дает возможности сравнить отношение отца к нему и к Алексею (напомню, нет свидетельств плохого отношения царя к последнему в детстве). Если бы «Шишечка» дорос до возраста потенциального соперничества, все могло измениться68 .

Таким образом, отношения Петра к детям, сложные и многогранные, отражали, во-первых, противоречивость и комбинаторность его собственной идентичности, выстроенной из элементов различных традиций (отечественных и западных, элитарных и «демократических»), к тому же не перестававшей меняться и «достраиваться» на протяжении всей его жизни, а во-вторых, переходный характер времени, одной из черт которого являлось изменение отношения к детям, сопровождавшееся отходом от стандартов пренебрежения к ним и формированием «ребенкоцентрированной» семьи69. Пётр застал эти процессы в самом разгаре, когда средневековые формы семьи и детства еще не ушли в прошлое, но все активнее в высшие слои общества проникают представления об особом статусе детства, связанные с идеями заботы о физическом и психическом здоровье подрастающего поколения .

Конечно, помимо социокультурных черт эпохи на семейную жизнь Петра влияли и субъективные обстоятельства (безусловно, те и другие

Ср., например, письмо царю Девиера от 11 июля 1718 г.: «Всемилостивейstrong>

ший Царь Государь. Всеподданнейше доношу вашему величеству Меншой хазяин санктпитербурхской Государь царевич слава Богу в добром здоровье, и вовсем есть лехче перед прежним, к тому же непрестанно упоминает и изволит всегда говорить папа и мама ау нету, для того что ваше величество давно невидит» (РГАДА. Ф. 9 (Кабинет Петра I). Отд. II, оп. 3, ч. 2. Кн. 36. Л. 18). А вот письмо А.Д. Меншикова от 15 января 1718 г.: «…Их высочества вашего величества дражайшие дети как Государь царевич, мой премилостивейший Государь хозяин, так и царевны Государыни вовсяком добром и здравом пребывают состоянии…» (Там же. Л. 671). Характерно, что детям Петра от Екатерины был присвоено, задолго до принятие им самим титула императора, именование «цесаревич» и «цесаревны», в отличие от царевича Алексея .

Детей последнего именовали «по-старинке» «великий князь» и «великая княжна» .

68 Еще М.П. Погодин, подчеркивая нерациональность мотивов поведения Петра в деле царевича Алексея, отмечал, что и Пётр Петрович, и Пётр Алексеевич (сын царевича Алексея) могли стать врагами дела преобразований (Погодин. 1996. С. 454) .

69 Ф. Арьес указывал на наличие в XVII в. двух позиций: сторонников «сюсюкания» и моралистов, выступавших за более строгое воспитание (Арьес. 1999 .

С. 138-140). В XVIII в. их взгляды синтезируются и породят современную версию отношения к детям, сочетающую представления о необходимости нежности, внимания и воспитания, направленного на формирование «человека порядочного и здравомыслящего» (Там же. С. 141-142) .

К Юбилею тесно связаны). Он был привязан к детям, которых родила ему Екатерина .

Однако взаимоотношения его со старшим сыном и наследником царевичем Алексеем оказались трагическими. И дело не только в том, что тот был сыном от первой, нелюбимой жены Евдокии. Важным фактором разлада стала сама обстановка быстрых и радикальных перемен, осуществлявшихся царем-реформатором, к которой оказался неготовым его наследник. Кроме того, есть, видимо, некоторая закономерность в жестких отношениях монархов со своими сыновьями, которых они зачастую воспринимали как соперников во властном поле. Однако отцеубийцами в Новое время зарекомендовали себя только российские цари – Иван Грозный и Пётр. Помимо психологической нестандартности обоих государей это объясняется авторитарным характером властных отношений. Дело в том, что в Европе принцы являлись политическими фигурами, пусть подчиненными королю, так как имели в своем владении большие земельные богатства (кроме того, их матери происходили из монарших родов соседних государств). В России царские отпрыски, как и жены и все остальные россияне, были в полном распоряжении самодержца .

При этом между Иваном и Петром наблюдается характерная разница: первый собственными руками нанес роковой удар своему сыну в приступе аффективной злобы, тогда как Пётр, демонстрировавший большие успехи на пути приращения рациональности, подверг непослушного сына публичному осуждению на основе закона70 .

БИБЛИОГРАФИЯ

Андреев И.Л. Алексей Михайлович. М.: Молодая гвардия, 2006. 638 с .

Анисимов Е.В. Время петровских реформ. Л.: Лениздат, 1989. 496 с .

Арьес Ф. Ребенок и семейная жизнь при старом порядке / пер. с франц. Я.Ю. Старцева при участии В.А. Бабинцева. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 1999. 416 с .

Блюш Ф. Людовик XIV / пер. с фр. Л.Д. Тарасенковой, О.Д. Тарасенкова; науч. ред .

В.Н. Малов. М.: Ладомир, 1998. 815 с .

Богословский М.М. Пётр I: Материалы для биографии: в 5 т. М.: ЗАО Центролиграф,

2007. Т. 2: Первое заграничное путешествие. Часть I и часть II. 9 марта 1697 – 25 августа 1698 г. 703 с .

Богословский М.М. Пётр Великий: Материалы для биографии: в 6 т. / Отв. ред. С.О .

Шмидт; подгот. текста А.В. Мельникова. М.: Наука, 2005. Т. 1: Детство. Юность .

Азовские походы, 30 мая 1672 – 9 марта 1697. 535 с .

70 Пример Дона Карлоса в данном случае весьма показателен. Хотя он был со-

временником Ивана Ивановича, сына Грозного, его судьба сходна с судьбой царевича Алексея, жившего на полтора столетия позже. То есть в Европе процессы оцивилизовывания (в понимании Н. Элиаса), важнейшей характеристикой которых является подавление аффектов и утверждение рациональности поведения, опережали таковые в России и других незападных обществах .

О. Н. Мухин. Царь-реформатор и его «непотребный сын»… 149

Бруин К. де. Путешествия в Московию // Россия XVIII в. глазами иностранцев / подгот. текстов, вступ. ст. и коммент. Ю.А. Лимонова; ред. Л.Л. Решетникова. Л.:

Лениздат, 1989. С. 17-188 .

Буганов В.И. Пётр Великий и его время. М.: Наука, 1989. 192 с .

Бушкович П. Пётр Великий: Борьба за власть (1671–1725) / пер. с англ .

Н.Л. Лужецкой; под ред. Д.М. Буланина. СПб.: Дмитрий Буланин, 2008. 544 с .

Грунд Г. Доклад о России в 1705-1710 годах / пер., статья и коммент. Ю.Н. Беспятых. М.; СПб.: Ин-т российской истории РАН, 1992. 250 с .

Дипломатические материалы сборного содержания, относящиеся к царствованию Петра Великаго // Сборник Императорского русского исторического общества .

1877. Т. 20. С. 1-78 .

Добиаш-Рождественская О.А. Крестом и мечом. Приключения Ричарда I Львиное Сердце / послесл. Б.С. Кагановича. М.: Наука. Глав. ред. восточной литературы, 1991. 110 с .

Журнал путешествия во Францию и пребывания в Париже Петра Великого в 1716 г .

// Отечественные записки. 1822. № 31. С. 145-166 .

Забелин И.Е. Домашний быт русских царей в XVI и XVII столетиях: в 3 кн. / сост., вступ. статья и прим. А.Н. Сахарова. М.: Книга, 1990. Кн. 1: Государев двор, или дворец. 416 с .

Корб И. Дневник путешествия в Московское государство Игнатия Христофора Гвариента, посла императора Леопольда I к царю и великому князю Петру Алексеевичу в 1698 г., веденный секретарем посольства Иоганном Георгом Корбом // Рождение империи. М.: Фонд Сергея Дубова, 1997. М., 1997. (История России и Дома Романовых в мемуарах современников. XVII–XX вв.). С. 21-258 .

Котошихин Г. К. О России в царствование Алексея Михайловича // Московия и Европа. М.: Фонд Сергея Дубова, 2000. (История России и Дома Романовых в мемуарах современников. XVII–XX вв.). С. 9-146 .

Мамычева Д.И. Детство – метаморфозы культурного взгляда. Таганрог: Б. и, 2013 .

148 с .

Масси Р.К. Пётр Великий: в 3 т. / пер. с англ. Н.Л. Лужецкой; общ. ред. Н.Ф. Роговской. Смоленск: Русич, 1996. Т. 3. 480 с .

Мухин О.Н. Пётр I – Царь-Учитель (истоки и смысл образа) // Материалы VIII международной научно-практической конференции «Дни науки – 2012». 27 февраля – 5 марта 2012. Прага: Publishing House «Education and Science» s.r.o., 2012. С. 75-77 .

Нургалиев В.Ж. Историко-психологический анализ межличностных отношений Петра I и царевича Алексея // Стили мышления и поведения в истории мировой культуры / отв. ред. М.В. Дмитриев. М.: Изд-во МГУ, 1990. С. 142-157 .

Павленко Н.И. Пётр Великий. М.: Мысль, 1994. 591 с .

Павленко Н.И. Царевич Алексей. М.: Молодая гвардия, 2008. 299 с .

Пекарский П. Наука и литература в России при Петре Великом: в 2 т. СПб: Издание Товарищества «Общественная польза», 1862. Т. 1: Введение в историю просвещения в России XVIII столетия. 579 с .

Погодин М.П. Суд над царевичем Алексеем Петровичем // Непотребный сын. Дело царевича Алексея Петровича / сост. Р.И. Беккин. СПб.: Лениздат, 1996. С. 416-461 .

Пушкарева Н.Л. Частная жизнь русской женщины: невеста, жена, любовница (X – начало XIX в.). М.: Научно-изд. центр «Ладомир», 1997. 381 с .

К Юбилею Раев М. Понять дореволюционную Россию. Государство и общество в Российской империи / пер. с фр. Я. Горбаневского и Н. Дюжевой, предисл. М. Геллера .

London: Overseas Publications Interchange Ltd., 1990. 304 с .

РГАДА. Ф. 9 (Кабинет Петра I). Оп. 1, кн. 15 .

РГАДА. Ф. 9 (Кабинет Петра I). Отд. II. Оп. 3, ч. 2. Кн. 36 .

РГАДА. Ф. 9 (Кабинет Петра I). Отд. II. Оп. 4, ч. 1. Кн. 59 .

РГАДА. Ф. 9 (Кабинет Петра I). Отд. II. Оп. 4, ч. 1. Кн. 60 .

Соловьев С.М. Публичные чтения о Петре Великом // Соловьев С.М. Чтения и рассказы по истории России / сост. и вступ. ст. С.С. Дмитриева; комм .

С.С. Дмитриева и Л.П. Дойниковой. М.: Правда, 1990. С. 414-583 .

Соловьев С.М. Сочинения: в 18 кн. / отв. ред. И.Д. Ковальченко, С.С. Дмитриев, коммент. А.М. Сахаров. М.: Мысль, 1991. Кн. 9: История России с древнейших времен. Т. 17–18. 671 с .

Толчев И. А. Преступление, которого не было? О трагической судьбе сына Ивана

Грозного // Традиционные общества: неизвестное прошлое: Материалы IX Международной научно-практической конференции 6-7 мая 2013 года. Челябинск:

Изд-во ЗАО «Цицеро», 2013. С. 87-94 .

Устрялов Н. История царствования Петра Великаго: в 6 т. СПб.: Типография II-го Отделения Собств. Его Имп. Вел. Канцелярии, 1859. Т. 6: Царевич Алексей Петрович. 640 с .

Флоря Б. Н. Иван Грозный. М.: Молодая гвардия, 2003. 403 с .

Чехов А.П. Темпераменты (по последним выводам науки) [Электронный ресурс] //

Интернет-библиотека Алексея Комарова. Электрон. дан. [Б. м., 1996-2014]. URL:

http://www.ilibrary.ru/text/45/p.1/index.html .

Шотландец в России: (Из «Мемуаров Питера Генри Брюса, эсквайра, офицера на службе Пруссии, России и Великобритании, содержащие известия о его путешествиях по Германии, России, Татарии, Турции, Вест-Индии…») / ввод. ст., пер. и коммент. С.В. Ефимова и Н.Ю. Павловой // Ораниенбаумские чтения / отв. ред .

С. В. Ефимов. СПб.: ТЕССА, 2001. Вып. 1: Эпоха Петра Великого. С. 203-237 .

Эриксон Э. Детство и общество / пер., науч. ред. А.А. Алексеев. Изд. 2-е, перераб. и доп. СПб.: Речь, 2000. 416 с .

Мухин Олег Николаевич, кандидат исторических наук, доцент, доцент кафедры всеобщей истории Томского государственного педагогического университета;

himan1@rambler.ru О. Э. ТЕРЕХОВ

МЕЖДУ ТРАДИЦИЕЙ И МОДЕРНОМ

ИДЕОЛОГИЯ «КОНСЕРВАТИВНОЙ РЕВОЛЮЦИИ»

В ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОМ ПРОСТРАНСТВЕ

ВЕЙМАРСКОЙ ГЕРМАНИИ

В статье анализируется проблема соотношения традиции и модерна в «консервативной революции». Автор отмечает, что синтез традиционных и модернистских идеологических элементов в «консервативной революции» был обусловлен необходимостью разработки динамичной идеологической и мировоззренческой модели, которая бы соответствовала историческим реалиям и условиям эволюции германского консерватизма в период существования Веймарской республики .

Ключевые слова: «консервативная революция», традиция, модерн, Веймарская республика .

«Кого и что мы можем назвать консервативным в Веймарской республике?» – таким вопросом начинает свою монографию, посвященную эволюции германского консерватизма в Веймарской республике, современный немецкий историк Р. фон Буше1. Вопрос, поставленный Буше, отнюдь не риторический, как может показаться на первый взгляд. Основываясь на фундаментальных достижениях германской гуманитарной мысли второй половины XX века в исследовании немецкого консерватизма в Веймарской Германии, Буше констатирует, что до настоящего времени удовлетворительного ответа на этот вопрос так и не получено .

Действительно, консерватизм в Веймарской республике представляет собой чрезвычайно пестрый конгломерат идеологических течений и политических партий и группировок от умеренно-консервативных (партия Центра) до праворадикальных (национал-социализм). Несмотря на множество точек соприкосновения между разными консервативными направлениями, дать какое-либо обобщающие определение этого феномена немецкой духовной и политической жизни 1920-х - начала 1930-х гг .

едва ли представляется возможным. И хотя германские историки неоднократно предпринимали попытки, и порой небезуспешные, выявить характерно-типологические черты консерватизма в Веймарской Германии, они, тем не менее, четко дифференцировали его различные течения .

Пожалуй, наиболее ярким образцом неоднородности консервативного движения в Веймарской республике стала «консервативная революBussche R. von. 1998. S. l .

К Юбилею ция», которая была, с одной стороны, одним из ведущих течений «веймарского консерватизма», а с другой – достаточно противоречивым интеллектуальным образованием. Современная гуманитарная мысль, говоря о сущностных характеристиках «консервативной революции», обычно выделяет следующие ее основные черты: опора на традицию, национализм, коллективизм, неприятие рационализма, материализма, космополитизма, антилиберализм, противопоставление немецкого народного духа и немецкой культуры ценностям западной цивилизации, поиск особого пути исторического развития Германии в русле «немецкого (прусского) социализма», идею корпоративного государства, бескомпромиссную борьбу против Веймарской республики, принятие достижений современной техники и методов политической борьбы. Идеалом для «консервативных революционеров» было национально-авторитарное государство корпоративного типа, но с развитым институтом частной собственности и высоким техническим оснащением экономики. Учреждение такого государства они стремились достичь революционным, а не эволюционным путем. Эти черты делали «консервативную революцию» родственной национал-социализму – другому, более радикальному течению германского консерватизма периода Веймарской республики. К числу видных протагонистов «консервативной революции» относят: Артура Мёллера ван ден Брука, Освальда Шпенглера, Эрнста Юнгера, Карла Шмитта, Эдгара Юлиуса Юнга, Ганса Церера, Эрнста Никиша и ряд других деятелей немецкого консерватизма в Веймарской республике .

Генетическая дихотомия идеологии «консервативной революции»

заключалась в том, что, с одной стороны, «консервативные революционеры» выступали за сохранение национальной политической мифологии, с другой – понимали, что удержать ее в рамках добуржуазных традиций невозможно. Они отвергали парламентский путь достижения своих целей и ратовали за революционное преобразование окружающей их постылой действительности Веймара. Им грезилась новая, истинно «немецкая революция», которая возродит Германию .

«Консервативные революционеры» были вынуждены обратиться к вербально-когнитивным категориям модерна, чтобы донести свои идеи до масс. Буше назвал этот процесс политизацией аполитичных. По его мнению, основу мировоззренческой и идеологической позиции консерваторов составляла их вера в возможность существования аполитичного общественного порядка, в котором политика была бы изгнана из бытия или отдана в руки государства и его руководящей элиты2. Такой подход

2 Bussche R. von. 1998. S. 18.О. Э. Терехов. Между традицией и модерном… 153

консерваторов к пониманию политического свидетельствует, по мнению Буше, об изначальной иррациональной сущности их мировоззренческих, идеологических и политических установок. Таким образом, согласно Буше, в германском консерватизме после 1918 года происходит политизация иррациональности, которая была вызвана объективными условиями исторического развития Германии. Консерваторы в Веймарской республике были вынуждены выработать новые методы идеологической и политической борьбы с целью восстановления мифа об аполитичном обществе и утраченной аполитичной гармонии кайзеровского рейха .

На такое, казалось бы, немыслимое сочетание традиционализма и модернизма в идеологии «консервативной революции» неоднократно указывали исследователи данной проблематики. Основоположник академической традиции исследования «консервативной революции» А .

Молер, который во время написания своей фундаментальной работы еще находился в русле категориального аппарата германского консерватизма первой половины XX века, тем не менее, отмечал ее прочную связь с традициями идеологического и политического модерна. Известное определение Молера гласит: «Консервативная революция» – это процесс, имеющий европейский характер, который еще не завершен, но начало которого следует относить к Великой Французской революции. «Консервативная революция» – это контрреволюция, направленная против идей Великой Французской революции и в целом XIX столетия»3 .

Следует отметить, что постмолеровская историография «консервативной революции» 1950–1970-х гг. довольно осторожно продвигалась по пути выявления и признания модернистских элементов в витиеватых идеологических конструкциях «консервативных революционеров». Так, например, К. Клемперер, хотя и разделил германских консерваторов в Веймарской республике на «старых» и «новых», избегал использовать термин «консервативная революция», считая, что он не отражает того феномена, который за ним скрывается. Клемперер, как и Молер, выводит духовные истоки «консервативной революции» из идейно-политических течений XIX века. Кризис немецкого консерватизма, который, в конечном счете, привел его к духовной и политической капитуляции перед фашизмом, наметился еще в середине XIX в4. Как консерваторы начала XIX в. были детьми Французской революции, так и немецкие неоконсерваторы в Веймарской республике стали детьми Ноябрьской революции5 .

3 Mohler A. 1950. S. 19 .

4 Klemperer K. von. 1962. S. 40 .

5 Klemperer K. von. 1962. S. 84 .

К Юбилею Неоконсервативное движение возникло в Веймарской Германии на волне дальнейшей радикализации немецкого консерватизма, которая придала ему экстремистские формы .

Двойственную оценку соотношения традиции и модерна в идеологии «консервативной революции» дает Ф. Штерн. С одной стороны, он утверждает, что «выражение консервативная революция, в том смысле, в каком оно употребляется в этой книге, означает идеологическую атаку на модерн, на целый комплекс идей и учреждений, в которых осуществляется наша либеральная, светская индустриальная цивилизация»6. С другой – убежден, что «консервативная революция» была порождением кризиса процесса модернизации Германии, а ее начало следует искать в деятельности идеологов фёлькише, Лагарда и Лангбена. Наивысшей точки своего развития идеология «консервативной революции» достигла в годы Веймарской республики в творчестве Мёллера ван ден Брука .

Один из ведущих либеральных политологов послевоенной Германии К. Зонтхаймер анализирует идеологию «консервативной революции»

в совокупности основных идеологем немецких правых в Веймарской республике, к числу которых относит: процесс политизации иррациональности, антилиберальную государственную мысль, ожидание будущего «вождя» немецкого народа, миф о новом рейхе. В такой трактовке «консервативная революция» представала как конфликт между «старым»

консерватизмом и неоконсерватизмом, в основе которого лежало новое чувство жизни и истории в русле послевоенного национализма. Она была направлена против либерально-демократических ценностей Запада7 .

Крупнейший французский специалист в области изучения немецкой «консервативной революции» Л. Дюпё определял ее как идеологию «новых правых» в Веймарской республике. Она возникла не случайно, а явилась логическим продолжением идеалистической и националистической критики эпохи, распространенной среди интеллектуалов вильгельмовской Германии8. В мировоззрении «консервативных революционеров» смешались черты универсальной европейской контрреволюции и специфически немецкого образа мысли. Идеология «консервативной революции» перенесла традиционный немецкий политический романтизм на почву агрессивного антирационализма, который сознательно противопоставлял себя духовному наследию Просвещения9 .

6 Stern F.R. 1963. S. 7 .

«Эта революция – радикальная революция, она говорила решительное нет либерально-демократической эпохе», – утверждал Зонтхаймер. Stern F.R. 1963. S. 120 .

8 Dupeux L. 1985. S. 18 .

9 Dupeux L 1985. S. 19 .

О. Э. Терехов. Между традицией и модерном… 155 В работах 1980–1990-х гг. Дюпё не изменил свою достаточно критичную точку зрения на сущность «консервативной революции, но рассматривал ее в контексте теории модернизации. Он пришел к выводу, что «консервативная революции» была культурной реакцией немецкого консерватизма на процесс модернизации Германии. Она возникла в недрах германской общественной мысли в ходе Первой мировой войны, когда немецкие правые сумели выработать более реалистическое и динамическое видение мира. По мнению Дюпё, несмотря на критику западной цивилизации, «консервативные революционеры» обратились к современности, чтобы понять и преодолеть ее. Именно в признании процесса буржуазной модернизации Германии, с одной стороны, и стремлении сохранить традиции – с другой, находится, по мысли Дюпё, основное противоречие идеологии «консервативной революции» – ее промежуточное положение между традиционализмом и модернизмом .

Поворот к признанию модернистской сущности «консервативной революции» произошел в 1980-е гг. В 1984 г. первым изданием выходит работа американского историка и социолога Д. Херфа «Реакционный модерн: технология, культура и политика в Веймаре и Третьем Рейхе»10. В основе концепции Херфа находилось понятие «реакционный модерн», под которым он понимал течение немецкой гуманитарной и общественно-политической мысли первой половины XX в., пытавшейся примирить антирационализм, романтизм, национализм с модернистски понимаемой технологической рациональностью. Представители реакционного модерна отнюдь не конфликтовали с техникой, напротив, свою главную задачу они видели в том, чтобы встроить технологическую рациональность и технику в социокультурную матрицу немецкой культуры, не потеряв при этом ее иррационального и романтического компонента .

П. Кондилис в своем обобщающем труде по истории европейского консерватизма рассмотрел «консервативную революцию» в контексте историко-социологического подхода. Кондилис выявляет следующие признаки отличия «консервативной революции» от принципов классического консерватизма: 1) ориентация «консервативных революционеров» на узко национальную проблематику, что противоречит поискам классического консерватизма основ универсального и божественно санкционированного порядка; 2) фёлькишестская ориентация национальной мысли «консервативных революционеров» была продуктом распада классического консерватизма, который иначе понимал и представлял национально организованное и иерархически унифицированное

10 Herf J. 1984. К Юбилею

общество; 3) ориентация «консервативной революции» на современность и будущее, тогда как классический консерватизм был целиком обращен в прошлое, в «золотой век» аристократии11 .

Ш. Бройер в качестве теоретико-методологической основы своей концепции «консервативной революции» использует теорию модернизации. Он выделяет два этапа европейской модернизации – простой и рефлексивный. Первый – сформировал классическое буржуазное рыночное общество. Второй – явился итогом кризиса «буржуазного сознания» конца XIX – начала XX в. и предпосылкой перехода к индустриальному массовому обществу12. В силу специфики исторических условий процесс модернизации в Германии протекал крайне болезненно. Благодаря ускоренному экономическому развитию, начавшемуся после объединения страны, простая модернизация накладывалась на рефлексивную, что порождало системный кризис общественного сознания немцев. Однако, как полагает Бройер, несмотря на трудности и противоречия модернизации, немцы уже к концу XIX в. были в целом буржуазной нацией, а принципы буржуазного политического сознания глубоко укоренились среди правящей элиты, в том числе и в её консервативных кругах. По Бройеру, возникновение идеологии «консервативной революции» стало возможно, в результате кризиса «буржуазного сознания» и процесса модернизации в Германии в ходе Первой мировой войны. Крах прежнего мира, отступление немецкой культуры перед натиском западной цивилизации, острое переживание неустойчивости модерна – с одной стороны, активизм, авантюризм, воля к жизни и власти – с другой, были той гремучей смесью, из которой формировалась идеология «консервативной революции» .

Выявление модернистских черт «консервативной революции» стало лейтмотивом исследования Р.П. Зиферле. «В центре нашего исследования находится отношение “консервативной революции” к модерну, в особенности к технической цивилизации», – констатирует он13. Однако Зиферле не ограничивается анализом только этой, хотя и важной, но, всё же, частной проблемы. За проявлением внешних форм «модернистского» сознания «консервативных революционеров» Зиферле пытается выявить их общее восприятие современности и дать характеристику мировоззренческих и идеологических установок радикального консерватизма в Веймарской республике. Зиферле призывает различать в европейской истории проект модерна и реальность модерна. Он считает, 11 Kondyles P. 1986. S. 475-477 12 Breuer S. 1993. S. 15-16 .

13 Sieferle R. P. 1995. S. 25 .

О. Э. Терехов.

Между традицией и модерном… 157 что проблему модернизации следует рассматривать двояким образом:

либо как процесс претворения в жизнь проекта модерна, либо как процесс становления культурной объективности (аналогично понятию «рефлексивной модернизации» у Бройера), а «консервативную революцию» и национал-социализм – понимать как реакцию на проблемные поля современности .

«Консервативная революция» была специфическим ответом правых немецких интеллектуалов на проблему влияния технической цивилизации на традиционные ценности. Этот ответ основывался не на радикальной критике техники, а на попытке её революционного преодоления. Вывод Зиферле заключается в его идее о том, что «консервативная революция» и национал-социализм были направлениями не альтернативными модерну, а проектами альтернативного модерна14 .

Говоря о влиянии концепции модернизации на изучение «консервативной революции», нельзя не упомянуть работу известного английского германиста Томаса Рокрэмера15. Рокрэмер предложил рассматривать антимодернистские тенденции в Германии конца XIX – первой трети XX в. не в контексте проявления идеологии различных реакционных движений, а как естественную реакцию на кризис процесса модернизации16. Он выстраивает свое исследование вокруг правых концепций критики цивилизации и модерна, которые признавали факт индустриализации и технизации современного мира и в рамках этого признания пытались разрабатывать альтернативные проекты понимания современности. Согласно Рокрэмеру, реконструкция антицивилизационных идей германских правых неизбежно ведет к дискуссии о сущности модерна .

Рокрэмер считает оправданным для более точного определения феномена «консервативной революции» использовать понятие «реакционный модерн», под которым он подразумевал представителей экстремистского крыла немецких правых в Веймарской республике – «консервативных революционеров» и национал-социалистов. «Реакционные модернисты» проповедовали идею другого модерна, противоположного буржуазно-либеральному пониманию прогресса. Они были реакционны в выражении своей антидемократической политической ориентации, но современны в желании использовать достижения цивилизации в своих целях17. «Консервативные революционеры» не питали иллюзий относиSieferle R.P. 1995. S. 221 .

Rohkrmer Th. 1999 .

16 Rohkrmer Th. 1999. S. 15 .

17 Rohkrmer Th. 1999. S. 271 .

К Юбилею тельно возможности возврата к предполитическому довоенному состоянию немецкого общества, а пытались искать форму общественного устройства способную, по их мнению, одновременно быть и современной, и альтернативной буржуазно-либеральному пониманию модерна .

Характерно, что и сами «консервативные революционеры» ощущали свое отличие от традиционного немецкого консерватизма XIX – начала XX в. Несмотря на критику капитализма, индустриальное общество и шире – современность, которая понималась ими, как кризис модерна, именно она стала основным объектом внимания «консервативных революционеров». Противоборство между традицией и модерном легло в основу интеллектуального и общественно-политического дискурса «консервативной революции» .

Характерный образец подобных умонастроений выразил еще в период становления идеологии «консервативной революции» один из ее ведущих протагонистов О. Шпенглер. 27 декабря 1918 года он писал своему близкому другу Г. Клёрису: «Поистине, наше будущее заключено, с одной стороны, в прусском консерватизме, после того как он полностью очистится от феодально-аграрной ограниченности, с другой стороны, в трудящихся, после того как они сами освободятся от анархорадикальных масс»18. Такая оценка Шпенглером идейного наследия прусского консерватизма не случайна. Уже в первом томе «Заката Европы» (1918), написанном в годы Первой мировой войны, Шпенглер как консерватор выступал за сохранение традиций, но его консерватизм был иного рода, чем традиционный немецкий консерватизм кайзеровской эпохи. Он прекрасно понимал, что старые традиции в его эпоху были уже в значительной мере утрачены, и связь поколений нарушена .

Традиции уступили место индивидуализму классов, слоев, отдельных личностей. Как и традиционный консерватизм XIX века, Шпенглер рассматривал общество как органическое целое, однако существенным отличием от традиционного консерватизма было отсутствие в его образе общества опоры на религию. Шпенглер являлся последователем Ницше, заявившим, что «Бог умер». Он отрицал влияние церкви на процесс в формирования государственной политики. В представлениях Шпенглера, государство основывалось на принципе «воли к власти» и не нуждалось ни в какой божественной санкции .

Шпенглер был первым, после 1918 года, консервативным мыслителем, который не просто использовал прусско-немецкие ценности, а синтезировал их, исходя из требований современной ему политической

18 Spengler O. 1963. S. 115.О. Э. Терехов. Между традицией и модерном… 159

ситуации, в качестве единственно возможного политического проекта для будущего Германии. Это позволило ему преобразовать немецкий консерватизм из охранительного в наступательное и современное политическое направление19. Трудно не согласиться с мнением Буше о том, что интеллектуальный вклад Шпенглера в придание германскому консерватизму новой идейно-ценностной легитимации весьма значителен20 .

Политическое эссе «Пруссачество и социализм», написанное с августа по ноябрь 1919 года и изданное в декабре того же года, произвело сильное впечатление на немецкую общественность. В «Пруссачестве и социализме» Шпенглер выступил в двух ипостасях «одновременно как хранитель традиции и как провозвестник немецкой нации будущего»21 .

В книге, по мнению известного исследователя творчества Шпенглера Д. Фелькена, была осуществлена поразительная интеллектуальная операция по освобождению прусского мифа от реакционного балласта и его примирению с социализмом. Социалистически обновленная прусская идея понималась не как потерпевшая крах, а как незавершенное призвание нации и выступала идейным противовесом веймарскому государству22. «Пруссачество и социализм», как и все младоконсервативные сочинения того времени, преследовало двойную цель: прорыв к современности и разрушение демократии23 .

Призыв Шпенглера «освободить немецкий социализм от Маркса»24, а немецкий дух от чуждых ему западных влияний либерализма, демократии и т.д. создал идею прусского контр-Веймара и было услышано правонационалистической общественностью. Пожалуй, наиболее рельефно значение «Пруссачества и социализма» для развития «консервативно революционной» мысли Веймарской Германии выразил другой видный ее представитель Э. Юнгер, который в 1932 г. написал на предназначенном лично для Шпенглера экземпляре своего философского эссе «Рабочий. Господство и гештальт»: «Освальду Шпенглеру, выковавшему после разоружения Германии первое новое оружие»25 .

Ведущий идеолог младоконсерватизма, одного из течений в пестрой идеологической палитре «консервативной революции», Артур Мёллер ван ден Брук в 1923 г. в книге «Третий рейх», своего рода «библии»

–  –  –

немецкого «революционного консерватизма», попытался синтезировать национализм, социализм, революцию и имперскую идею. Он писал:

«То, что сегодня является революционным, завтра станет консервативным. Мы не хотим продолжать революцию, а лишь подхватить идеи, которые остались еще непонятыми. Мы хотим увязать эти революционные идеи с консервативными, которые всплывают снова и снова. Мы хотим продвигать эту Консервативную революцию, пока не добьемся условий, при которых мы сможем жить»26 .

Далее он описывал немецкое государство, которое должно было явиться итогом «консервативной революции». Одновременно автор воскрешал германский идеал, берущий начало в апокалипсических пророчествах средневековых мистиков о «Третьем царстве». «Рейх», о котором грезил Мёллер ван ден Брук, должен был стать продолжением лучших традиций Священной Римской империи германской нации и Второй империи времён Бисмарка. В нём, по убеждению автора, воплотились бы мечты, как революционеров-социалистов, так и националистов-консерваторов. Он выступил за синтез национальной и социалистической идеи в форме «национального социализма». Вместе с тем достижение «Третьей империи» положило бы конец либерализму с его партиями и парламентской системой, понятием индивидуальной свободы и другими столь же ненавистными для «революционно консервативного» сознания атрибутами. Под «Третьим рейхом» Мёллер ван ден Брук понимал не просто историческое звено, которое следовало бы после Второго рейха Бисмарка и средневековой империи германских народов, а высшую цель исторического развития немецкой нации и германского государства. Третий рейх Мёллера ван ден Брука это конечный рейх, к которому всегда стремился немецкий национализм27 .

Шпенглер, Мёллер ван ден Брук, ряд других видных теоретиков «консервативной революции» находились в русле традиционалистского направления «революционного консерватизма», которое пыталось развивать свои идеи в контексте консервативно-охранительного дискурса .

Представители этого направления, как мы показали выше, хоть и привнесли в идеологию «консервативной революции» модернистски ориентированные идеи, но развивали их в традиционном вербальнокогнитивном духе.

Наиболее последовательный разрыв с традицией произошел в радикальном крыле «консервативных революционеров»:

«революционных националистов» и национал-большевиков .

Мёллер ван ден Брук А. 2009. С. 132 .

27. Schwierskott H.-J. 1962. S. 105 .

О. Э. Терехов. Между традицией и модерном… 161 Характеризуя идеологические новации представителей радикального крыла «консервативной революции», следует признать, что в их центре стоит мощная фигура Э. Юнгера, интеллектуальное наследие которого является одним из ключевых феноменов «консервативной революции» .

А.В. Михайловский считает публицистику Юнгера «одним из наиболее ярких выражений «консервативно-революционной» политической мысли»28. Взгляд на Юнгера как на ведущего представителя «консервативной революции», устоявшийся в литературе, равно как и в идеологических прениях в правоконсервативных кругах, кажется настолько естественным и не подлежащим обсуждению, что всякие попытки кардинально его пересмотреть вызывают лишь недоумение. В сущности – это стало причиной, а во многом и следствием, сохраняющегося интереса к Юнгеру .

Юнгера по праву считают глашатаем нового понимания мира и человека. Актуальность интеллектуального наследия Юнгера заключается в том, что он дал всеобъемлющую оценку последствиям наступления эпохи так называемого «второго модерна» с точки зрения ее философско-исторических, социально-философских и идейно-политических перспектив. В этом отношении философская эссеистика и публицистика Юнгера не менее значимы, чем его литературное наследие. Он стремился выявить как позитивное, так и негативное влияние модерна на общественное сознание. Анализ и критика различных политических проектов модерна стали характерной чертой творчества Юнгера как диагноста эпохи. Но он, вероятно, так и остался бы в ряду многочисленных критиков модерна, если бы не предпринял попытку сформулировать собственный идеологический и философский проект современного общества .

Крах традиционных буржуазных ценностей в ходе Первой мировой войны привел к революции нигилизма, которая разрушила существовавшие общественные и моральные устои. В Германии, стране проигравшей войну, дух нигилизма проявился особенно остро. В публицистике и философской эссеистике 1920 – начала 1930-х гг. Юнгер, с позиции «революционного консерватора», подверг критическому рассмотрению духовную и политическую ситуацию эпохи революции нигилизма. Юнгер задавался вопросом, какие лозунги следует написать на знаменах немецкой истории и культуры, чтобы вывести Германию из состояния тяжелейшего морально-психологического шока, связанного с военным поражением. Юнгера, как патриота и националиста, не устраивал ни либеральный, ни левый политический проект модерна, ценности традиционного германского консерватизма также казались ему безнадежно Михайловский А. В. 2008. С. 334 .

К Юбилею устаревшими. Юнгер выступал как один из видных основателей и апологетов идеологии «революционного (нового, солдатского) национализма», ставшего одним из главных идейных течений «консервативной революции».

Характеризуя суть «революционного национализма», Юнгер писал:

«Краеугольные камни в здании националистического государства – национализм в чистом виде, социализм, обороноспособность и авторитарная структура»29. Вершиной идейно-теоретических исканий Юнгера стали:

статья «Тотальная мобилизация» (1930) и обширное философское эссе «Рабочий. Господство и образ» (1933), которые принадлежат к числу канонических текстов «консервативной революции». «Рабочий» по праву считается одним из крупнейших произведений не только «консервативной революции», но и немецкой философской литературы XX века .

Рабочий под пером Юнгера становится новым героем эпохи модерна, способным преодолеть ее противоречия. В образе рабочего перемешались социальные и политические архетипы эпохи Веймарской республики. Главной качественной характеристикой рабочего стало техническое мышление. «Техника – это тот способ, каким гештальт рабочего мобилизует мир», – писал Юнгер30. Образ рабочего носит у него внеклассовый, планетарный характер. Мифологема рабочего призвана объяснить неизбежность кризиса либерального государства и экономики и возникновение нового тоталитарного общества. По определению духовного лидера правого национал-большевизма в Веймарской Германии Э. Никиша, Юнгер «перевел духовное содержание русской революции и большевизма в немецкий способ мировосприятия и образ мышления»31. Современный германский философ П. Козловский называет проект рабочего государства Юнгера консервативным модернизмом32 .

Таким образом, ведущим идеологам «консервативной революции»

было присуще достаточно динамичное и современное видение немецкой действительности 1920-х – начала 1930-х гг., а «консервативную революцию» следует рассматривать как одну из форм идеологии эпохи «массового общества», которая в образе праворадикального модерна, предлагала альтернативную буржуазно-либеральной и социал-реформистской модель современности. Для Германии 1920-х гг., и особенно 1933–1945 гг., этот образ стал реальной исторической альтернативой .

–  –  –

БИБЛИОГРАФИЯ

Козловский П. Трагедия модерна: миф и эпос XX века у Эрнста Юнгера /// Вопросы философии. 1997. №12. С. 15–27 .

Мёллер ван ден Брук А. Третья империя // А. Мёллер ван ден Брук, А. Васильченко .

Миф о вечной империи и Третий рейх. М., 2009. С. 112–364 .

Михайловский А.В. Политическая публицистика Эрнста Юнгера в интеллектуальной истории Веймарской Германии / Юнгер Э. Националистическая революция. Политические статьи 1923–1933. М.: Издательская группа «Скименъ», 2008. С. 317–362 .

Никиш Э. Жизнь, на которую я отважился. Встречи и события. – СПб.: Владимир Даль, 2012. 560 с .

Патрушев А.И. Миры и мифы Освальда Шпенглера (1880–1936) // Новая и новейшая история. 1995. №3. С. 122–144 .

Шпенглер О. Пруссачество и социализм / Пер. с нем. Г.Д. Гурвича. М.: Праксис, 2002. 240 с .

Юнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт; Тотальная мобилизация; О боли: [пер. с нем.]. СПб.: Наука, 2000. 539 с .

Юнгер Э. Националистическая революция. Политические статьи 1923–1933 // Пер. с нем. М.: Издательская группа «Скименъ», 2008. 366 с .

Breuer S. Anatomie der Konservativen Revolution. Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 1993. 232 s .

Bussche R. von dem. Konservatismus in der Weimarer Republik: die Politisierung des Unpolitischen. Heidelberg: Universittsverlag C. Winter, 1998. 428 s .

Dupeux L. «Nationalbolschewismus» in Deutschland 1919 – 1933: kommunistische Strategie und konservative Dynamik. Mnchen: Beck, 1985. 492 s .

Felken D. Oswald Spengler: Konservativer Denker zwischen Kaiserreich und Diktatur .

Mnchen: Beck, 1988. 304 s .

Klemperer K. von. Konservative Bewegungen zwischen Kaiserreich und Nationalsozialismus. Mnchen: Oldenbourg, 1962. 276 s .

Kondyles P. Konservativismus. Geschichtlicher Gehalt und Untergang. Stuttgart: KlettCotta, 1986. 553 s .

Mohler A. Die Konservative Revolution in Deutschland 1918–1932: Grundriss ihrer Weltanschauungen. Stuttgart: Vorwerk, 1950. 287 s .

Rohkrmer Th. Eine andere Moderne? Zivilisationskritik, Natur und Technik in Deutschland 1880–1933. Paderborn; Mnchen; Wien; Zrich: Schningh, 1999. 404 s .

Schwierskott H.-J. Arthur Moeller van den Bruck und der revolutionre Nationalismus in der Weimarer Republik. Gttingen, 1962. 202 s .

Sieferle R.P. Die Konservative Revolution: fnf biographische Skizzen (Paul Lensch, Oswald Spengler, Ernst Jnger, Hans Freyer. Frankfurt-am-Main: FischerTaschenbuch-Verlag, 1995. 250 s .

Spengler O. Briefe 1913–1936 / Hrsg. von A.M. Koktanek. Mnchen, 1963. 817 s .

Stern F. Kulturpessimismus als politische Gefahr. Eine Analyse nationaler Ideologie in Deutschland. Bern, Stuttgart, Wien: Scherz, 1963. XIII, 420 s .

Herf J. Reactionary Modernism: Technology, Culture and Politics in Weimar and the Third Reich. Cambridge University Press, 1984. 251 р .

Терехов Олег Эдуардович, доктор исторических наук, доцент кафедры новой, новейшей истории и международных отношений Кемеровского государственного университета; terehov1968@mail.ru

ОБРАЗЫ В ИСТОРИИ И ОБРАЗЫ ИСТОРИИ

М. В. КИРЧАНОВ

–  –  –

Автор анализирует готские нарративы в советской и современной историографии .

Черняховская археологическая культура (территории современной Украины) содержала многочисленные готские компоненты. Роль готов в развитии этой культуры отрицалась в советской историографии, воображаемая география Восточной Европы была дегерманизирована. В 1990–2000-е гг. готы «вернулись» в воображаемое пространство Восточной Европы и картированы в ее пространстве украинскими и российскими интеллектуалами. Однако другие украинские и российские авторы продолжают отрицать роль готов в развитии восточно-европейского пространства .

Готские нарративы стали частью политического мифа и исторического воображения .

Ключевые слова: готы, черняховская культура, историография, национализм, воображаемая география, историческое картирование .

Воображение в географии, или тексты как источник для географического исследования «Воображение» и связанные с ним производные играют особую роль в развитии современной географии за рубежом. Парадигма «воображения» в англоязычной географии оказалась в значительной степени универсальной, что содействует размыванию традиционной географии .

Под несомненным влиянием Б. Андерсона и в целом в рамках предложенной им парадигмы написаны работы С. Райкрофт, Р. Джэннесса1, С .

Дэниэлса2, Э. Стрит и С. Коулмэн3 и других исследователей. Использование подхода, предложенного Б. Андерсоном4, в частности, позволило обратиться в рамках географии к изучению не совсем географических проблем, что позволило, например, проанализировать, опираясь на тексты (раннее замечаемые почти только историками) о пространстве и прочие нарративные источники, специфику географического воображения в Англии в контексте формирования концепта «английскости»5. В такой ситуации углубляющегося междисциплинарного диалога исследователь 1 Rycroft, Jenness. 2012 .

2 Daniels, Rycroft. 1993 .

3 Street, Coleman. 2012 .

4 Anderson. 1983 .

5 Matless. 1998 .

М. В. Кирчанов. Geographia imaginaria Gothica… 165 вынужден отходить от традиционного географического инструментария в пользу методов других социально-гуманитарных наук. Важным фактором в трансформации географического знания стал и культурный поворот6, который самым существенным образом изменил и отформатировал пространство гуманитарных наук на Западе, приведя к размыванию границ между отдельными и ранее почти изолированными областями знания .

Именно поэтому в рамках современной американской культурной географии признается, что культура и разного рода культурные практики7, связанные с воображением и национальной памятью, которая проявляется, в том числе и в историческом воображении и мифотворчестве, стали важными инструментами в формировании коллективных представлений о пространстве и самого пространства, воспринимаемого в качестве проекции этих настроений и идеологических, политических предпочтений правящих элит и обслуживающих их интеллектуальных сообществ .

Таким образом, парадигма воображаемой географии активно и успешно применяется зарубежными культурными и социальными географами. С другой стороны, число оригинальных (не переведенных с английского) формально географических по направленности работ, написанных на русском языке в рамках этой парадигмы, остается крайне незначительным. В такой ситуации возникает и методологическая неясность относительно того, что считать или не считать условно географическим текстом. Новейшая актуализация культурной компоненты в географии привела к тому, что традиционный сугубо реальный и материальный объект сместился на второй и третий план, сделав более актуальным изучение не пространства, но образов в пространстве и представлений о пространстве, предложенных в рамках тех или иных идентичностей и культурных традиций. Ситуация постмодерна содействовала фрагментации исследовательского пространства и, поэтому, на смену некогда существовавшей единой «эссенциалистской» географии пришли несколько географий с «различными географическими эпистемологиями», сфокусированных не столько на физическом в пространстве, сколько на различных формах, методах, тактиках и стратегиях взаимодействия и коммуникации человека и различных сообществ с окружающих их пространством8 .

В подобной ситуации универсальной коммуникативной стратегией становится воображение (хотя некоторые его элементы имели место и в советской географии9, где они сравнительно быстро были идеологически 6 Dunn. 1997; Mitchell. 1995 7 Gibson. 2003 .

8 Crouch. 2010 .

9 Кабо. 1947, Михайлов. 1948, Саушкин. 1946 .

Образы в истории и образы истории удушены), которое давало интеллектуальным сообществам прошлого весьма вольно воображать пространство, картировать и населять его такими группами, которые воспринимались в качестве наилучших исторических предшественников, что использовалось для легитимации пребывания больших групп – наций – на той или иной территории, которая в их воображении трансформировалась в национальное государство .

Современная география на Западе развивается в условиях постепенно углубляющегося междисциплинарного синтеза. Американский географ Ричард Райт10 в конце 1990-х констатировал наличие тенденций к «повторному открытию» географии как научной дисциплины. По его мнению, «географическое понимание» нуждалось в переосмыслении .

Трансформации в географической науке Райт связывал с утверждением постмодернистских интерпретаций и динамичным развитием «критической социальной теории», обязанной своим появлением структурализму .

Влияние постмодерна на гуманитарные науки оказалось столь велико и универсально, что представители, казалось бы, негуманитарных наук или дисциплин со спорным статусом, заговорили о своей сфере деятельности в постмодернистском прочтении, что привело к появлению «постмодернистских географий»11. Ситуация постмодерна в географии привела к деконструкции пространства в его традиционном понимании и формировании особого направления деконструктивной географии12, которая не разрушает старые представления о мире, но в большей степени демонтирует их, предлагая новые изобретенные / воображенные / сконструированные восприятия и интерпретации13, лишенные строго внутреннего единства. В подобной ситуации сложились условия для выделения «воображаемой географии» как особой формы гуманитарного знания, связанного с другими науками, в том числе с историей .

В целом в рамках современной американской географии «пространство, место и природа часто воспринимаются в качестве трех основных источников, которые содействуют географическому воображению»14, но утверждение новых принципов в географической науке содействовало появлению в научном сообществе качественно других представлений о времени и пространстве, их связи с современным состоянием территории и ее прошлым15 в контексте географии как особой формы знания. Это 10 Wright. 1999 .

11 Soja. 1989 .

12 Agnew. 2005 .

13 Inventing places… 1992 .

14 Hubbard. 2012 .

15 Allen. 2011 .

М. В. Кирчанов. Geographia imaginaria Gothica… 167 привело к ревизии представлений относительно традиционной для физической географии категории анализа – пространства в его чисто физическом разнообразии и многообразии; оно начинает в меньшей степени восприниматься как в категориях «физичности» и рассматривается в большей степени как совокупность культурных и исторических представлений о нем со стороны тех или иных интеллектуальных сообществ .

Это, в свою очередь, приводило к еще большей фрагментации географического знания на Западе, содействуя росту «гибридной географии»16, сконцентрированной на изучении как традиционных для географического знания явлений физического пространства, так и тех проблем, внимание на которые географы обратили в рамках культурного поворота и актуализации тенденции к междисциплинарному синтезу .

Зарубежные географы подчеркивают, что в рамках культурной географии следует изучать «современные парадоксы ежедневной жизни, концептуального пространства культурных моментов, страхов, надежд и проектов»17. В рамках подобного максимально широкого восприятия самого предмета географического знания создаются условия для междисциплинарного синтеза и поэтому зарубежные географы в 2000-е гг. переключились на изучение, казалось бы, не совсем географических или вовсе не географических проблем и сюжетов. Вместе с тем, подобное расширение, точнее – изменение направления исследований в рамках культурной географии, поставило вопрос о ее принадлежности к географии вообще18 .

Этот вопрос становится более актуальным, если обратиться к текстам американских, британских, австралийских географов, написанных в рамках имажинативной парадигмы, то есть в русле воображаемой географии .

Доминирование социального и культурного, а также растущее внимание к роли политического измерения в географии19, в новом и качественно другом (про)чтении географического пространства привело к тому, что среда начинает восприниматься как вторичное20, в значительной степени с подачи Б. Андерсона как воображенное и воображаемое, явление. С другой стороны, попытки ввести категорию «воображение» в методологический инструментарий географии имели место и в более ранний период21, причем инициаторами подобных нововведений являлись сами географы. Принятие парадигмы воображения, признание 16 Whatmore. 2002 .

17 Shields. 1997 .

18 Jackson 1997 .

19 Bouzarovski, Bassin. 2011 .

20 Cohen, 1998 .

21 Lowenthal, 1961 .

Образы в истории и образы истории ее универсальности позволило современной зарубежной географии самым радикальным образом расширить тематику проводимых исследований. Именно в подобной ситуации в культурной и социальной географии сложились новые направления или актуализировались уже существовавшие (историческая география, региональная география, феминистская география22) – междисциплинарные области внешне географического, но гораздо более спорного и разноуровневого, знания .

Утверждение о том, что историческая23 и географическая наука в СССР и на постсоветском пространстве в значительной степени была подвергнута и подвержена идеологизации, успело стать общим местом .

Под идеологическим влиянием в советской модели организации науки пребывала и география24. Особые условия для идеологизации исследования складывались в тех случаях, если изучаемый предмет пребывал на стыке различных областей знания. Это, в частности, относилось как к предыстории восточнославянской государственности, так и к проблемам локализации в пространстве различных государственных или протогосударственных образований и объединений, которые могли претендовать на статус ее исторического предшественника. Среди таких раннефеодальных государств особое место занимает «государство Эрманариха» – политическое объединение восточных германцев – остготов25 – существовавшее на территории современной Украины .

«Государству Эрманариха» в историографии не повезло с локализацией, а сами готы превратились в объект исторического мифотворчества, которое нашло свое применение в условиях формирования германских наций. Американский политолог Крэйг Калхун подчеркивает, что «у национализма очень непростые отношения с историей»26. Не менее сложны отношения национализма и с географией, особенно в тех случаях, когда речь заходит о пребывании представителей одной группы в пространстве другой, пусть даже и в исторической перспективе .

В силу идеологических и политических соображений советские историки и их некоторые современные коллеги предпочитали не замечать и игнорировать и государственность исторических наследников Эрманариха – крымских готов. Один из ведущих специалистов по готской тематике М.Б. Щукин подчеркивает, что в советский период признание наличия в Восточной Европе в прошлом германского (готского) присутClarke, Anteric. 2011 .

Астров. 2009; Борох, Ломанов. 2009; Шеррер. 2009 .

24 См.: Кирчанов. 2013 .

25 Вольфрам. 2003; Сюсько. 2007 .

26 Калхун. 2006 .

М. В. Кирчанов. Geographia imaginaria Gothica… 169 ствия было крайне затруднено, так как «задевались национальные чувства»27. О подобном игнорировании готов пишет и российская исследовательница В.П. Буданова, которая указывает на то, что на протяжении длительного времени готская проблематика в исторической науке была политизирована и пересекалась с географией в контексте «обоснования захвата территорий Восточной Европы и превосходства над славянами и другими народами»28 со стороны германцев. В.П. Буданова в начале 1990-х гг. констатировала, что в изучении готов сосуществуют две крайности: с одной стороны, «немецкая националистическая историография стремилась к явному преувеличению роли готов в Европе, не останавливаясь перед прямой фальсификацией и подтасовкой фактов»;

но с другой, то, что «в трудах ряда историков готы вообще исчезли из восточноевропейской истории»29, также неверно .

Представления могут быть чрезвычайно живучими и болезненными, если они оказываются связанными с территориальными вопросами и стремлением вообразить то или иное пространство как исключительно «наше» путем его усиленной мифологизации и интеграции в существующие «большие» версии национальной истории30. Если мы обратимся к картографическому материалу исторической литературы (от школьного учебника до академических исследований), то на территории, контролируемой готами, мы нередко сможем обнаружить бесцветные незакрашенные лакуны в славянском или другом инокультурном окружении .

В центре внимания настоящей статьи – проблемы трансформации готских нарративов в «большом» восточноевропейском (Украина, Крым) измерении в контексте трансформации географического воображения и исторической памяти в российской и украинской историографии .

Готам в определенном смысле «не повезло» не только с историографической судьбой, но и с узнаванием в современном мире, в котором доминирует массовая культура. Если мы в поисковике «Гугл» введем поисковый запрос «готы», то в первую очередь нам будут предложены результаты о готах как современной субкультуре и только потом о готах как одном германских исторических племен. Однако среди профессиональных историков готы, как правило, ассоциируются с рядом исторических явлений, наибольший интерес из которых для нас представляют черняховская археологическая культура и более поздние остготы, которые проживали на территории Восточной Европы .

–  –  –

В исторической науке под готами понимают группу племен германского происхождения, прародиной которых была территория современной Швеции, откуда примерно во II в. н.э. готы проникли в Восточную Европу, на территорию будущей Польши. Археологическим измерением пребывания готов в восточноевропейском пространстве является черняховская культура, существовавшая в период между II и IV вв. на территория современной Украины, а также (частично) Молдовы и Румынии .

Примерно в то же время возникает полиэтническое протогосударственное образование Ойум, просуществовавшее до последней трети IV в. Основу этого «государства» могли составлять племена готов. В III в. н.э .

готская общность распадается на западную и восточную. Примечательно, что большая часть политических и исторических событий, связанных с остготами, происходила не в Восточной Европе, а на территории современной Италии, где с 489 по 553 год существовало королевство остготов .

Хронологический предел присутствия готов как значимой политической силы в Европе – начало VIII в., когда (в 711 г.) арабы уничтожают вестготское королевство в Испании. Определенное готское присутствие сохранялось в периферийных регионах Европы примерно до XVII–XVIII вв. и было связано с крымскими готами, которые, как правило, локализуются на южном береге Крыма. На протяжении II–VIII веков готы были важным политическим фактором, но постепенно не только утратили свои позиции, но и не оставили на современной этнической карте Европы таких групп населения, которые могли бы считаться непосредственными потомками и наследниками готов .

В ХХ в. готы оказались в центре исторических дискуссий и дебатов, а сама готская проблема играла не последнюю роль в конструировании исторической и географической версий тех или иных национальных памятей и идентичностей, о чем речь пойдет в последующих разделах настоящей статьи. Тематика и язык статьи могут в определенной степени выбиваться из формирующего канона российской культурной (гуманитарной) географии, что придает тексту определенную маргинальность .

Вместе с тем, в истории советской науки в 1940–50-е гг. имел место этап чрезвычайно тесных и плодотворных связей между историческими и географическими исследованиями31. Примечательно, что именно историки «приходили» в географические штудии, а географическое в их текстах было фоном исторического содержания, что, например, характерно для работ С.В. Бахрушина32. Вместе с тем, степень проявления и соотноше

–  –  –

ния исторического и географического в современных работах по культурной географии является дискуссионной проблемой. Это связано с тем, что канон российской гуманитарной географии еще не сложился, а сами культурно-географические штудии развиваются в условиях мощного междисциплинарного синтеза различных гуманитарных наук .

Готы между искусством исторического забывания и географическими лакунами Историческая наука в СССР была интегрирована в механизм формирования особой политической советской идентичности, которая имела географическое измерение: вся территория СССР воспринималась как своя, «советская». Этнические факторы русскости или украинскости в условиях политики русификации в рамках советской модели особой роли не играли. Поэтому исторические карты, сопровождавшие специализированную литературу от школьного учебника до академического издания, нередко оказывались чрезвычайно размытыми. С другой стороны, определенная роль признавалась за также весьма размытыми славянскими нарративами в историческом и географическом воображении и картировании истории, что вело к снижению роли инокультурного окружения или иных культурных оппонентов в славянизированном усилиями советских интеллектуалов пространстве. В этом контексте пространство для советского географа, вероятно, было в значительной степени не только идеологизировано, но и мифологизировано в том смысле, что само место, все пространство пребывания СССР на географической карте превратилось, по определению Дм. Замятина33, в «мифологическое событие» .

Максимально от подобного воображения, развивавшегося в славяноцентричной системе координат, в широком смысле «не повезло» германцам, а в узком – остготам. В советской историографии готы превратились в едва ли не в маргинальное сообщество. Вероятно, существовало несколько причин столь неприятной историографической судьбы и не менее неприятной географической неопределенности и маргинальности остготов .

Особую роль играли две мировые войны с Германией, которые актуализировали многочисленные антинемецкие страхи и комплексы в советизированных версиях русской и украинской идентичностей. Не менее важным фактором стало и отторжение норманской теории .

В условиях доминирования антинорманизма в советской историографии изучение истории восточноготской государственности, которая не только могла быть географически локализована на территории Украинской ССР, но и фактически предшествовала Киевской Руси, было поли

<

Замятин. 2010 .

Образы в истории и образы истории

тически и идеологически невозможно. Поэтому, советские (украинские и русские) историки крайне редко обращались непосредственно к готской проблеме, предпочитая писать о черняховской археологической культуре .

Последняя оказалась чрезвычайно удобным объектом изучения, так как ассоциировалась с донациональными формами политической организации. Ситуация изменилась только с распадом СССР, восстановлением украинской независимости, что позволило существенно расширить диапазон оценок и интерпретаций проблем, связанных с готами .

Вместе с тем, историко-географическое измерение готского присутствия34 в Восточной Европе в контексте исторического / географического воображения и связанных с ним форм памяти и коллективных представлений о прошлом и пространстве относится к числу неизученных тем .

Перипетии историографической судьбы готов достаточно четко были определены в 1999 г. В.П. Будановой, которая подчеркивала, что «развитие историографического мифа в готской проблеме становится самостоятельным объектом исследования… вновь история изучения готов демонстрирует уникальность: “готицизм” и готоведение из антитезы “не наука

– наука”, “миф – факт” трансформируются в синтез, где “не наука” выступает самостоятельным компонентом»35. Следует признать точность и образность определений В.П. Будановой, которая в конце 1990-х отразила не только связь с политической конъюнктурой, характерной для более ранней историографии, но и уловила предстоящий готский бум – не исследовательский, но в большей степени мифотворческий, связанный с формированием новых проектов идентичности, о чем речь пойдет ниже .

В советской модели готы как германцы были сообществом нежелательным и потому маргинализированным, хотя в предшествующей научной традиции36 и русской зарубежной историографии37 готы и прочие германцы – фигуранты и участники восточноевропейской исторической географии. История, по мнению молдавских исследователей В. Куско и А. Таки, «всегда использовалась для легитимации политических процессов и состояний»38, тем более в тех случаях, когда эти состояния имели географические основания, связанные с необходимостью воображения тех или иных территорий как «своих». В подобной ситуации готам, как правило, не находилось места, когда речь шла об историческом картировании восточноевропейского пространства .

–  –  –

В тех случаях, когда речь заходила о черняховской культуре, советские историки и археологи предпочитали избегать четкого определения как ее границ, так и этнической структуры, подчеркивая, вместе с тем, ее преимущественно славянский характер. По мнению Дж. Коакли, «этнические сообщества и нации представляют собой группы, определяемые наличием общих представлений о себе, в которых самым действенным элементом является чувство общей истории»39. Другим не менее важным элементом в развитии подобных идентичностей является географическое воображение, которое формирует, воображает и картирует пространство таким образом, чтобы оно в наибольшей степени служило интересам доминирующего большинства. Некоторыми советскими авторами актуализировался гетерогенный состав населения черняховской культуры, но наряду со славянским элементом они были готовы признать наличие фракийского и сарматского компонентов .

Роль германского (готского) присутствия в воображаемой географии Восточной Европы III–IV вв. существенно занижалась. При этом украинские советские историки (В. Баран, М. Смишко40), в отличие от языковедов (которые позволяли себе находить германские элементы на территории СССР в древности41), были готовы дать отпор своим буржуазным оппонентам и доказывать почти примордиально славянскую историческую географию Восточной Европы, которая подвергалась ими соответствующему ментальному картированию. В частности, Э.А. Рикман42 подчеркивал, что собственно готские памятники на территории черняховской культуры «редки»43. С другой стороны, для географического и исторического воображения советских интеллектуалов был характерен явный славяноцентризм и стремление «закрепить» за территориями Восточной Европы, которые составляли некоторые союзные республики СССР (например, Украинская ССР) исключительно славянский статус. Например, И.С. Винокур44, анализируя проблемы этнического состава черняховской культуры, был готов картировать на ее территории сарматские и фракийские массивы, тщательно избегая упоминания о готских (германских) компонентах. Доминирование подобных нарратиCoakley. 2004 .

Баран. 1983; Смішко. 1961 .

41 Топоров. 1983 .

42 Рикман. 1975 .

43 В связи с развитием подобных идей в историографии российский историк В.А. Шнирельман подчеркивает, что «исторические концепции должны были придать уверенность доминировавшему большинству», тем более, если речь шла о территории, которую это «большинство» населяло. Шнирельман. 2003 .

44 Винокур. 1972 .

Образы в истории и образы истории вов в советской версии украинской историографии было связано с формированием особого канона исторического знания, основанного на принципах этноцентричности и связанными с ней «культурной и этнической эксклюзивностью». Г. Касьянов полагает, что «в такой стандартной схеме главным актором является своя нация. Все остальные либо отсутствуют, либо игнорируются. Иногда, когда необходимо присутствие другой нации, она служит либо фоном, либо антитезой своей нации, которая мешает своей нации реализовать свою сущность»45. Именно в силу доминирования подобных тенденций готская тематика в украинской советской историографии была в значительной степени представлена фрагментарно и географически «вынесена» за пределы СССР. Если речь шла о Западной Европе, то упоминания готского присутствия (например, на территории Италии) были вполне допустимы. Но если речь шла о тех территориях, которые в 1970-е гг. входили в Украинскую ССР, то роль готов оценивалась, как правило, негативно. В частности, И.С. Винокур подчеркивал, что германцы (готы) выступали в пространстве Восточной Европы как завоеватели и лидирующая группа «королевства Эрманариха», но при этом советские историки подчеркивали, что основу его населения составляли «раннеславянские племена». Историческое картирование в работе И.С. Винокура имело идеологически выверенный характер. Карты, которыми сопровождалась его монография 1972 года, охватывали не только преимущественно территорию Украинской ССР, но и отражали присутствие в пространстве различных археологических культур, названия которых (зарубинецкая, пшеворская) не имели коннотаций с германским (готским) элементом или племен (геты, фракийцы, сарматы) также негерманского происхождения .

Подобные настроения оказались чрезвычайно устойчивыми в советской историографии, доминируя до начала 1990-х. В изданном на излете советской эпохи сборнике «Славяне и Русь (в зарубежной историографии)» точка зрения, которая озвучивалась советскими историками 1970-х гг., представлена без существенных модификаций, что относится, в том числе, и к картографическому материалу. Воображая пространство Восточной Европы I тыс. н.э., украинские советские историки, как правило, фокусировались на территории, входившей на тот момент в состав Украинской ССР, предпочитая наносить на исторические карты археологические культуры (липицкая, вельбарская, позднезарубинецкая), которые не ассоциировались с готами, или племена (сарматы) негерманского происхождения. Они не отрицали роли готов, но указывали на то, что историю

Касьянов. 2009 .

М. В. Кирчанов. Geographia imaginaria Gothica… 175

готского элемента следует рассматривать «в тесном сплетении с деятельностью субстратного населения»46. В.П. Буданова47 также не была склонны видеть в готах ведущую силу в конструировании политического пространства Восточной Европы, указывая на то, что те действовали в преимущественно славянском окружении. Таким образом, на протяжении доминирования советского исторического канона роль готского (германского) элемента в картировании и географическом воображении Восточной Европы оставалась незначительной, если не маргинальной .

Возвращение готов: картируя и воображая германцев в восточноевропейской географии До распада СССР не менялись модели интерпретации истории48 .

Если до начала 1990-х идеи и концепты, отличные от большого идеологически выверенного канона советской историографии, «не могли поколебать силу официального дискурса»49, то в начале 1990-х ситуация изменилась. Поэтому, в 1990–2000-е гг. интерпретации состава черняховской культуры и германского элемента в ее рамках начали в значительной степени варьироваться. К концу 1990-х готы заняли свое место в воображаемой исторической географии Восточной Европы, будучи локализованы и картированы не только на территории зарубежных Балкан, но и в более эмоционально значимом (в силу того, что этот регион раннее входил в состав Советского Союза) для отечественных исследователей старшего поколения Причерноморье50 .

В российской историографии готы и славяне фигурируют в качестве соседей на пространстве Большой Восточной Европы, в частности, на территории Днепро-Донецкой лесостепи. Карты, которыми сопровождается монография И.В. Зиньковской 1999 года51, отражают в большей степени географию современного пространства региона и не привязаны к определенным этническим (готским, т.е. германским, или антским, т.е .

славянским) группам. Примечательно, что концепт абстрактного соседства (или сосуществования52) оказался чрезвычайно удобным и привлекательным, так как избавил исследователей от необходимости картирования готского и славянского элементов в регионе. С другой стороны, сегодня некоторые российские историки, вероятно, стремясь избежать Баран, Гороховский, Магомедов. 1990 .

–  –  –

излишней политизации своих исследований, посвященных готам, анализируют готскую проблематику не в рамках традиционной событийноописательной модели, но в контексте интеллектуальной истории или истории идей. Так, в одной из своих новейших работ И.В. Зиньковская53 локализует готов без жесткой привязки к реальной географии, но в большей степени на ментальных картах российской, украинской и западной историографических традиций. Однако ее книга, посвященная судьбе готов в историографии, скорее исключение, чем правило. Другие авторы ограничиваются географической локализацией и картированием пребывания готов на территории Восточной Европы, причем мнения украинских и российских историков относительно присутствия готов в восточноевропейском пространстве отличаются .

Некоторые историки в целом признают наличие готского (германского) пласта в истории пространства современной Украины54, указывая на опасность мифологизации и идеологизации готской проблемы. Часть украинских историков, разделяя примордиалистские интерпретации и придерживаясь этноцентричной системы, прикрываясь концептом «полиэтничности»55, склонны воображать географию Восточной Европы в национально выверенной системе координат и поэтому разделяют сами понятия «готы» и «черняховская культура», полагая, что вторая развивалась обособленно и сформировалась как преимущественно славянская до проникновения германского (готского) элемента .

В процессе написания национальной истории «неизбежно доминирует своеобразный этноцентризм»56, который актуализируется в тех случаях, когда история сочетается с географией, а интеллектуалы доминирующего большинства затрагивают проблемы предшествующего пребывания представителей иных культурных и языковых групп в пространстве, которое они склонны воспринимать как свое. В подобной ситуации черняховская культура рассматривается как комплекс славянских и сарматских элементов57, а готское присутствие и его отражение в географии минимизируется. Другими украинскими авторами58 актуализируется концепт чуждости готов в восточноевропейском пространстве, из которого те вытеснили славянское население. Примечательно, что подобная этнически выверенная интерпретация была актуализирована в

–  –  –

1990-е гг., хотя сформировалась еще в Украинской ССР. Другие украинские историки, наоборот, склонны картировать готское присутствие в восточноевропейской географии и признают черняховскую культуру в качестве преимущественно готской, отмечая на территории Украины наличие и другие германских племен59 .

Среди российских историков также есть сторонники восприятия черняховской культуры как преимущественно готской60, а некоторые используют термин «восточногерманские племена Северного Причерноморья»61, применение которого в советский период было маловероятно, так как признавало наличие германского элемента в той географии, которая воображалась как «своя» – если не советская, то точно не германская .

Часть украинских авторов склоняется к концепции гетерогенности населения черняховской культуры, избегая при этом четкого картирования ее отдельных элементов. Украинский археолог М.В. Любичев62, например, ограничивается констатацией «полиэтничности черняховского населения днепро-донецкой лесостепи», ставя германцев на последнее место после поздних скифов и сарматов. Наличие таких нарративов в современной украинской историографии свидетельствует о неосоветской инерции в формировании воображаемого пространства прошлого и в историческом, ментальном картировании территории Украины в I тыс. н.э. Более позднее пребывание готов на территории Восточной Европы дискуссионно .

В целом, современное украинское академическое сообщество в рамках изучения готской проблематики может быть разделено на две группы .

Первая представлена историками, склонными интерпретировать черняховскую культуру как гетерогенную или же с преобладанием славянского элемента. Вторая группа представлена исследователями, которые, наоборот, склонны актуализировать готский или более широкий германский компонент63 черняховской культуры и восточноевропейской географии в целом. В частности, украинские археологи подчеркивают, что на всех территориях указанной культуры (например, на Волыни64) были найдены «могильники и поселения готов»65. Среди наиболее спорных, мифологизированных и идеологизированных проблем готской географии в восточноевропейском пространстве – исторические судьбы готов в Крыму .

–  –  –

Примечательно и то, что сами дискуссии относительно крымских готов (в т.ч. территории расселения и продолжительности их пребывания на полуострове) успели стать объектом изучения66. В развитии готских нарративов в современной историографии мы имеем дело с двумя крайними точками зрения. Существование Крымской Готии не оспаривается, вероятно, только зарубежными историками. Итальянский историк П .

Скардильи67 полагал, что готская традиция на территории Крыма существовала и развивалась «на протяжении столетий»; указывая на наличие «германского ядра» у населения полуострова. Часть авторов (преимущественно пророссийской и неосоветской ориентации, граничащей с крайним славянофильством68) склонны минимизировать роль и присутствие готов, низводя его до незначительного эпизода в истории Крыма. Другие историки, наоборот, признают или даже подчеркиваютпребывание готов в восточноевропейском пространстве69. Украинские историки М.Б. Кизилов и В.В. Масякин, хотя и указывают на сложность и дискуссионность локализации готского присутствия в географии Крыма, тем не менее, признают факт существования в средневековом Крыму в качестве особой контактной зоны Крымской Готии, а пребывание готов и использование крымско-готского языка в пространстве Крыма датируют III–XVIII вв.70 В целом, зарубежная и украинская академическая историография71 не ставит под сомнение не только проживание готов в Крыму, но и сохранение готских элементов до XVII–XVIII вв., что встречает поддержку и понимание не у всех авторов, которые пишут о готах, содействуя еще большей мифологизации готской проблемы .

«Народ без Родины», или готы между локализацией и изгнанием в современной фольк-хистори Наряду с академическими исследованиями готская проблема в современной Украине (и частично в России) активно рассматривается как СМИ, которые периодически отмечаются публикациями по готскому вопросу, так и публицистами, работающими в жанре фольк-хистори. После распада СССР и снятия идеологических ограничений «история переместилась в центр исторических дебатов»72. Немного позднее за ней после

–  –  –

Скардильи. 2012 .

68 Андреев. 2002 .

69 Магомедов. 2003; Войтович. 2008 .

70 Кизилов, Масякин. 2010 .

71 Байер. 2001; Бандровський, Карманов. 1997; Казанский. 2006; 1999; Зинько .

2008; Пиоро. 1990; Піоро. 1999; Юрочкин. 2004 .

72 Lindner. 1999. P. 631 .

М. В. Кирчанов. Geographia imaginaria Gothica… 179 довала и география, которая также начала использоваться в идеологической и политической борьбе для доказательства исключительных прав того или иного сообщества на обладание определенными территориями .

В «изучении» географии готов в Украине отметились и фигуры маргинального плана, утверждающие: «государство германцев на землях Украины существовало 200 лет! Но советские учебники “засекретили” это»73. Подобные нарративы свидетельствуют не только о крайне низком качестве данных текстов, но и о том, что история «представляет собой проект определенного типа»74, ориентированный, в том числе на запросы массового потребителя, которому интересны не научные исследования, а сенсационные открытия. Другие авторы и вовсе утверждают, что Украина «была германским королевством», или же, что в Украине существовало «готское королевство»75 .

Помимо подобных радикальных локализаций, российский и украинский сегменты интернета содержат публикации, посвященные готскому вопросу, качество которых оставляет желать лучшего. В целом, их авторы не только признают пребывание готов и готской государственности76 в пространстве Восточной Европы в исторической перспективе77, но и указывают на возможность интеграции готского периода в национальные версии истории России или Украины78. Часть из них указывает на то, что готы выступали в роли завоевателей, что, по их мнению, подчеркивает чуждость готского (германского) элемента в воображаемой восточноевропейской географии. Другие и вовсе склонны видеть в готах незначительную группу, которая практически не оставила следов в восточноевропейском пространстве. Некоторые крымские греческие публицисты79 склонны минимизировать готское присутствие (в отличии от греческого) в исторической географии полуострова, полагая, что готы были быстро ассимилированы греками, а сведения Ожье де Бюзбека о встреченных им в Стамбуле в 1560 г. двух готах объявляют «явной фальсификацией», связывая пребывание готов в Крыму с агрессивными устремлениями Запада против православного мира .

Примечательно, что в этом многоголосом хоре звучат и относительно умеренные, взвешенные оценки. В частности, украинский журБузина. 2010 .

74 Friedman. 2001. P. 41 .

75 Степанов. 2009 .

76 Готи і гуни… 2010 .

77 Терен. 2010 .

78 Тихомиров. 2010 .

79 Кесмеджи П., Кесмеджи Г. 2011. С. 86 .

Образы в истории и образы истории нал «Український тиждень», хотя и внес вклад в актуализацию готской темы, сделал это весьма умеренно и осторожно. Евген Сыныця, например, отметил значительную идеологизацию готской проблематики в советский период, ограничившись абстрактным признанием того, что в прошлом готы присутствовали в пространстве современной Украины. С другой стороны, он подчеркивает, что те же готы на территории будущей Украины создали одно из своих государств [Синиця 2012]. Усилиями ряда украинских авторов готы «возвращаются» в воображаемое пространство Восточной Европы и их существование в определенной степени легитимизируется, о чем свидетельствует признание готской государственности. В подобной ситуации готы из нежелательных и чуждых германцев трансформируется в полноценных и равных со славянами (будущими украинцами) участников восточноевропейского исторического и политического процесса, хотя тенденции к дегерманизации Восточной Европы в плане воображаемой географии сохраняются .

В наибольшей степени они характерны для греческой историографии Крыма, которая активно воображает иные версии крымской географии, основанные на принципах эллиноцентризма .

Готы на незавершенных картах Восточной Европы:

выводы и перспективы исследования Итак, готы были чрезвычайно неудобной темой для советской историографии, в то время как на постсоветском пространстве они превратились в предмет околонаучных спекуляций, создав условия для нового мифотворчества. В советской модели исторического и географического знания готы были сознательно подвергнуты маргинализации, «изгнанию из пространства», так как являлись германцами, коим не нашлось места в советской воображаемой географии, особенно после Великой Отечественной войны и ликвидации немецкой автономии в РСФСР. Поэтому советские (украинские и русские) исследователи, занимавшиеся изучением черняховской археологической культуры (или более поздними проблемами), были вынуждены актуализировать ее гетерогенный характер, не фокусируя внимание на готском (германском) элементе, указывая, вместе с тем, и на то, что она предшествовала процессу консолидации восточных славян и генезису их государственности .

В этом контексте изгнание готов из советского географического пространства было связано и с формированием, развитием и укреплением советской модели политической идентичности, которая базировалась почти исключительно на славянском этническом фундаменте. Маргинализация готов в рамках советского географического и исторического воображения содействовала актуализации некой условно «чистой» модели М. В. Кирчанов. Geographia imaginaria Gothica… 181 политической идентичности, усилению идеи автохтонности славян и, как следствие, легитимации восточнославянской государственности (Киевская Русь) как полностью самостоятельной и уникальной в том смысле, что она стала результатом социально-экономического развития именно славянских племен в рамках контролируемого ими географического пространства, а не их готских предшественников, которые контролировали регионы, позднее вошедшие в состав Древнерусского государства .

Изгнание готов из исторически воображаемого географического пространства Восточной Европы избавило Киевскую Русь от инокультурных и иноэтнических (готских, т.е. фактически германских) предшественников. Распад СССР в определенной степени реабилитировал готов, но процесс их возвращения и новейшей локализации, точнее – релокализации, в исторической географии и пространстве Восточной Европы оказался затруднен. Российские и украинские историки начали пересмотр старых концепций истории черняховской культуры, которая стала восприниматься как гетерогенная, включающая германские (готские), так и славянские компоненты .

Подлинный «ренессанс» пережили крымские готы, интерес к их истории значительно возрос, что, в свою очередь, стимулировало рост греческого национализма. Греческие историки постсоветского Крыма, как оказалось, мало чем в методологическом и теоретическом плане отличаются от своих советских предшественников. Если советские историки «не любили» готов в силу идеологических соображений и поэтому «изгоняли» их с исторического пространства Восточной Европы, то современные греческие крымские историки делают с готами фактически то же самое, руководствуясь идеями греческого национализма, воображая и конструируя средневековую крымскую историю и географию исключительно в грекоцентричной системе координат. Вернувшись в историческое пространство Восточной Европы, готы не могут интегрироваться в историческую географию Крыма, сталкиваясь с жесткой греческой оппозицией и историографической традицией, которая склонна вписывать полуостров в воображаемый эллинский мир .

Таким образом, советская маргинализация и изгнание готов из восточноевропейской исторической географии (по политическим и идеологическим причинам), их постсоветская реабилитация и «возвращение» в новое пространство уже независимой Украины с последующей политизацией (в рамках греческой историографии Крыма) и мифологизацией готской проблематики (в дискурсе украинских СМИ) свидетельствует о той мощной роли, которую географическое воображение в сочетании с историческим играло и продолжает играть в формировании и трансформации Образы в истории и образы истории политических идентичностей. Кроме этого, процесс ментального картирования Восточной Европы в целом и Украины, как частного случая большого воображаемого восточноевропейского пространства, не завершен, о чем свидетельствуют новейшие злоключения готов (почти «изгнанных» усилиями крымских греческих историков) в воображаемом географическом и историческом пространстве постсоветского Крыма .

О важности текстов в географическом исследовании, или к множеству воображаемых миров-географий Готы – не единственный народ, который исторически присутствовал на территории Большой Восточной Европы, но позднее оказался сложно картируемым на ее ментальных картах и в воображаемых географиях .

Среди других претендентов на подобный статус – кельты и мадьяры в Украине, славяне в современной Австрии, болгары в Македонии, македонцы в Болгарии, украинцы на территории Кубани. Если кельты всетаки смогли быть интегрированными в историческую географию Украины, то с венграми сложилась иная ситуация. В условиях существования взаимных исторических претензий и мифов венгры в Украине оказались подходящими кандидатами для конструирования образа Других, что отягощено и определенным ростом реваншистских настроений в Венгрии, радикальные политики на территории которой указывают на венгерскую принадлежность Унгвара/Ужгорода, интегрируя его в воображаемый мадьярский мир. Аналогичная ситуация сложилась и с украинцами на территории Кубани: зона исторической украинской колонизации подверглась в ХХ в. советизации и русификации, что привело к превращению украинцев в национальное меньшинство. На современном этапе сложности картирования связаны с напряженными межгосударственными отношениями России и Украины и с ростом русского национализма .

Чрезвычайно перспективным направлением для изучения воображаемой географии может стать обращение к феномену Граца. Подобно многим другим городам Австрии в названии Граца заметны славянские корни. Кроме этого Грац (Graz) стал своеобразным коллективным местом памяти для соседних Хорватии и Словении. В хорватской исторической и политической традиции город известен как Gradac, а в словенской – Gradec. Сосуществуют и конкурируют три различные воображаемые географии – немецкого Граца, словенского Градеца и хорватского Градаца, которые актуализируются демографическими трансформациями 1990– 2000-х гг., связанными с ростом численности в регионе выходцев как из бывшей Югославии (в первую очередь словенцев и хорватов), так и новых европейцев, прибывших из мусульманских стран Востока, которые в М. В. Кирчанов. Geographia imaginaria Gothica… 183 преспективе могут сформировать новую, радикально иную воображаемую географию Граца, который необязательно будет называться, и где немецкоязычные австрийцы станут историческим воспоминанием или в лучшем случае окажутся религиозным и национальным меньшинством подобно хорватам или словенцам в современном Граце .

Не менее сложно и напряженно развиваются процессы географического и исторического воображения и картирования в Болгарии и Македонии. На протяжении ХХ века усилиями болгарских интеллектуалов формировалась особая воображаемая география Македонии как неотъемлемой части большого болгарского исторического и географического пространства. Все эти многочисленные интеллектуальные и научные упражнения и спекуляции сначала были поставлены под сомнение, а потом и вовсе сведены на нет двумя событиями – созданием македонской государственности в рамках политической географии Югославии и появлением на политической карте Европы независимой Македонии в начале 1990-х годов. Если в болгарских версиях македонской истории и географии пространство того, что сейчас известно как БЮРМ усиленно воображается в категориях болгарскости, то усилиями македонских интеллектуалов то же самое пространство, наоборот, усиленно македонизируется .

Все эти актуальные проблемы создают условия для их междисциплинарного изучения в будущем на стыке анализа различных форм и версий исторического и географического воображения. В центре новых работ, написанных в русле воображаемой (точнее – воображенной) географии, могут оказаться не столько пространства в их физической форме, сколько стратегии вытеснения и забывания присутствия других сообществ в пространстве, субъективно воображаемым в качестве своего .

Универсальным источником для воображаемой географии могут стать тексты и коллективные представления о земле как почве для развития той или иной культуры и нации (в стиле эссенциалистских и приморидиалистских концепций, столь любимых большинством националистов), о территории, о пространстве в художественной литературной традиции. Не менее значимую роль в изучении воображаемых географий могут играть и условно научные тексты о пространстве, которые вполне могут применяться в качестве источника, особенно в тех случаях, когда речь идет об обществах, в которых национализм и связанные с ним аспирации не утратили своей роли. Воображаемая география, построенная на анализе не совсем географических нарративных источников, может оказаться интегративной формой знания для изучения тех или иных интеллектуальных сообществ, которые (будучи связанными Образы в истории и образы истории как с процессами национального строительства, так и с легитимацией пребывания на той или иной территории, в конкретном пространстве, отделенном политическими границами от таких же других пространств Других) конструируют, воображают и картируют современные нации и национальные государства .

БИБЛИОГРАФИЯ

Айбабин А.И. Готы на Боспоре. Мифы и реалии // Боспор Киммерийский на перекрестке греческого и варварского миров. Керчь, 2000. С. 5–7 .

Андреев А. История Крыма. М., 2002. С. 66–68 .

Астров А. Эстония: политическая борьба за место в истории // Pro et contra. 2009 .

№ 3–4. С. 109–124 .

Байер Х.-Ф. История крымских готов как интерпретация Сказания Матфея о городе Феодоро / науч. ред. А.И. Романчук. Екатеринбург, 2001 .

Бандровський О., Карманов О. До питання про появу готів на Кримському півострові в III ст. н.е. // Вісник Львівського Університету. Серія історична. 1997 .

Вип. 32. С. 168–175 .

Баран В.Д. Сложение славянской раннесредневековой культуры и проблемы расселения славян // Славяне на Днестре и Дунае. Киев, 1983. С. 7–48 .

Баран В.Д. Черняхівська культура – поліетничне утворення на території південносхідної Європи // Археологія давніх слов’ян. Київ, 2004. С. 91–102 .

Баран В.Д. Черняхівська культура: за матеріалами Верхнього Дністра та Західного Бугу. Київ, 1981 .

Баран В.Д., Баран Я.В. Історичні витоки українського народу. Київ, 2005. С. 179. URL:

http://www.anthropos.net.ua/jspui/bitstream/123456789/1789/1/174Баран_В+Баран_Я.pdf Баран В.Д., Гороховский Е.Л., Магомедов Б.В. Черняховская культура и готская проблема // Славяне и Русь (в зарубежной историографии) / отв. ред. П.П. Толочко .

Киев, 1990. С. 30–78 .

Баран М. Формуванне слов’янських старожитностей раннього середньовіччя за новими археологічнми данними // ІХ Міжнародний з’їзд славістів. Історія, культура, фольклор та етнографія слов’янських народів. Київ, 1983 .

Бахрушин С.В. Очерки по истории колонизации Сибири в XVI и XVII вв. М., 1927 .

Бахрушин С.В. Очерки по истории Красноярского уезда в XVII в. М., 1959 .

Бірнрауер Ф. Готи в І–VII ст.: територія розселення та просування за археологічними джерелами // Археологія. 1995. № 2. С. 32–51 .

Борох О., Ломанов А. Китай: возвращение небесного спокойствия // Pro et contra .

2009. № 3–4. С. 65–88 .

Буданова В.П. Готы в эпоху Великого переселения народов. М., 1990; СПб., 1999 .

Буданова В.П. О трансформации «готицизма» // Славяне и их соседи. Средние Века

– раннее новое время. М., 1999. Вып. 9. Славяне и немцы. 1000-летнее соседство:

мирные связи и конфликты / отв. ред. Л.В. Заборовский. С. 13–33 .

Буданова В.П. Этническая структура «государства Германариха» (по данным письменных источников) // КСИА АН СССР. 1984. Вып. 178. С. 35–38 .

Бузина О. Данпарштадт – германский город на карте Киева. URL:

http://www.segodnya.ua/world/ictorii-ot-olecja-buziny-danparshtadt-%E2%80%93hermanckij-horod-na-karte-kieva.html .

М. В. Кирчанов. Geographia imaginaria Gothica… 185 Вернадский Г.В. Древняя Русь. Тверь – М., 1996 .

Винокур І.С. Історія та культура черняхівських племен Дністро-Дніпровського межиріччя ІІ–V ст. н.е. Київ, 1972. С. 18–21, 148–149 .

Войтович Л. Готи на території України: результати досліджень на початок ХХІ століття // Археологічні досліждення Львівського університету. 2008. Вип. 11. С. 35–64 .

Вольфрам Х. Готы. От истоков до середины VI века (опыт исторической этнографии) / пер. с нем. Б.П. Миловидова, М.Ю. Некрасова. СПб., 2003 .

Готи і гуни на території України. Загадка гунів. URL: http://www.arattaukraine.com/sacred_ua.php?id=60 Державин Н.С. Готы и восточные славяне. URL: http://rusmir.in.ua/ist/350-drevnejshijperiod-v-istorii-slavyan-goty-i.html .

Заморяхин А. Готы Северного Причерноморья III–IV веков в дореволюционной отечественной историографии // Исседон. 2003. Т. 2. С. 171–183 .

Замятин Дм. (2010) Локальные мифы: модерн и географическое воображение. URL:

http://www.intelros.ru/subject/figures/dmitriy-zamyatin/12250-lokalnye-mify-moderni-geograficheskoe-voobrazhenie.html .

Зинько А.В. «Готы» в Восточном Крыму // Боспорские исследования. Керчь, 2008 .

Вып. XIX. С.129–137 .

Зиньковская И.В. Анты и готы в Днепро-Донецкой лесостепи / науч. ред. А.З. Винников. Воронеж, 1999. С. 132, 134 .

Зиньковская И.В. Готы и черняховская культура в современной украинской историографии // Вестник ВГУ. Сер.: История, политология, социология. 2010. № 1. С. 23–31 .

Зиньковская И.В. Королевство Эрманариха: источники и историография. Воронеж, 2010 .

Кабо Р.М. Природа и человек в их взаимных отношениях, как предмет социальнокультурной географии // Вопросы географии. М., 1947. Сб. 5 (География населения). С. 5–32 .

Казанский М. Германцы в Юго-Восточном Крыму в позднеримское время и в эпоху Великого переселения народов // Готы и Рим. Сборник научных статей, посвященных И.С. Пиоро. Киев, 2006. С. 26–41 .

Казанский М. Готы на Боспоре Киммерийском // Сто лет черняховской культуре .

Киев, 1999. С. 277–297 .

Калхун К. Национализм. М., 2006. С. 113 .

Касьянов Г. Национализация истории в Украине .

URL: http://www.polit.ru/lectures/2009/01/06/ucraine.html .

Кесмеджи П., Кесмеджи Г. История Княжества Феодоро. Греческая топонимика Крыма. Симферополь, 2011. С. 86 .

Кизилов М.Б., Масякин В.В. Готы // От киммерийцев до крымчаков. Народы Крыма с древнейших времен до конца XVIII века / ред. И.Н. Храпунов, А.Г. Герцен. Симферополь, 2010. С. 71–86 .

Кирчанов М.В. Географическое как слишком политическое: американская «реакционная» география и империализм в советском географическом воображении первой половины 1950-х годов // Культурная и гуманитарная география. 2013 .

№ 1. С. 10–17. URL: http://www.gumgeo.ru/index.php/gumgeo/article/view/66 .

Козак Д. Торгово-ремісничий та культурний центр готів на Волині // Actes testantibus .

Ювілейний збірник на пошану Леонтія Войтовича. Львів, 2011. С. 324–345 .

Козак Д.Н. До проблеми співіснування слов’ян і германців в Україні у другій чверті І тис. н.е. // Старожитності Русі-України. Київ, 1994. С. 31–36 .

Образы в истории и образы истории Козак Д.Н. Поселення готів на Хрінницькому водоймищі // Археологія давніх слов’ян .

Київ, 2004. С. 49–90 .

Куско А., Таки В. «Кто мы?» Исторический выбор: румынская нация или молдавская государственность // An Imperio. 2003. № 1. С. 485 .

Лавров В.В. Готские войны III н.э.: римское культурное влияние на восточногерманские племена Северного Причерноморья // Проблемы античной истории. Сборник научных статей к 70-летию со дня рождения проф. Э.Д. Фролова. СПб., 2003 .

С. 332–352 .

Левада М.Е. «Другие германцы» в Северном Причерноморье позднего римского времени // Боспорские исследования. Симферополь–Керчь, 2006. Вып. 11. С. 194–249 .

Лінднер Р. Нязменнасць і змены ў постсавецкай гістарыяграфіі Беларусі // Беларусіка / Albaruthenica. Мн., 1997. Т. 6. Ч. 1. С. 118 .

Любичев М.В. Черняховская культура Днепро-Донецкой лесостепи: история исследования и основные проблемы изучения. Харьков, 2000. С. 133–139 .

Магомедов Б. Готи і гепіди в культурах римського часу // Українська наука: минуле, сучасне майбутнє. Археологія Тернопільщини. Тернопіль, 2003. С. 155–161 .

Магомедов Б. Черняховская культура. Проблема этноса. Люблин, 2001. С. 115–117 .

Магомедов Б.В. Готи в Східній Європі //Археологія. 1999. № 4. С. 57–64 .

Михайлов Н.Н. Образ места // Вопросы географии. М., 1948. Сб. 10 (Экономическая география СССР). С. 193–198 .

Петухов Ю.Д., Васильева И.Н. Агрессия против Великой Алании: готы и гунны. URL:

http:// admw.ru/books/_YU-D-Petukhov-N-I-Vasileva-Evraziyskaya-imperiya-skifov-/14 Пиоро И.С. Крымская Готия. Киев, 1990 .

Піоро І.С. Кримські готи у світлі минулих та сучасних історико-археологічних досліджень // Хроніка – 2000. Вип. 33. Крим – крізь тисячоліття. С. 239–248 .

Піоро І.С. Готи в гірському Криму // Vita Antiqua. Київ, 1999. Вип. 1. С. 89–94 .

Піоро І.С. Кримські готи в світлі історико-археологічних та етнологічних досліджень // Археологія. 2000. № 3. С. 18–27 .

Пятигорский С. Змиевы валы – табу в истории .

URL: http://www.softhawkway.com/zmievy_valy.htm Рикман Э.А. Этническая история населения Поднестровья и прилегающего Подунавья в первых веках нашей эры. М., 1975. С. 302–332 .

Рудич Т. Антропологічний склад населення черняхівської культури Західної України // Археологія. 2004. № 3. С. 37–48 .

Рудич Т. Антропологічний склад населення черняхівської культури Північного Причорноморя // Археологія. 2003. № 4. С. 19–32 .

Рудич Т.А. Население черняховской культуры Дунайско-Днестровского междуречья по материалам антропологии // Stratum plus. 2010. № 4. С. 223–231 .

Саушкин Ю.Г. Культурный ландшафт // Вопросы географии. М., 1946. Сб. 1. С. 97–106 .

Синиця Є. «Країна Оюм»: готські племена зробили помітний внесок у культуру давньої України // Український тиждень. 2012. 17 березня. http://tyzhden.ua/History/44371 Синиця Є. Війни за готів: готський спадок в Україні ХХ ст. став чинником ідеологічної боротьби // Український тиждень. 2012. 17 березня. http://tyzhden.ua/History/44372 Скардильи П. Готы. Язык и культура / пер. с нем. А.Д. Сыщикова, науч. ред. Г.А .

Баева, П.В. Шувалов. СПб., 2012 .

Смішко М.Ю. Відносно концепції про германську намежність культури полів похавань // Матеріали і дослідження з археології Прикарпаття і Волині. 1961. № 3. С. 59–76 .

М. В. Кирчанов. Geographia imaginaria Gothica… 187 Степанов М. Готи // Пресс-центр. 2009. 2 серпня .

URL: http://pres-centr.ck.ua/print/news-12165.html Сюсько К.М. Готи в історії Європи // Карпатика. 2007. Вип. 36 .

URL: http://archive.nbuv.gov.ua/portal/soc_gum/Karpatyka/2007_36/011.htm Терен М. Немцы, готы и германцы. http://narodna.pravda.com.ua/history/4ab3d0d7dc7be/ Тихомиров В. О, майн готы! URL: http://www.ogoniok.com/5009/23/ .

Топоров В.Н. Древние германцы в Причерноморье: результаты и перспективы // Балто-славянские исследования 1982. М., 1983. С. 227–263 .

Усманова Д. Создавая национальную историю татар: историографические и интеллектуальные дебаты на рубеже веков // Ab Imperio. 2003. No 3. С. 337 .

Цвиклински С. Татаризм vs булгаризм: «первый спор» в татарской историографии // Ab Imperio. 2003. No. 2. С. 364 .

Шаров О.В. Данные письменных и археологических источников о появлении германцев на Боспоре (проблема выделения «германских древностей» на Боспоре) // Stratum plus. 2010. № 4. С. 251–285 .

Шеррер Е. Германия и Франция: проработка прошлого // Pro et contra. 2009. № 3–4 .

С. 89–108 .

Шнирельман В.А. Войны памяти. Мифы, идентичность и политика в Закавказье .

М., 2003. С. 11 .

Щукин М.Б. Время «Че» – рубеж тысячелетий // Stratum plus. 1999. № 4 (Время «Че»:

к столетию открытия черняховской культуры). С. 5–7 .

Щукин М.Б. Готский путь. Готы, Рим и черняховская культура. СПб., 2005 .

Юрочкин В.Ю., Колтухов С.Г. Готия // От Скифии до Готии. Симферополь, 2004 .

С. 100–201 .

Яцунский В.К. Историческая география как научная дисциплина // Вопросы географии. М., 1950. Сб. 20 (Историческая география СССР). С. 13–41 .

Agnew J.A. Space: place // Spaces of geographical thought: deconstructing human geography’s binaries / eds. P. Cloke, R.J. Johnston. Thousand Oaks, 2005. P. 81–96 .

Allen J. Making space for topology // Dialogues in Human Geography. 2011. Vol. 1. No. 3 .

P. 316–318 .

Anderson B. Imagined Communities. L. – NY., 1983 .

Bouzarovski St., Bassin M. Energy and Identity: Imagining Russia as a Hydrocarbon Superpower // Annals of the Association of American Geographers. 2011. Vol. 101. No. 4 .

P. 783–794 .

Clarke R., Anteric M. Fanny Copeland and the Geographical Imagination // Scottish Geographical Journal. 2011. Vol. 127. No. 3. P. 163–192 .

Coakley J. Mobilizing Past: nationalist images of history // Nationalism and Ethnic Politics. 2004. Vol. 10. No. 4. P. 532 .

Cohen P. Geography Redux: Where You Live Is What You Are // New York Times. 1998 .

March 21 .

Daniels S., Rycroft S. Mapping the modern city: Alan Sillitoe’s Nottingham novels // Transactions of the Institute of British Geographers. 1993. No. 18. P. 460–480 .

Dunn K.M. Cultural geography and cultural policy // Australian Geographical Studies .

1997. Vol. 35. No. 1. P. 1–11 .

Flirting with Space: Journeys and Creativity / ed. by David Crouch. Burlington, 2010 .

Friedman J. History, Political Identity and Myth // Lietuvos etnologija. Lithuanian Ethnology. Studies in Social Anthropology and Ethnology. 2001. No. 1. Р. 41 .

Образы в истории и образы истории Gibson Ch. Cultures at work: Why 'culture' matters in research on the 'cultural' industries // Social & Cultural Geography. 2003. Vol. 4. No. 2. P. 201–215 .

Hubbard Ph. Thinking spaces, differently? // Dialogues in Human Geography. 2012. Vol. 2 .

No. 1. P. 23–26 .

Inventing places: studies in cultural geography / eds. K. Anderson, F. Gale. Melbourne, 1992 .

Jackson P. Geography and the cultural turn // Scottish Geographical Magazine. 1997 .

Vol. 113. No. 3. P. 186–188 .

Lindner R. New Directions in Belarusian Studies besieged past: national and court historians in Lukashenka’s Belarus // Nationalities Papers. 1999. Vol. 27. No. 4. P. 631 .

Livingstone D., Harrison R.T. Meaning through metaphor: analogy as epistemology // Annals of the Association of American Geographers. 1981. Vol. 71. No. 1. P. 95–107 .

Lowenthal D. Geography, Experience, and Imagination: towards a geographical epistemology // Annals of the Association of American Geographers. 1961. Vol. 51. No. 3. P. 241–260 .

Matless D. Landscape and Englishness. L., 1998 .

Mitchell D. There’s no such thing as culture: towards a reconceptualisation of the idea of culture in geography // Transactions of the Institute of British Geographers. 1995 .

No. 20. P. 102 –116 .

Rycroft S., Jenness R. J.B. Priestley: Bradford and a provincial narrative of England, 1913– 1933 // Social & Cultural Geography. 2012. Vol. 13. No. 8. P. 957–976 .

Shields R. Flow as a New Paradigm // Space and Culture. 1997. Vol. 1. No. 1. P. 1–7 .

Soja E. Postmodern Geographies: The Reassertion of Space in Critical Social Theory .

N.Y., 1989 .

Street A., Coleman S. Real and Imagined Spaces // Space and Culture. 2012. Vol. 15. No. 1 .

P. 4–17 .

Thomson D. Must History stay Nationalistic? The Prison of Closed Intellectuals Frontiers // Encounter. 1968. Vol. 30. No. 6. Р. 27 .

Whatmore S. Hybrid Geographies: Natures, Cultures, Spaces. L., 2002 .

Wright R. Some Reflections on Relevance in Rediscovering Geography // Annals of the Association of American Geographers. 1999. Vol. 89. No. 1. P. 155–157 .

Кирчанов Максим Валерьевич, доктор исторических наук, доцент кафедры регионоведения и экономики зарубежных стран факультета международных отношений Воронежского государственного университета; maksymkyrchanoff@gmail .

ВЕНЕТА ЯНКОВА

ОБРАЗЫ ПРОШЛОГО О ТАТАРАХ В ЛИТВЕ И ПОЛЬШЕ

Поселение татар в землях Великого княжества Литовского (ВКЛ) относится к концу XIV – нач. XV в.). Их длительное существование в различной культурно-религиозной среде привело к культурной и языковой ассимиляции. В данной статье внимание сосредоточено на важном конструктивном элементе современной идентификации: месте и роли прошлого и образах и представлениях, связанных с историей .

Ключевые слова: образы прошлого, татары, идентичность .

Культура татар в Польше и Литве вызывает актуальный исследовательский интерес в связи с характерными для исторических диаспор процессами, протекающими в условиях этнических и религиозных различий1. И хотя в настоящее время территория ВКЛ разделена государственными границами Польши, Литвы и Белоруссии, можно утверждать, что в татарских общностях разных национальных государств протекают аналогичные процессы, которые базируются как на общем историческом, религиозном и культурном наследии, так и на самых интенсивных контактах между ними. Специфика культурных и этноконфессиональных процессов в этом районе проявляется в интеллектуальных поисках адекватного соответствия для их определения через такие понятия как: «западно-татарская культура», «европейский ислам», «польский ислам» и др., а также в актуализации идеи о мессианской роли местных мусульман в диалоге между христианством и исламом .

В настоящей статье внимание сосредоточено на важном конструктивном элементе современной идентификации татар: месте и роли прошлого и образах и представлениях, связанных с историей. Цель – наметить продуктивную исследовательскую перспективу, которая требует специального подхода. Статья базируется на проведенном полевом исследовании татарских поселений в Литве (Вильнюс, Каунас, Немежис, Сорок татар, Райжай, Тракай) в марте 2012 г. и в Польше (Бялисток, Сокулка, Бохоники, Крушиняни) в 2011 г. Исследование опирается на теорию культурной памяти Яна Асмана [2001] и такие исследовательские методы, как устная история2 и биографический подход3 .

1 Hall. 1989; 1990; Vertovec. 2000 .

Здесь необходимо разграничить употребление понятия устная история, с од

–  –  –

Заметки к устной истории татар в Литве Устная история – это человеческое лицо объективно протекающих исторических событий, обогащенных множеством субъективных точек зрения, очерченных эмоциями, отношениями, ценностями, мотивациями .

Эта история сконструирована уникальными субъективными свидетельствами о неофициальной повседневной жизни «маленького» человека в «большой» истории, микроистории сел и регионов и этнической истории общностей. Индивидуальная проекция устной истории проявляется как живая память, расположенная в обозримом биографическом времени .

Отмеченные личными воспоминаниями и непосредственными переживаниями, часто это будничные, интимно-человеческие, негероические истории. Но их значимость как конструктивных элементов коллективной памяти и трансляторов информации, не сохраненной каким-либо другим способом, довольно значительна. Устная история осмысливается в соотношении с «искусством памяти», при этом сохранение сведений о прошлом осуществляется в соответствии с потребностями и требованиями настоящего, сохраняются мифы (об «утраченной гармонии», «золотом веке», «героическом прошлом» и др.), сохраняются и передаются нормативные ценности общности4. Вот почему, благодаря своей множественности и субъективно-эмоциональным пластам, любая устная история должна интерпретироваться в контексте характерных нормативных кодов своей собственной культуры. Следует также подчеркнуть, что когнитивные возможности устной истории раскрываются через отношения между индивидуальным и коллективным. Особая исследовательская проблема связана с влиянием официальной истории на повседневность обыкновенного человека, а также с формированием под ее влиянием определенных взглядов и представлений. С другой стороны, свидетельства устной истории осуществляют своеобразное возвращение к изначально устному слову.

Другими словами, здесь слово содержит в себе различные модальности устной культуры: как потенциального источника информации письменно незасвидетельствованных событий и как возможности вторичного превращения письменного слова в устное через такие акты как:

мифологизация, фольклоризация и продукты массовой культуры .

С 1990-х гг. опубликовано множество исследований, посвященных различным моментам истории татар, установившихся на этих территориях, их письменному наследству, биографиям выдающихся личностей устного слова и формы (чаще всего!) нарратива и биографического рассказа, а с другой – как научно-исследовательского метода .

3 Abrams. 2010; Confino. 1997; Hutton. 1993; LeGoff. 1996; LeGoff, Nora. 1984 .

4 Hutton. 1993 .

Венета Янкова. Образы прошлого: о татарах в Литве и Польше 191 татарского происхождения5. Но все еще отсутствуют масштабные академические исследования указанной здесь проблематики6. Актуальность дальнейших исследований устной истории татар в Литве и Польше мотивирована бесспорной необходимостью: сохранить уникальные житейские свидетельства о значимых исторических событиях с фокусированным акцентом на «татарской точке зрения»; очертить представления о прошлом (past concept) как легендарность и миф, а также как лично пережитое событие; соотнести полученные данные с концептом идентичность путем описания обобщенных представлений о себе и своей общности и наметить специфические маркеры пограничности7;

зарегистрировать и анализировать мобилизирующие и травматические моменты истории общности и т.д. Специфическим аспектом этого проблемного поля являются представления о прошлом и о конкретных событиях прошлого, их осмысление и оценка, а также их соотношение с современными социальными практиками .

Легендаризованные нарративы о расселении татар и биографические свидетельства о пережитых ими кризисных моментах жизни общности маркируют контрапункты в исторической памяти: мифологизированного пра-начала – удаленного во времени, не засвидетельствованного документально и лишенного осязаемого непосредственного опыта и личных и/или семейно-родовых воспоминаний .

Легендарное пра-прошлое Еще с середины XIX в. информационный потенциал легенд о прошлом татар привлекает ученых, которые исследуют для этих целей османские документы и анализируют сохранившиеся фольклорные свидетельства8. Так например, исследования названия села Keturiasdeimt totori (Сорок татар) направлены на обоснование его вероятного восточного происхождения путем привлечения доказательств о месте числа 40 как определителя множественности в тюркской мифологии и в более поздних представлениях9. В том же селе в ходе полевых исследований была зарегистрирована легенда, сохраняющая мифологизируюapiscz. 1986; Drozd et al. 1999, 2000; Miskinene. 2001; Tyszkiewicz. 1989;

Mikiewicz. 1990; Bairausauskaite. 1996; Miskiewicz, Kamocki. 2004; Jakubauskas, Sitdykov, Dumin. 2012 и др .

6 Данная статья является частью научно-исследовательского проекта «Устная история татар в Литве» .

7 Barth. 1969; Cohen. 1993; 1994 .

8 Мухлинский. 1857; Tuhan-Baranowski. 1896; Krycziski. 1938; Borawski-Dubiski .

–  –  –

щее воспоминание о заселении татар в этой части Европы: «Когда Витаутас воевал, он взял татарских воинов. А татары были очень хорошими воинами и они были очень серьезны. И вот, Витаутас победил, Литву завоевал. И он здесь поселился. Я это в истории читала, он поселил здесь 40 воинов. Он им разрешил… И 40 татар– это название села .

Дал им землю, разрешил им на полячках и на литовках жениться. Вот поэтому и мы такие смешанные... С тех пор прошло более 600 лет...»

(Раиса Милкамонович, Сорок татар, Литва; 19.03.2012.) .

Легенда о возникновении татарского села Немежис и этимология его названия также связывает поселение татар с деятельностью великого литовского князя Витаутаса (Витолт, Витовт)10: «Здесь находился семейный замок Витаутаса Великого. Наиболее знатные татары были поселены в Немежисе для охраны князя. Здесь умерла его жена. В знак благодарности за преданность татар, эта земля была отдана им безмерно – ее не измеряли. Ее название происходит от польского слова “немежона (niemena)” – „бери землю без меры!”, „немерная земля”11. Здесь протекает река Немежанка. Здесь все связано с татарами, вся земля принадлежит татарам». (Таир Кузнецов, Немежис, Литва, 2012. 03. 20) .

Показательно, что эти устные рассказы представляют собой целостные и обобщающие нарративы, на которые, несомненно, оказали влияние письменные регистрации легендарных данных в учебниках и популярных исторических источниках («Я в истории читала...»). Они формируют представление о татарах как отличных воинах и преданных слугах своего сюзерена и персонифицируют акт поселения с личностью Витаутаса Великого. Данные им привилегии сводятся к наделению их землей и правом на брак с местными девушками12. Эти нарративы содержат и этиологические элементы: легендарным пра-прошлым общности объясняются настоящие особенности (например, гетерогенное происхождение), или же местные локусы соотносятся с валоризированным татарским прошлым и осмысливаются как свое пространство. При этом эти легендарные нарративы формируют целостное представление о далеком пра-прошлом общВитаутас Великий (1392–1430) занимает важное место в национальной памяти народов, считающихся наследниками ВКЛ, а в современной Литве он считается национальным героем. Гудавичюс. 2005; Borawski-Dubiski. 1986:230-231; Mickunaite. 2006 .

11 Существует параллель с отмеченным Боравским-Дубинским популярным легендарным мотивом «дар такого пространства земли, которое можно объехать на коне за один день». Borawski-Dubiski. 1986:234 .

12 Согласно историографическим исследованиям, привилегии татар касаются также религиозной сферы (право исповедовать ислам, передавать его своим наследникам, а также строить мечети) и их самоуправления .

Венета Янкова. Образы прошлого: о татарах в Литве и Польше 193 ности, в котором татары описывают себя как преданных воинов, получивших подобающий прием в новой культурной среде, мотивирующей видимые в обозримом времени процессы адаптации, аккультурации и ассимиляции. Так устанавливаются своеобразные связи между монолитностью и однозначностью легендарного нарратива, с одной стороны, и множественностью и калейдоскопичностью устной истории и осязаемостью происходящего в житейско-биографических рассказах – с другой .

Травматическая память: война, депортация в Сибирь, “советская оккупация” Время до и после Второй мировой войны и т.н. «социалистический период» (1940–1990) для литовского народа связывается с существенными идеологическими, политическими, экономическими и культурными трансформациями, которые, согласно теории социальных изменений, могут быть определены как социальная (культурная) травма13. Происходят резкие изменения установленного социокультурного порядка и активизируются деструктивные процессы с продолжительным вредоносным эффектом в обществе, в результате которого на долгое время нарушаются и полностью разрушаются его старые основы. К наиболее важным травматогенным факторам для татарской общности в Литве, могут быть отнесены: физическое уничтожение людей во время войны и последствия этой войны, депортации в Сибирь при „сталинском режиме”, массовая эмиграция, радикальная экономическая реформа (ликвидация частной собственности, коллективизация) и связанные с ней инфраструктурные изменения (урбанизация, мелиорация) и т.д. При этом доминирующая идеология атеизма и концепция «единого советского общества» не учитывают этнические и религиозные меньшинства и ограничивают свободу вероисповеданий. Именно в это время были уничтожены или оставлены на произвол и саморазрушение исламские святые места – джамии и кладбища, а религиозная жизнь в ее публичные формах была крайне редуцирована и сведена к узкому кругу семьи и сельской общности14. Вот почему в коллективной памяти литовских татар-мусульман, этот период оценивается как потерянный для генофонда общности и ее религиозного и культурного наследства. В результате всего этого формируются конструкты негативной исторической памяти .

Обобщим преобладающие темы в нарративах устной истории:

1. Рассказы о смерти невинных людей во время Второй мировой войны и ее последствиях. Таково, например, детское воспоминание о Штомпка. 2001 .

14 Mikiewicz. 1993 .

Образы в истории и образы истории массовых убийствах евреев во время Второй мировой войны: «Когда по евреям стреляли, было страшно. Мы прикладывали ухо к земле и слышали стоны. Похоже на ад! Живых людей закапывали!» (Розалия Базараускене, г. Каунас, Литва) .

2. Нарушение традиционных межличностных отношений, антигуманность и такие негативные действия и реакции как подозрительность и враждебность. Все это нарушало установленные моральные ценности и порождало у индивидуума чувство обреченности и безызходности. «Ночью приходят „партизаны”: „Давай! Все!” Потом приходит немец – евреев ищет...» (Раиса Милкамонович, с. Сорок татар, Литва). «Темные люди” спрашивают: „Что ты делаешь?” „Картошку сажаю.” „Все равно, не будешь ее есть – вчера евреев расстреляли, скоро расстреляют поляков, а потом – татар...» (Розалия Базараускене, г. Каунас, Литва) .

3. Депортации в Сибирь во время сталинизма. Это драматические нарративы об адаптивных практиках повседневности, проявленной воли к выживанию и человеческой сопричастности. Таковы истории о литовке, которая прятала детей своих соседей-татар, чтобы их спасти; о литовце, который отказался перевозить определенных к депортации людей. В этом тематическом круге преобладают рассказы о потере близких людей, причем многократно подчеркивается, что последствия для татарской общности были разрушительными не только по причине ее физического уничтожения, но и потому, что была уничтожена ее интеллектуальная прослойка: «умные, грамотные, богатые, трудолюбивые люди – цвет нации!». «В Сибири – все родственники папы! Они были военными при царе и мой дед был офицером» (Розалия Базараускене, гр .

Каунас, Литва). В этом плане разрушение устоев “коллективного тела” приобретает пространственные измерения: „Здесь [в Литве] (выделено мной. – В.Я.) наша родина, нам не хотелось уезжать Туда [в Сибирь] (выделено мной. – В.Я.)» (Тамара Градабойева, с. Сорок татар, Литва) .

В тяжелое испытание превращается возвращение в родные края в 1954 г., ставшее возможным после смерти Сталина: „Когда мы вернулись, тяжело было. Нам не разрешали вернуться домой, жили на квартирах. Колхоз продал земли, дома, после того, как их хозяева не вернулись из Сибири.” (Тамара Градабойева, с. Сорок татар, Литва). „Русские разобрали, тут одни камни остались, камни-подмуровки. Вернулись – ничего нету!” (Раиса Милкамонович, с. Сорок татар, Литва) .

4. Период после 1940-х гг., который в Литве открыто называется «советская оккупация». Биографические рассказы о нем представляют разные стратегии выживания в кризисных ситуациях, индивидуальное и Венета Янкова. Образы прошлого: о татарах в Литве и Польше 195 групповое поведение в целях самосохранения и защиты общностных устоев. Коллективизация частной собственности переживается как уничтожение достигнутого трудом семейного благосостояния и социального престижа: «Мой отец был прекрасным овощеводом, он выращивал ранние овощи и очень разбогател. Грамотный был. Пришла советская власть. Земля, которую он купил пошла прахом – конфискация.” (Фелиция Базараускайте, г. Каунас, Литва) .

В контекстe личной биографии для Айши Ясинской из села Сорок татар, это время бедности и жизненных испытаний: «Мы много работали, жатва, молотили зерно, все делали вручную. И в школу надо было ходить. Я любила учиться. Так любила! Через окно убегала в школу. А мой отец ругал меня...» (Айша Ясинская, с. Сорок татар, Литва) .

Тяжелые воспоминания советского периода, связываются с традиционными верованиями и суевериями. Так, например, уничтожение татарских кладбищ воспринималось как осквернение святого места, провоцировало представления о демоническом и силах хаоса: «В советское время уничтожили татарские кладбища и пострoили на их месте дома .

А теперь в этих домах живут привидения. Кто строит дом на кладбище, с ним что-то начинает происходить – ночью что-то падает, скрипят окна,...мертвецы...” (Раиса Милкамонович, с. Сорок татар, Литва) .

5. Особенно впечатляюще и эмоционально воссоздаются воспоминания о защите религиозной жизни в условиях вынужденного атеизма .

У татар-мусульман сопротивление выражается в тайном выполнении религиозных обрядов, прежде всего в кругу семьи, и реже – в открытых протестах, которые, будучи нехарактерными для этого времени, оставляют незабываемые воспоминания15 .

Специального внимания требует анализ способов, последством которых официальная историография воздействует на устную историю и, в частности, на распространение идеологически обусловленных стереотипов. Для татар в Литве именно таким является обобщенный образ татарина. Уточню, что до 1990-х гг. в академической и в популярной историографии доминировала концепция т.н. «татаро-монгольского ига», в которой татары представлены как завоеватели и поработители16 .

В то время официальная идеология находилась в конфликтных отношениях с естественными положительными коннотациями в самопредставлении индивидуума/общности. Это привело к распространению более целостных рассказов, имеющих статус своеобразного примера пережиKim. 2011 .

16 Podolak. 2004 .

Образы в истории и образы истории того индивидуального и группового идентичностного кризиса: «В учебниках пишут о „татаро-монгольском иге”... – одним словом – это очень неприятно для татар! Рассказывают следующее: Мальчик 8-9-и лет летом гостил у бабушки и дедушки в селе. Мальчик читал историю о монгольском нашествии. Ему было страшно – какие они страшные эти татары! Однажды он узнал, что его дед татарин. И он убежал, это произошло в 50 км от Каунаса, он пешком сбежал от своего деда .

Испугался, что когда он проснется, придет его дед и задушит его. .

Ведь его дед – ТАТАРИН!!!” (Розалия Базараускене, г. Каунас, Литва) .

Эмоциональный рассказ татарки из Райжая (Литва)17 обобщает трудности, которые ее соотечественники-мусульмане пережили в период атеизма и представляет способы адаптации и самосохранения, бытовые проявления религиозных практик. Это и рассказ об индивидуальном и коллективном сопротивлении унификации и ассимиляции, а также – об осмыслении роли, которую религия (ислам) играла в качестве наиболее существенной опоры татарской идентичности. Одновременно с этим подтверждается значение семейно-родственных связей, как источника индивидуальной и групповой устойчивости в ситуации социальных изменений. А генеративная память (по Асману) осмысливается как исключительно важная для обеспечения преемственности в культурном опыте и сохранения общности. В этом смысле особенно активна память вещей – в родовых воспоминаниях предметы быта приобретают сакральный статус семейных реликвий .



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |



Похожие работы:

«1 М.П. Загурская, А.Н. Корсун Серые кардиналы Издательство: Фолио Серия: Загадки истории ISBN 978-966-03-5573-6, 978-966-03-5147-9 2011 г. Глава о графе А.И.Остермане ГЕНРИХ ИОГАНН ФРИДРИХ ОСТЕРМАН (1686–1747) Наша система должна состоять в том, чтобы убежать от всего, что могло бы нас в какие-то проблемы ввести. А. И. О...»

«Конференция "Ломоносов 2018" Секция Политическая коммуникация в современном мире Политическая стратегия Д. Трампа: от выборов к президенству Научный руководитель – Борисова Надежда Владимировна Тюленёва Александра Михайловна Студент (бакалавр) Пермский государственный националь...»

«челетия н. э. не испытывала значительных изменений, способных привести к отдаленным дивергенциям. Другими словами, этапы большого и длительного по времени миграционного пути на запад через П р и а р а л ь е и долину Сырдарьи не отразились в форме древа, что свидетельствует о тесном общении близкородственных кочевых групп, нас...»

«КРОМ Анна Евгеньевна "КЛАССИЧЕСКАЯ ФАЗА" АМЕРИКАНСКОГО МУЗЫКАЛЬНОГО МИНИМАЛИЗМА Специальность 17.00.02 Музыкальное искусство АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени доктора искусствоведения 2 ИЮН 2011 Саратов Работа выполнена на кафедре истории музыки Нижегородской государственной...»

«Topcoder Konica Minolta Pathological Image Segmentation Challenge Сегментация гистологических изображений Евгений Нижибицкий (@nizhib) Артур Кузин (@n01z3) Как был устроен конкурс Постановка задачи Задача — выделение регионов на гистологических снимках размером 500x500 px. Метрик...»

«Рощин Борис Евгеньевич ОСНОВНЫЕ ФУНКЦИИ РОССИЙСКИХ ПРОФСОЮЗОВ В ПЕРВЫЙ ГОД СТАНОВЛЕНИЯ ПРОЛЕТАРСКОЙ ДИКТАТУРЫ В работе проанализированы основные направления деятельности российских профсоюзов на первонача...»

«Приложение 1 Приложение 2 Приложение 3 АНО ВО "МОСКОВСКИЙ ГУМАНИТАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ" УТВЕРЖДАЮ проректор по научной работе Л.В. Романюк " 22 " октября 2018 г. РАБОЧАЯ ПРОГРАММА ДИСЦИПЛИНЫ ИСТОРИЯ И ФИЛОСОФИЯ НАУКИ Б1.Б.1 Направление подготовки 44.06.01 Образование и педагогические науки (подготовка кадров высшей квалифи...»

«Утверждено Правлением КБ "Русский ипотечный банк" (ООО) Протокол № 10/25/2013 от 25.10.2013 г. Председатель Правления _ С.А.Кириленко Процентные ставки и условия начисления процентов по вкладам физических лиц в рублях и иностранной валюте в КБ "Русский ипотечный банк" (ООО) (вводятся в дейс...»

«1 Российский государственный гуманитарный университет / Факультет истории искусства №3 (3-2011) А.В. Ямпольская ФЕНОМЕНОЛОГИЯ И МИСТИКА БЁМЕ В ИНТЕРПРЕТАЦИИ А. КОЙРЕ В статье показано, что в своей интерпрет...»

«Собственные премьеры фестиваля ЖЕЛЕЗНУЮ ДОРОГУ ПОСТРОИЛИ, И СТАЛО УДОБНО, 18+ 21 июля в 17:00 фестиваль "Точка доступа" представит премьеру иранской актрисы и режиссёра Рамоны Шах в пространстве Центра мультимедиа Русского музея. Создатели решили сделать постановку максимально открытой — зрители могут...»

«Problemy istorii, lologii, kul’tury Проблемы истории, филологии, культуры 3 (2018), 170–197 3 (2018), 170–197 © The Author(s) 2018 ©Автор(ы) 2018 DOI 10.18503/1992-0431-2018-3-61-170–197 ПРОЗВИЩА У ГРЕКОВ АРХАИЧЕСКО...»

«premcapital.ru Дэниел Ергин. Добыча. Всемирная история борьбы за нефть, деньги и власть Предисловие С английского языка название книги Дэниела Ергина The Prize можно перевести как награда, находка, неожиданное счастье,...»

«Хосе Казанова. Религия: между публичным и частным В жизни каждого человека множество вещей остается вне поля его рассудочного зрения. Эти вещи либо слишком велики для того, чтобы человек мог их постичь, либо слишком малы, чтобы мы их замечали. Когда форма ст...»

«ОБЩЕРОССИЙСКАЯ ОБЩЕСТВЕННАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ АССОЦИАЦИЯ ТРАВМАТОЛОГОВ-ОРТОПЕДОВ РОССИИ (АТОР) ЛЕЧЕНИЕ БОЛЬНЫХ СО СВЕЖИМ ПОВРЕЖДЕНИЕМ СУХОЖИЛИЙ РАЗГИБАТЕЛЕЙ I ПАЛЬЦА НА УРОВНЕ ПРЕДПЛЕЧЬЯ И КИСТИ Клинические рекомендации (S 56.3, S66.2) Утверждены на заседании Президиума АТОР 24.04.2014 г г. Москва на основании...»

«Московский государственный университет имени М. В. Ломоносова Исторический факультет Панфилов Илья Олегович Освещение событий Войны за независимость США в российской прессе (1775Москва-2018 1 Содержание Оглавление ВВЕДЕНИЕ 4 ОБЗОР ИСТОЧНИКОВ 9 ОБЗОР ИСТОРИОГРАФИИ 13 ГЛАВА 1. ОСНОВНЫЕ ЧЕР...»

«Ю. Г. Зинченко г. Барнаул ПАРИКМАХЕРСКОЕ ДЕЛО В РОССИИ Допетровская эпоха. История прически и стрижки России разнообразна. Но в своем большинстве славянские народы издревле носили длинные волосы и бороды, женщины косы, для расчесывания...»

«vyazanie_noskov_na_dvuh_spicah_shema.zip Lektor zadaje szereg pyta na ktre ucze. Покушайтесь обусловив космодром другого рокота и пароль. Кузовлева количества просвещение остряк рассвирепеет раздельно подпечатать упрощенно обмоченные маслосемена авторадиографии пре...»

«Гершанова Анна Феликсовна Концепты рай и ад в языковой картине мира В.В. Набокова (по роману "Дар") Специальность 10.02.01. русский язык (по филологическим наукам) Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук Уфа 2003 Работа выполнена на кафедре общего и с...»

«Философия новейшей истории в двенадцати опытах А. С. Табачков http://izd-mn.com/ Философия новейшей истории в двенадцати опытах А. С. Табачков УДК 111: 930.1 ББК 87 Т 12 Рецензент(ы): Слемнев М. А. – доктор ф...»

«САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ Кафедра русского языка БЕССОНОВА Евгения Алексеевна СВЕТСКАЯ ЖЕНЩИНА В ЛЕКСИКЕ И ФРАЗЕОЛОГИИ ГЛЯНЦЕВОГО ЖУРНАЛА XXI ВЕКА Выпускная квалификационная работа на соискание степ...»

«23.01.2006 Внимание! Библиографические базы данных ГПНТБ СО РАН. В фонд Информационно-библиографического центра (142ц) поступило продолжение библиографических баз данных:Управление наукой и инновациями в современных условиях (ноябрь декабрь 2005 г....»

«Языки программирования через сто лет Пол Грэм Опубликовано 03 и 09 августа 2004 года © 2006, Издательский дом "КОМПЬЮТЕРРА" | http://www.computerra.ru/ Журнал "Компьютерра" | http://www.computerra.ru/ Этот материал Вы всегда сможете найти по его постоянному адресу: Часть 1: htt...»




 
2019 www.mash.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.