WWW.MASH.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - онлайн публикации
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |

«ЦЕНТР ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ ИСТОРИИ РОССИЙСКОЕ ОБЩЕСТВО ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ ИСТОРИИ INSTITUTE OF WORLD HISTORY CENTRE FOR INTELLECTUAL HISTORY RUSSIAN SOCIETY OF INTELLECTUAL HISTORY ДИАЛОГ ...»

-- [ Страница 1 ] --

ИНСТИТУТ ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ

ЦЕНТР ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ ИСТОРИИ

РОССИЙСКОЕ ОБЩЕСТВО

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ ИСТОРИИ

INSTITUTE OF WORLD HISTORY

CENTRE FOR INTELLECTUAL HISTORY

RUSSIAN SOCIETY OF INTELLECTUAL HISTORY

ДИАЛОГ СО ВРЕМЕНЕМ

DIALOGUE WITH TIME

DIALOGUE WITH TIME

INTELLECTUAL HISTORY REVIEW

2014 Issue 47

EDITORIAL COUNCIL

Carlos Antonio AGUIRRE ROJAS Igor V. NARSKIJ La Universidad Nacional National Research Autnoma de Mexco South Ural State University, Cheljabinsk Mikhail V. BIBIKOV Valery V. PETROFF Institute of World History RAS Institute of Philosophy RAS Constance BLACKWELL Jefim I. PIVOVAR International Society Russian State University for Intellectual History for the Humanities Jrn RSEN Vera P. BUDANOVA Institute of World History RAS Kulturwissenschaftliche Institut, Essen Тamara А. BULYGINA Irina M. SAVELIEVA North-Caucasus Federal University Higher School of Economics National Research University Аndrej B. SOKOLOV Wojciech WRZOSEK Uniwersytet im .


Adama Mickiewica Yaroslavl State Pedagogical University w Poznaniu named after K. D. Ushinsky Piama P. GAIDENKO Rolf TORSTENDAHL Institute of Philosophy RAS Uppsala Universitet, Sweden Galina I. ZVEREVA Victoria I. UKOLOVA Russian State University Moscow State Institute of International for the Humanities Relations (University) MFA of Russia Valentina P. KORZUN Nina А. KHACHATURIAN Omsk State University Lomonosov Moscow State University Boris G. MOGILNITSKIJ Chen QINENG Tomsk State University The Institute of World History, Chinese Academy of Social Sciences German P. MYAGKOV Pavel P. SHKARENKOV Kazan Federal University Russian State University for the Humanities

ДИАЛОГ СО ВРЕМЕНЕМ

АЛЬМАНАХ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ ИСТОРИИ

2014 Выпуск 47

РЕДАКЦИОННЫЙ СОВЕТ

Карлос Антонио АГИРРЕ РОХАС И. В. НАРСКИЙ Национальный автономный университет Национальный исследовательский Мехико Южно-Уральский государственный университет, Челябинск

–  –  –

ДИАЛОГ СО ВРЕМЕНЕМ 47 DIALOGUE WITH TIME 47

М.: ИВИ, 2014. — 400 c. Moscow: IWH, 2014. — 400 p .

«Диалог со временем» — научное “Dialogue with Time” is the first периодическое издание, специально Russian periodical specially intended for посвященное проблемам интеллектуаль- consideration of the problems of intellectual ной истории, которая изучает историчес- history understood as a study of historical кие аспекты всех видов творческой aspects of all kinds of human creative деятельности человека, включая ее activity, including its conditions, forms and условия, формы и результаты. products .

–  –  –

Репродуцирование (воспроизведение) данного издания любым способом без письменного соглашения с издателем запрещается

К ЮБИЛЕЮ Б. Г. МОГИЛЬНИЦКОГО

И. Ю. НИКОЛАЕВА



БОРИС ГЕОРГИЕВИЧ МОГИЛЬНИЦКИЙ

ЖИЗНЬ И СУДЬБА

Статья посвящена признанному лидеру Томской историографической и методологической школы профессору Б. Г. Могильницкому. Наследник лучших традиций русской школы медиевистики Д. М. Петрушевского, А. И. Неусыхина, А.И. Данилова, он создал, благодаря исключительной широте своего культурного и интеллектуального кругозора, собственную модель конструктивно-критического анализа различных научно-исторических школ. Научные исследования и преподавательская деятельность Б. Г. Могильницкого так тесно переплетены, что его трехтомник «История исторической мысли» по праву считается не только лекционным курсом (как обозначено на титуле), но уникальным научным историографическим трудом .

Ключевые слова: Б. Г. Могильницкий, историография, методология .

Безусловно, что для всех нас, учеников, коллег, друзей и знакомых Борис Георгиевич известен разными сторонами своей богатой и многогранной натуры. Однако у каждого в общении с ним возникает нечто общее в ощущении характера даже мимолетных встреч, разговоров с ним, контактов на любом уровне. Человек словно попадает в некое невидимое силовое поле, и имя этому полю – культура. Культура в самом широком и глубоком, истинном смысле этого слова. Именно она, подлинная, настоящая, негромкая и определяет многое в его личности и задает особый регистр общения каждого из нас с этим человеком. И это, как представляется, и определяет в первую очередь его человеческую уникальность и уникальность профессиональную .

Борису Георгиевичу посчастливилось родиться в семье, атмосфера которой на многие годы определит его «Я». Мать Берта Борисовна Столпер – врач, отец Георгий Николаевич Могильницкий – инженер, жили в Киеве. Интеллигентная семья. Семья любящих и заботящихся друг о друге людей. При этом раннее привитие чувства ответственности и редкая по тем временам высокая культура досуга. 25 лет вплоть до самой смерти родителей, которых он нежно любил, каждый отпуск Борис Георгиевич обязательно ездил к ним, чтобы помочь. «Любитель»

садово-огородных дел, он копал грядки, таскал бревна, а на досуге играл с отцом в шахматы, любовь к которым он сохранит на всю жизнь .

Семью отличал высокий культурный уровень – он и сегодня на память К Юбилею свободно цитирует Пастернака, Мандельштама, Маяковского, Есенина .

Именно широкий культурный кругозор и родительский такт стали основой свободного выбора будущей профессии. Это произойдет уже в Барнауле, куда семья была эвакуирована в 1941 г. и где Борис Могильницкий в 1946 г. закончил с серебряной медалью среднюю школу .

Время – вот тот мощный исторический фактор, который определяет судьбы каждого, а точнее, как сказал бы Борис Георгиевич, люди во времени. Его студенческая пора счастливо совпала со временем окончания войны, когда в мир вернулось большое число людей, прошедших фронт. Среди сокурсников и преподавателей Бориса Георгиевича было немало бывших фронтовиков, чье присутствие радикально изменило атмосферу студенческих аудиторий – это была атмосфера свободы, самостоятельности суждений, подпитываемая тем опытом обретенной мудрости, знания и жажды жизни, которая не могла не создать особую ауру .



Среди этих людей вскоре появился тот, чье имя так много значит для Бориса Георгиевича и так много определит в его судьбе. Приехавший в 1947 г. в Томск А.И. Данилов привлекал многих фронтовой биографией, сильной и волевой натурой, под впечатлением его профессионального и мужского магнетизма, по свидетельству, Л.Г. Сухотиной находилась едва ли не вся женская часть факультета. Борис Могильницкий, как ему казалось, определился с областью своих научных интересов, его интересовала современность. После знакомства с Александром Ивановичем он сделал бесповоротный выбор в пользу медиевистики .

Лекции по западноевропейскому средневековью, спецсеминар, который вел Александр Иванович по раннему средневековью были образцом профессионального мастерства. И это неудивительно. Александр Иванович был учеником выдающегося историка А.И. Неусыхина, который в свою очередь прошел школу известнейшего отечественного медиевиста Д.М. Петрушевского, воспитанного в традициях Т.Н. Грановского и И.В. Лучицкого – гордости российской исторической науки. Именно у Александра Ивановича, а точнее – прежде всего у него, Борис Георгиевич получил уроки высочайшего профессионализма, в общении с ним он обрел тот культурно-исторический багаж, который определит интересы, стиль работы, направления научного поиска сначала студента, а потом и зрелого исследователя .

Важно подчеркнуть, что это было встречное движение – не только Борис Георгиевич тянулся к Александру Ивановичу, но и учитель выделял среди многих увлеченность наукой, пытливый и гибкий ум приглянувшегося ему студента, отмечая при этом его трудолюбие и ответИ. Ю. Николаева. Борис Георгиевич Могильницкий: жизнь и судьба 7 ственность. Уже в студенческие годы между ними возникла особая духовная связь. На одной из хранящихся в семейном альбоме фотографий А.И. Данилова написано: «Дорогому Боре на память. 1 января 1949 г.» .

Это новогодний снимок, на котором запечатлены Александр Иванович, Борис Георгиевич и его сокурсник. Не всякий удостаивался столь близкого общения. От учителя придет не только любовь к профессии, навыки мастерства, но шире – те не прописанные никакими стандартами образцы поведения, которые и выдают уровень культуры человека .

Достаточно привести такой факт, который любит вспоминать в рассказах об учителе сам Борис Георгиевич. В разгар борьбы с космополитизмом в Томск был сослан И.М. Разгон. Весть об этом быстро разлетелась и однажды во время прогулки Борис Георгиевич спросил у учителя: «А правда ли что к нам едет космополит Разгон?».

На что получил ответ:

«Не космополит, а лауреат Сталинской премии, крупный ученый Израиль Менделевич Разгон». Александр Иванович – будущий ректор ТГУ, будущий министр просвещения, убежденный коммунист, человек в силу своих убеждений и социальной роли отвечавший за проведение в жизнь партийно-государственных решений, был значительно шире, чем нередко его представляют .

Именно под его руководством Борис Георгиевич сделает свои первые шаги в науке, сначала в рамках спецсеминара, затем, защитив в 1958 г. кандидатскую диссертацию, посвященную творчеству Д.М. Петрушевского, а в 1967 г. – докторскую диссертацию о русской либеральной медиевистике конца XIX – начала XX в. Диссертации и ряд статей и книг, которые появились в этот промежуток времени, заявили о появлении в отечественной науке не просто историографа-медиевиста, но ученого с широчайшим интеллектуальным диапазоном. С одной стороны, можно сказать, что сама предметная область его интересов – медиевистика, в силу своего счастливого положения находившаяся на периферии идеологического контроля, во многом облегчила явление незашоренного сознания, не стиснутого догматизмом, присущим другим областям исторического знания тех лет. Но, с другой – в них проявит свой почерк творческая индивидуальность молодого ученого, отличительными чертами которой были широта и глубина осмысления анализируемых явлений, уникальная способность видеть явление в нестандартном ракурсе и умение найти его связь с культурно-историческим контекстом .

Именно этот стиль мышления и определил ту нишу, в которой Борису Георгиевичу найдется мало равных в отечественной, да и не только отечественной науке. Этой нишей является, безусловно, методология К Юбилею истории. В те годы методологическая проблематика фактически не звучала, загубленная в 1930-е годы, многие идеологически и подсознательно ее сторонились. Доминирующим типом исторического и главным образом историографического исследования были работы не концептуального, а конкретно-исторического типа, когда в историографии преобладали труды, посвященные анализу отдельно взятого историка или какого-либо аспекта его творчества. Работы молодого томского ученого, наряду с появившимися в 1960-е годы исследованиями таких известных историков как М.А. Барг, М.Я. Гефтер, А.Н. Цамутали, В.Д. Шапиро, свидетельствовали об обретении отечественной наукой нового уровня диалога с прошлым. Это был диалог крупного формата, свидетельствующий о формировании нового взгляда, что требует специального анализа, который невозможен в рамках данного текста .

Здесь же он может быть обозначен лишь пунктирно. За разрозненными именами историков в работах Бориса Георгиевича предстало целое явление, имя ему – социально-экономическое направление в русской медиевистике, которое с его легкой руки стало общепринятым в историографии. За отдельными процессами, происходившими в нем, он смог увидеть явление общего порядка – явление кризиса в исторической науке на рубеже столетий, кризиса не как стагнации или эрозии, но как болезненного перехода к новому, более высокому уровню развития .

Именно он наряду с М.А Баргом ввел в тогдашнее пространство научных штудий понятие теории среднего уровня (или теорию действия) в противовес истматовской теории общеисторических закономерностей, действующих в определенных пространственно-временных рамках .

Именно он первым в отечественной науке сформулировал новое понимание предмета историографии, который не может быть редуцирован лишь к истории исторической науки, но, несомненно, включает в себя историю исторической мысли и исторических знаний, независимо от области их бытования. Уже в 1970-х гг. он, вслед за М.Я. Гефтером, поднял вопрос об альтернативности истории. В условиях, когда догматизированное понимание исторического процесса как заданного и непреложного было расхожим местом, когда видение историческое по большей части оставалось одномерным, он говорил о безграничном многообразии. Словом, во многих отношениях он был одним из первопроходцев в сложных дебрях тогда еще только становящейся методологии советской исторической науки .

Многое из перечисленного здесь настолько прочно вошло в историческую культуру исследователя сегодняшнего дня, что трудно себе И. Ю. Николаева. Борис Георгиевич Могильницкий: жизнь и судьба 9 представить иной стиль исторического мышления и сознания. А между тем он был иным. В 60-70 годы XX в. в отечественной науке проходил невидимый для современников методологический поворот – поворот от одномерной упрощенной интерпретации истории к той модели исторической науки, без которой невозможны были бы ни сегодняшняя история ментальностей, ни историческая антропология, ни история повседневности, ни споры о сослагательном наклонении в истории и пр .

Не ставя знака тождества между процессом оформления «новой исторической науки» на Западе в 1960–70-е гг. и процессами, которые шли в это же время в советской историографии, все же можно провести параллель между ними в плане обновления существовавших моделей науки. Кристаллизации нового методолого-историографического пространства протекала далеко не безболезненно, сопровождалась дебатами и дискуссиями, и Борис Георгиевич был одним из активнейших их участников. Он много выезжал, выступая на самых значительных форумах и конференциях, его статьи печатали самые известные по тем временам исторические журналы. Но эта активная тусовочно-сетевая, как теперь принято говорить, жизнь никогда не превращалась для него в самоцель, не превращалась в средство самоутверждения, о котором когда-то очень метко сказал Ф. Искандер, говоря о партизанской войне самолюбий, подчеркнув, что, именно в гуманитарии проблема авторского «я» как нигде гипертрофирована. Его неподдельный интерес к делу, его умение слушать оппонента, его такт делали свое дело .

Именно поэтому, как представляется, он не принял и предложений, которые ему не раз поступали, особенно после того, как А.И. Данилов стал министром просвещения. У него был свой дом, свое дело и этим домом этим делом были кафедра, которую он возглавит после отъезда Александра Ивановича в Москву, и факультет, которым он руководил с 1968 по 1981 год (с перерывом в 1972-74 гг.). Факультет в те времена находился в особом, можно сказать пассионарном состоянии. Множество ярких дарований, талантливых педагогов и исследователей (И.М. Разгон, А.П. Бородавкин, М.Е. Плотникова, Н.С. Черкасов, Г.И. Пелих, А.А Говорков – всех не перечислить) создавали ту неповторимую атмосферу творческой свободы, интеллектуальной энергии, открытости всему интересному и новому, аналогов которой трудно найти .

Это был своеобразный бродильный котел, в котором постоянно вызревали новые идеи. Замечу, что котел был особый еще вот в каком отношении – факультет назывался ИФФ. Общение с филологами носило далеко не формально-организационный характер. Сохранялись те траК Юбилею диции товарищества, открытости, что принесла с собой фронтовая гвардия. Отсутствие дисциплинарных и корпоративных границ не по форме, а по сути придавало факультету тот самый дополнительный культурнодуховный антураж, благодаря которому в немалой степени за Томским университетом закрепится слава Сибирских Афин. Таким пассионарным образованием руководить было одновременно просто и сложно .

Для того, чтобы обрести в этой среде авторитет, причем не просто авторитет декана, заведующего кафедрой и председателя Совета по защитам, а тот неформальный и безусловный авторитет, который не зафиксируешь никакими должностями и степенями, нужно было быть неординарной личностью. Конечно, в обретении такого авторитета большую роль сыграл и сам коллектив, в диалоге с которым постоянно оттачивался его талант как руководителя. И все же в том, что этот диалог не просто состоялся, а вошел в память всех поколений студентов, учившихся на факультете, как его золотой век, большая заслуга прежде всего самого Бориса Георгиевича. Все помнят те методологические семинары, которые под его руководством превратились в своеобразную лабораторию апробации новых научных идей, на них постоянно дискутировались самые новые, самые дерзкие, самые интересные и животрепещущие проблемы нашего ремесла. Они были не просто факультетской школой повышения научной квалификации, а привлекали к себе интеллектуальную элиту других вузов города и региона. Издаваемый и редактируемый им журнал «Методологические и историографические проблемы исторической науки» стал широко известен не только в Сибири, его знали, читали, цитировали в Москве и Ленинграде, Киеве и Саратове, Одессе и Омске. Многие соискатели стремились представить свои исследования к защите в руководимом им Совете. Проводимые им региональные конференции по историографии и методологии собирали цвет тогдашней российской науки – А.Д. Сахаров, Н.Н. Болховитинов, А.Б. Дунаевский, А.И. Борозняк, А.Е. Кунина. Формировалось то научно-образовательное пространство, в рамках которого постепенно обретет очертания то явление, которое вскоре получило широкую известность как школа Могильницкого .

А теперь представим на минуту, что это были за годы. Приведу лишь один пример, который ярко показывает, с какими проблемами ему как руководителю приходилось сталкиваться: 1969 год, работа Н .

Н. Киселева над докторской по драматургии 1920–30-х гг., в ходе которой его статья о пьесе Эрдмана «Самоубийца» была запрещена и вырезана из уже готового тома «Ученых записок ТГУ». Не раз Борис Георгиевич И. Ю. Николаева. Борис Георгиевич Могильницкий: жизнь и судьба 11 будет сталкиваться с подобными ситуациями и всякий раз находить средство помочь опальному – так будет в истории с В.С. Гурьевым, с В.М. Мучником и многими другими. Безусловно, отчасти на его смелость работал его же авторитет – с его мнением считались и на самых высших этажах партийных структур. Однако случай с Н.Н. Киселевым имевший место в 1969 г., когда молодой декан не обладал еще тем символическим капиталом, который будет своеобразным, хотя опять-таки не безусловным, страховым полисом в более поздние годы, говорил о многом – не всякому бы он был по плечу, нужно было обладать мужеством, убежденностью, качествами, которые не позаимствуешь для опасной акции защиты невиновного .

Борис Георгиевич не являлся неким оппозиционером системе, он таковым никогда не был и не мог быть по очень простой причине .

Опять-таки по причине не политического, но иного более глубокого свойства. Нам не дано выбирать времена, но нам дано выбирать свой путь в них. Его путь – это путь дела, конструктивного созидания, которое во все времена является основой движения жизни. Он был всегда сторонником завета Берка «не разрушать, а улучшать», знающим также, что личность, желающая сохранить уважение к себе, в любую эпоху обязана стремиться не к социальному индифферентизму, и тем более, не к приумножению зла, а к его преуменьшению, делая это в границах возможностей, предоставленных временем, и особенностей темперамента, дарованного Богом .

Именно поэтому в любые времена, при любых сменах режимов и политических пертурбациях он сохранял завидное свойство – не уходя от тех проблем, что выдвигала современная ему действительность, он, понимая, что «важней всего погода в доме», никогда не строил свою жизнь и работу по политическому барометру. Яркий пример – перестройка. Вспомним, какой тогда царил политический хаос, одни срочно бежали сдавать партбилеты, другие искали «место под солнцем» вновь создаваемых кумиров, третьи крыли всех и вся. Примерно то же самое происходило и в научных кругах – концептуальная растерянность, во многом связанная с тем, что в условиях дискредитации единственно верной марксистской теории образовался вакуум. Многие только тем и занимались, что громили почем зря марксистскую теорию, и, не имея за душой ничего более серьезного, взамен лихорадочно хватались за первые приглянувшиеся западные концепции, творя из их авторов новых кумиров. Третьи и вовсе разуверились в важности своего дела и покидали Музу, в любви которой еще недавно клялись .

К Юбилею Ситуация была сложной – наука действительно испытывала кризисные времена и это было связано не только с сиюминутными обстоятельствами политической конъюнктуры, хроническим безденежьем. На иной манер благополучный Запад также переживал профессиональный кризис – разговоры о конце истории, о невозможности ее объективного познания, соседствовали с тем, что Мишель Фуко удачно назвал «историей в мелкий горошек» .

Для Бориса Георгиевича это было время, когда он испытал один из сложнейших кризисов профессиональной идентичности, мучительных поисков самоопределения в новых реалиях. На это наложился процесс, своими началами уходящий еще к 1970-м гг., когда интересы Бориса Георгиевича все более и более сосредотачивались в области новаций в западной науке. К этому времени за ним закрепилась репутация одного из знатоков и критиков западной историографии. Как бы теперь ни оценивалась критическая составляющая этого знакомства с миром другой науки, важно одно – в ней он увидел многое такое, что для историкамарксиста, каковым, безусловно, был Борис Георгиевич, не могло не стать вызовом парадигмальной методологии, в рамках которой он, как и многие другие, долгие годы работал. Уже в одной из своих статей начала 1990-х он писал, что начинается, хотя и медленно, подспудно, процесс осознания того, что классическая марксистская теория недостаточна для понимания многообразия исторической действительности .

Самое важное в этом поиске и саморефлексии было то, что для него, профессионала большой культуры, многое в этом вызове оказалось провоцирующе продуктивным, и сейчас можно с уверенностью сказать, что ответ на вызов среды был найден адекватный. Знакомство с новыми методологиями анализа человека, его чувств и сознания, всего того, что сегодня именуется антропологической историей, образовало для него и для его школы то творчески напряженное пространство новых исследований, которое побудило к конструктивному переосмыслению накопленного теоретического багажа и методологического инструментария .

Причем для Бориса Георгиевича и его школы работа в этом пространстве протекала в особом режиме. Поиск был разнонаправленным – здесь и «Анналы», и Ф. Арьес, и М. Вовель, и германская историческая антропология… Можно было бы утонуть во всем этом. Однако общая исследовательская и человеческая культура шефа служила хорошим противоядием от неразборчивого слепого копирования и концептуальной всеядности. Умение видеть за лавиной разнонаправленных и хаотических процессов главное позволило ему отсекать тупиковые ветви поиска и находить те ниши работы, которые сулили открытие нового .

И. Ю. Николаева. Борис Георгиевич Могильницкий: жизнь и судьба 13 Словом он и его школа работали, и итогом работы этих трудных лет явился широкий круг статей и книг, связанных с анализом антропологического сдвига в современной историографии. Помню, с каким трудом нашлись деньги на публикацию книги «К новому пониманию человека в истории»1, которая по причине отсутствия финансов пролежала около года под сукном, и нужен был поход в обком, чтобы книга увидела свет и на нее сразу откликнулись многие. Но каким бы трудным ни был этот путь, он позволил школе не просто сохраниться, но идти дальше. Именно в эти годы началась большая работа по отработке исследовательских технологий, позволяющих системно работать с конкретным историческим материалом, синтезируя новации разных гуманитарных дисциплин, как отечественной, так и мировой науки .


Сам Борис Георгиевич в те годы начал большую и напряженную работу по «конвертации» читаемых им курсов в сводный курс лекций по истории исторической мысли, начав эту работу с одной из сложнейших проблем той парадигмальной ломки науки, которая именуется историографической революцией и в авангарде которой шла французская школа «Анналов». Уже вышли в свет три тома, посвященных анализу этих процессов, не за горами и четвертый2. При всем обилии выходящей ныне научной продукции книги эти имеют поразительный спрос – некоторые библиотеки заказывали по пятьдесят экземпляров!

Работа над этим курсом – плод его деятельности и как ученого и как преподавателя. В одной из рецензий, написанной В.В. Согриным, отмечается, что труд Бориса Георгиевича, сопровожденный подзаголовком «курс лекций», является таковым «только по форме изложения легкой, часто изящной с литературной точки зрения, порой разговорной, делающей в результате работу доступной самому широкому читателю и, уж, безусловно всем представителям исторической профессии .

Но по научной сути это истинно оригинальный исследовательский труд, основанный на профессиональном анализе десятков и десятков ведущих представителей исторической науки XX в.»3. Для кого-то чтение лекций

– профессиональная рутина, не более того, а для него студент – всегда главный собеседник. В нем он всегда видит коллегу, пусть младшего по возрасту и другим параметрам – но коллегу. К встрече со студентами он всегда готовится как в первый раз, перед ними он не боится ставить те проблемы, которые мучают как исследователя и его самого. Всем своим К новому пониманию человека в истории…

–  –  –

отношением к делу он задает такую планку диалога, что никому в голову не придет, не принять его дело всерьез. Сколько себя помню, Борису Георгиевичу никогда не приходилось прибегать к каким-то специальным средствам активизации внимания, не приходилось взывать к дисциплине или напоминать о необходимости вникнуть в суть дела, иначе трудно придется на зачете. Его собственный интерес и культура общения всегда возвращаются по принципу бумеранга. Многие поколения студентов ласково-уважительно называют его не иначе как Б.Г. Осознание того, у кого им посчастливилось учиться в университетских стенах приходит не post factum, что нередко бывает в случаях с яркими преподавателями, но сразу по горячим следам. Вот лишь одно свидетельство

– студенты одного из выпущенных им курсов по окончании занятий с ним сочинили экспромтом следующие строки – я не помню весь текст на память, но смысл его можно передать примерно следующими словами. «Мы шли копаться в пирамидах и сфинксам лапы пожимать», но, дойдя до III-го курса, зубря недешифрованный конспект некогда таинственного предмета, наконец, прозрели, что на «туманный век персидский не променяем никогда», Борис Георгиевич Могильницкий, «твои чудесные слова» .

И сегодня, как и многие годы своей счастливой исполненной радости повседневного труда жизни, Борис Георгиевич верен раз и навсегда избранной судьбе. Верен своей музе – Истории. Он встречает и заканчивает каждый день за рабочим столом. Пишет очередной том «Истории исторической мысли», руководит работой аспирантов и докторантов, рецензирует статьи и книги коллег из других городов, пишет отзывы на присылаемые диссертации. И, глядя на Учителя, слушая его, на душе наступает какое-то умиротворение. И просятся сами собой слова поэта: «Но силу их мы чуем, их чуем благодать, и меньше мы тоскуем, и легче нам дышать» .

БИБЛИОГРАФИЯ

К новому пониманию человека в истории. Очерки развития современной западной мысли / Под ред. Б.Г. Могильницкого. Томск, 1994. 226 с .

Могильницкий Б.Г. История исторической мысли XX века. Вып. I. Кризис историзма .

Томск, 2001. 210 с.; Вып. II. Становление «новой исторической науки». Томск, 2003. 177 с.; Вып. III. Историографическая революция. Томск, 2008. 553 с .

Согрин В.В. Историография и источниковедение. История исторической мысли // Новая и Новейшая история. 2004. № 3. С. 154 .

Николаева Ирина Юрьевна, доктор исторических наук, профессор кафедры всеобщей истории Томского государственного педагогического университета;

percka@mail.ru .

С. П. РАМАЗАНОВ

О ПЕДАГОГИЧЕСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ Б. Г. МОГИЛЬНИЦКОГО

В статье анализируется опыт общения ученика со своим учителем – ученым, педагогом и человеком. Оценивается вклад Б.Г. Могильницкого в научно-педагогическое и нравственное воспитание своих учеников .

Ключевые слова: Учитель, лекции, семинары, методология истории, историография .

Борис Георгиевич Могильницкий широко известен отечественной и мировой научной общественности своими монографиями, учебными пособиями и многочисленными статьями по методологии истории, русской и западной историографии. Его анализ специфики исторического познания, социальных функций и принципов исторической науки, прежде всего принципа историзма, тенденций развития исторической мысли конца XIX–XX вв., несомненно, еще долго будет привлекать внимание ученых и студентов. Вместе с тем для тех, кто не был связан с Томским университетом, неизвестной остается другая, не менее весомая, сторона творчества Б.Г. Могильницкого – его педагогическая деятельность. Из педагогической работы во многом вырастали его научные труды. Эта работа оказала первостепенное влияние на формирование и упрочение позиций возглавляемой им томской историографической школы, представителем которой ощущаю себя и я .

Немало учеников и коллег Б.Г. Могильницког имели с ним более длительное и непрерывное общение. После окончания аспирантуры и защиты кандидатской диссертации я покинул Томск в 1982 г., работал на Украине, потом в г. Волжском – спутнике Волгограда. Но, с одной стороны, мои контакты с Борисом Георгиевичем не прерывались, включая посещение его лекций. На них я всегда при малейшей возможности стремился попасть во время поездок в университет и в период работы над докторской диссертацией, и в дни регулярно проводившихся в Томске по инициативе и под руководством Бориса Георгиевича конференций по методологии истории, историографии и источниковедению .

С другой стороны, перерывы в общении и пространственно-временная отдаленность часто позволяют глубже и отчетливее осознать то, что не замечаешь в суете повседневной жизни .

Моим научным руководителем Борис Георгиевич стал в сентябре 1971 года, когда в начале третьего курса я с двумя друзьямиК Юбилею одногруппниками, теперь уже докторами наук, работающими в Белоруссии и на Украине А. Нечухриным и С. Синяковым, пришел к Нему – декану историко-филологического факультета (кстати, последнему, ибо в 1974 г. факультет разделился на два самостоятельных). Мы безапелляционно заявили, что желаем работать только под Его началом, а не у назначенного нам согласно расписанию преподавателя. Мы понимали, что навлечем гнев Бориса Георгиевича и потому, что, соглашаясь руководить нами, он, в известной мере, нарушал педагогическую этику, и потому, что он тратил на нас свое драгоценное время. И на самом деле Борис Георгиевич рассердился. Однако Он согласился. Возможно, из-за нашего напора и открытости .

Мы получили темы – о разных аспектах методологических взглядов Г.С. Коммейджера, получили ксерокопии американского издания его книги и начали трудиться над докладами на весеннюю студенческую научную конференцию .

Выступить на таких конференциях было весьма почетно и ответственно. Мы докладывали на заседании кафедры в присутствии всех преподавателей во главе с Ним самим. И позднее, уже работая и общаясь с коллегами из других университетов и институтов, я не видел и не слышал, чтобы студенческие конференции были организованы таким образом, когда преподаватели, возглавляемые крупным ученым, не жалеют своего времени, проявляют искреннюю заинтересованность научным поиском студента. Именно поиск, даже связанный с аргументированной критикой столпов науки и классиков марксизма, поощрялся на этих конференциях .

Потом под руководством Бориса Георгиевича у меня была работа над курсовыми, дипломом, кандидатской и докторской диссертациями, наполненная человеческой поддержкой и помощью. И когда Он встал на мою защиту на партбюро факультета, разбиравшего мой доклад пятикурсника о соотношении ценностного подхода и партийности, содержащий положение о большей широте аксиологического отношения к прошлому по сравнению с партийной точкой зрения, и когда благодаря Борису Георгиевичу мне, проживавшему в 1995 г. по воле судьбы в другом государстве – на Украине, – удалось организовать защиту докторской диссертации в Томском университете .

Он учил бережному и аккуратному отношению к слову (например, будучи студентом, я вставил в свою работу показавшуюся мне красивой цитату «неокантианская методология - альфа и омега всей буржуазной историографии» – Борис Георгиевич просто указал, что это не так);

С. П. Рамазанов. О педагогической деятельности Б. Г. Могильницкого 17 прививал навыки тщательного отношения к историографическим источникам: известны случаи, когда Борис Георгиевич кропотливо проверял ссылки в курсовых и дипломах нерадивых студентов. Но, пожалуй, самое главное, чему учил Борис Георгиевич, – мыслить. Нам, Его ученикам, запомнилась фраза Бориса Георгиевича при первой встрече с Ним как научным руководителем: «Ходите и думайте!» .

По мере моего научного взросления расширялось и неформальное общение с Борисом Георгиевичем – я открывал ценителя юмора и хорошего анекдота, театра и литературы, знатока истории, человека, болезненно переживающего драматические повороты в жизни своей страны. Борис Георгиевич всегда был внимательным слушателем, открытым иному мнению, в том числе по близким ему научным вопросам. Вместе с тем Его мысли иногда заставляли изменить направление и структуру работы, способствовали тем самым обогащению ее содержания и усилению доказательности .

В беседах с Борисом Георгиевичем касались мы и работы преподавателя вуза. Как-то в начале 1990-х гг., когда я сам уже приобрел определенный опыт лектора вуза, мы говорили о том, каким критериям должна отвечать вузовская лекция. Оценивая наших университетских преподавателей, я критиковал одного из них за то, что, увлекшись рассказом о методике собственных научных исследований, он оставил незавершенным свой курс. На что Борис Георгиевич резонно возразил, что он раскрыл через читаемые лекции свою личность и что это – самое важное для преподавателя высшей школы .

С лекции самого Бориса Георгиевича началось мое знакомство с историко-филологическим факультетом Томского университета весной 1969-го г. на «дне открытых дверей». С Его лекции «Что такое история?» долгое время открывалась учеба в университете для историковпервокурсников. Личность Бориса Георгиевича через Его лекции оставила глубокий и плодотворный след у нескольких тысяч выпускников Томского университета .

В университете нас учили преподаватели, лекции которых отличились большей однозначно-прозрачной логикой, которые обладали большим ораторским искусством. Некоторым студентам лекции Бориса Георгиевича казались монотонными. В Его лекциях не было той методической строгости, связанной с требованиями постановки цели и задач, завершенности темы в отводимые академические часы .

Однозначности никогда не было в лекциях Бориса Георгиевича .

Еще меньше ее стало в 1990-е годы. Но в них было то, что заставляло К Юбилею студентов задуматься. Этому способствовала манера спокойного рассуждения, не навязывания своей точки зрения посредством восполнения пробелов в аргументации силой эмоциональной окраски речи, а убеждения слушателей системой доказательств, допускающей возможность уточнения своей позиции в процессе дискуссии с аудиторией. При этом на лекциях Бориса Георгиевича на размышления наталкивали не отдельные примеры, как у иных преподавателей, а целостное содержание его курсов, в своем итоге вполне завершенное .

С началом процесса «перестройки» интерес научной общественности страны и студентов к методологическим и историографическим вопросам исторической науки заметно упал. Однако в советское время лекции Бориса Георгиевича по методологии исторического познания и историографии всеобщей истории были подлинной интеллектуальной отдушиной в насаждаемой атмосфере схематизма и догматизма в преподавании гуманитарных наук .

Лекции Бориса Георгиевича по историографии никогда не являли собой простого перечисления названий книг, которое обычно отталкивает студентов от подобного преподнесения историографии как специальной исторической дисциплины. Его лекции демонстрировали биение исторической мысли, которого так недоставало марксистской исторической науке. При этом, выявляя противоречия в воззрениях историков, Он всегда стремился показать внутреннюю логику построений ученых .

Историографический подход пронизывал и лекции Бориса Георгиевича по методологии истории. И широкое знакомство слушателей с разнообразием выдвинутых мировой исторической мыслью принципов и методов постижения прошлого человеческого общества подтачивало веру в марксистскую теорию как единственную и стоящую вне критики .

Лекции Бориса Георгиевича дышали современностью и демонстрировали связь развития исторической науки и методологии истории с социально-политической жизнью общества. Безусловно, до середины 1980-х годов было невозможно, оставаясь преподавателем советского вуза, отказаться от положения о роли принципа партийности как базового в познании прошлого. И партийный подход, проявлявшийся в стремлении определить заинтересованность той или иной общественной группы в определенной интерпретации прошлого, выявить место дворянской и буржуазной историографии в исторической мысли XVIII–XIX вв., присутствовал в курсах Бориса Георгиевича .

Но, во-первых, проводимый Борисом Георгиевичем партийный подход был далек от примитивизма. Из Его уст студенты никогда не С. П. Рамазанов. О педагогической деятельности Б. Г. Могильницкого 19 слышали распространенного в советское время вплоть до Московского университета выражения «буржуазные фальсификаторы». Напротив, слушателям прививалась мысль о том, что к «буржуазным» ученым нельзя относиться как к недоумкам и поголовно врагам. Студенты проникались чувством пиетета перед крупными представителями западной историографии – А. Токвилем, Я. Буркхардтом, И. Дройзеном, А. Тойнби, М. Блоком, Ф. Броделем .

Во-вторых, связывая принцип партийности с коренными классовыми интересами пролетариата, Борис Георгиевич подчеркивал, что такие интересы необходимо определять на научно-теоретическом уровне, а не черпать из партийных документов .

Пожалуй, Борису Георгиевичу была присуща известная осторожность в суждениях, проявлявшаяся и на лекциях, и – особенно – в его научных трудах. Однако за этой осторожностью стояли взвешенность и основательность настоящего ученого, не способного в угоду конъюнктуре моментально менять свои позиции .

В отличие от многих отечественных историков, перевернувших свои теоретико-методологические позиции в девяностые годы, Борис Георгиевич не изменил уважительного отношения к марксизму как этапу развития исторической мысли, в известной мере обогатившему теорию исторического познания. Постоянно уточняя свои позиции, Борис Георгиевич продолжал отстаивать идею о существовании специфической исторической закономерности, хотя такая идея и переросла у него в концепцию альтернативности исторического процесса. И доныне Он надеется на способность исторической науки реализовать прогнозирующую функцию, искренне радуясь каждому сбывшемуся прогнозу своих коллег. Несмотря на потрясения и неурядицы современной действительности, Борис Георгиевич сохраняет гносеологический и социальный оптимизм, на который как на позитивную черту во взглядах западных и русских историков Он всегда обращал внимание на своих лекциях .

Вместе со своей студенческой группой я прослушал двухсеместровый спецкурс Бориса Георгиевича по теоретико-методологическим проблемам истории и три семестровых курса по истории западноевропейской исторической мысли: «Античная и средневековая историография», «Западноевропейская историческая мысль эпохи Просвещения», «Историческая мысль Западной Европы ХIХ в.» .

В дальнейшем преподавательские интересы Бориса Георгиевича постепенно смещались к исследованию все более близкой к нам исторической мысли .

К Юбилею Борис Георгиевич расширяет чтение курса по западноевропейской историографии ХIХ века до двух семестров, читает специальный курс по немецкому историзму, наконец, в 1980 г. разрабатывает небольшой курс, состоящий из пяти лекций о тенденциях развития западноевропейской исторической мысли двадцатого века. С течением времени спецкурс по историографии ХХ века вытеснил у Бориса Георгиевича все другие курсы, расширившись до трехсеместрового. В итоге этот спецкурс воплотился в трехтомное издание «История исторической мысли ХХ века. Курс лекций» (Томск, 2001–2008) .

Картина развития историографии, представленная Б.Г. Могильницким, значительно расширялась и углублялась. В историографический оборот была включена и американская, и русская историческая мысль. А анализ кризиса исторической науки стал предпосылкой для всестороннего исследования историографической революции второй половины ХХ века .

Нарисованная в трехтомнике картина, конечно, может быть дополнена другими деталями. Как-то на своей лекции, приводя пример «идеального типа» Макса Вебера, Борис Георгиевич сослался на собственный курс лекций. Вместе с тем, «идеально-типический» курс Бориса Георгиевича, раскрывающий подлинное биение исторической мысли, ее искание плодотворных новаторских идей, отличающийся оригинальностью и глубиной концептуального осмысления ее развития,

– не имеет равного в отечественной историографии .

Борис Георгиевич продолжает свое исследование тенденций развития исторической мысли. Он работает над томом о ХVIII веке. Здоровья Вам, Борис Георгиевич, довести Ваше издание до истоков исторического знания в античной Европе .

Рамазанов Сергей Павлович, доктор исторических наук, профессор; зав. кафедрой истории, политических и правовых учений Волжского гуманитарного института (филиал Волгоградского государственного университета); ramasergej@gmail.com И. Е. РУДКОВСКАЯ

ПЕРСОНИФИЦИРОВАННОЕ ВРЕМЯ

В ИСТОРИОГРАФИЧЕСКОЙ ТРАДИЦИИ

ПОЗДНЕГО ПРОСВЕЩЕНИЯ

В статье анализируется вариативность обращения к персонифицированному времени в историографической традиции позднего Просвещения. Автор исходит из необходимости компаративного анализа макроисторий, созданных в рамках англошотландской и российской историографических традиций для выявления специфики «овременивания» в «Истории государства Российского» Н.М. Карамзина .

Ключевые слова: персонифицированное время, историографическая компаративистика, позднее Просвещение .

Проблемы исторического времени, темпоральной структуры человеческого опыта вообще и специфики темпорального опыта историка, темпоральности нарратива сегодня играют важную роль в дискуссионном поле истории, философии, антропологии1. З.А. Чеканцева констатирует формирование новой трансдисциплинарной области исследований, назвав ее «антропологической историей времени или исторической антропологией времени»2. Вопреки отчетливым стремлениям освободить категорию «время» от багажа ценностей, его редукции к хронологии в исторической науке ХХ в., ряд новаторских работ периода расцвета структурализма и семиотики, разграничивавших историческое и календарное время, подготовил важные изменения, позволившие на рубеже XX–XXI вв. проблематизировать идею всемирной истории, которая начала утверждаться в эпоху Просвещения3. Это актуализирует исследование тех практик «овременивания», которые в макроисториях позднего Просвещения подводили своеобразный итог историописанию эпохи .

Автор статьи, обращаясь к историографической компаративистике, предполагающей систематическое, проводимое по ряду значимых параметров сравнительное исследование итоговых текстов, представленных историками читателям, анализирует роль персонифицированного времени в «Истории государства Российского» Н.М. Карамзина и в трудах его непосредственных предшественников, британских историков Д. Юма, В .

Робертсона, Э. Гиббона и отечественного историографа М.М. Щербатова .

Сыров. С. 36-51. Чеканцева. 2010. С. 66-78 .

–  –  –

Под персонифицированным временем автор предлагает понимать «именное» время, т.е. выделявшиеся историками временные отрезки, соответствовавшие периоду максимального индивидуального влияния на развитие социума наиболее значимых лиц в истории. Без сомнения, на первый взгляд такой вариант «овременивания» представляется прямым следствием периодизации исторического процесса по граням и не вызывает особых вопросов, однако при компаративном анализе текстов, бросаются в глаза различия, которые напрямую не вытекают из тех установок, на которые, как на значимые образцы, ориентировались историки второй половины XVIII – начала XIX века. Автор полагает, что труды по истории, вышедшие в период позднего Просвещения, т.е. после публикации Энциклопедии, подводившей определенный итог историософским размышлениям целой эпохи, в режиме большого времени могут рассматриваться как одновременные. Представляется, что вариативность градации времени в пределах двух – максимум трех поколений историков, создававших свои труды в ситуации относительной малочисленности исторического сообщества и, в целом, низкой интенсивности научных дискуссий требует осмысления .

Уже Вольтер в «Истории Карла XII» упоминал «времена Гераклов и Тезеев»4, однако мифологичность персонажей не позволяет увидеть здесь реальные хронологические координаты. Его позиция в отношении персонифицируемого времени объемнее высвечивается в утверждении, что из «множества императоров римских, германских, московских, султанов, халифов, пап, королей, сколько таких, чьи имена достойны только украшать хронологические таблицы, где они указывают эпоху»5 .

Скептицизм Вольтера в отношении абсолютного большинства монархов обусловил, вероятно, и несколько ироничное отношение к персонифицированному времени, что, возможно, оказало больше влияния на старших представителей «Исторического триумвирата Британии» – Д. Юма и В. Робертсона, и российского историка М.М. Щербатова .

Д. Юм (1711–1776), стремясь дать не летопись, а аналитическую историю, выявляющую не только сиюминутные события, но и долговременные процессы, использовал в «Истории Англии» различные вариации фиксации времени, позволявшие ему отвлечься от конкретных дат и выйти на значимые обобщения. Он подчеркивал: «Но мы не будем пытаться охватить каждое переданное нам дело; и до конца царствования, когда события становились более памятными, мы не будем всегда соблюдать

–  –  –

строгий хронологический порядок в нашем нарративе»6. Здесь очевидно как сохранение периодизации по граням, так и стремление дать историю, а не хронику. Время в макроистории Юма неоднократно определялось в соответствии с правящей династией: «в течение саксонских времен», «в течение Англо-Саксонского периода», «в Саксонские времена»7. Точкой отсчета могли служить и рубежные события, формально не привязанные к тому или иному имени: «в период, предшествовавший Норманнскому завоеванию», «в период, непосредственно предшествовавший Завоеванию», «даже до периода Завоевания», «в течение нескольких столетий после Завоевания»8. Очевидно, что такая периодизация определялась событиями при Вильгельме Завоевателе, однако историк не счел возможным свести эпохальные изменения к действиям олицетворявшего эпоху героя. Он очень осторожно прибегал к персонификации времени, быть может, учитывая ироническую позицию Вольтера и тщательно отбирая достойных героев: век Цезаря, Эдуарда Исповедника, Елизаветы9. Неоднократно, кроме того, им использовалось выражение «в его время», «его времени» применительно ко времени разных героев его «Истории»: Альберта, Канута, Генриха II, Генриха VIII, Франциска I10. Хотя персонифицированное время не играло в его «Истории Англии» заметной роли, вполне вероятно, что на формирование традиции, проявившейся в макроисториях представителей следующих поколений историков позднего Просвещения, оказал факт введения (причем подряд) времени королей Этельреда и Этельстана («in King Ethelreds time», «in Athelstans time») в столь неординарный, привлекавший особенное внимание читателей элемент итогового текста, как «Аппендикс I», рассматривавший специфику развития общества при саксонской династии11 .

Относительно редко персонифицируемое время использовалось и в работах В. Робертсона (1721–1793). В «Истории Шотландии» историк выделил период, начавшийся «со времен Вильяма Норманнского», в течение которого правильное престолонаследие редко обеспечивалось на протяжении трех следовавших друг за другом правлений12. Этот вариант персонификации времени нес в себе, очевидно, важную коммуникативHume. Vol. I. P. 526 .

7 Ibid. P. 174, 186, 196, 297, 507, 522 .

8 Ibid. P. 175, 184, 193, 218, 570 .

9 Ibid. P. 3, 270. Vol. IV. P. 191. Следует отметить и выделение времени автора

–  –  –

ную функцию, позволив историку донести до каждого читателя представление о глубоких корнях анализируемой им проблемы. Но персонификация времени для «Истории Шотландии» не характерна. Уделив особое внимание периодам малолетства королей (minority) и регенства (regency), которые, по Робертсону, сыграли чрезвычайно негативную роль в истории Шотландии, он, по сути, ввел дихотомию малолетств (регенств)13 и периодов правления королей14. «Именное» время, видимо, не вписывалось в эту конструкцию «овременивания». Поскольку основные события в «Истории Шотландии» разворачивались в период противостояния Елизаветы I и Марии Стюарт, сопровождавшего малолетство Якова VI, общее для главных героев его книги время, вероятно, не оставляло оснований для персонификации .

В наиболее известном труде Робертсона, «Истории государствования императора Карла V», реестр персонифицированного времени несколько расширился: «во времена Карла Великаго», «со времен Карла VIII», «век Карла V», «во времена Карла V»15. Однако в этом труде в центре внимания историка, протестантского священника, находилось время Реформации, неслучайно среди «королевских» вариантов встречается время, названное по имени ее лидера: «со времен Лютера»16. Значимостью религиозных процессов было предопределено и выделение периода, начинающегося от «времен Апостольских»17, хотя в данном случае его название определялось деятельностью групповой, а не индивидуальной .

В «Истории Америки», последней макроистории Робертсона, персонифицированное время использовалось еще реже, вероятно, потому, что воссоздаваемая здесь эпоха, отчасти совпадавшая с периодами, исследованными в более ранних работах, характеризовалась им как век открытий («age of discovery»), начавшийся «со времен Колумба»18. Рассматривая предысторию великих открытий, историк выделил время Птолемея, после которого, по его мнению, ничего достойного не было сделано в плане развития географических знаний19. Анализируя успехи мореплавания, он обозначил в качестве отправной точки время Птолемеев в Египте, однако в данном случае династический принцип вытеснил персональный20 .

–  –  –

Ключевые фигуры, определившие своей деятельностью целые эпохи и давшие времени свои имена, отбирались Робертсоном не только среди королевских фамилий, что вполне соответствовало вольтеровскому представлению о современных задачах истории, неслучайно Робертсон подчеркивал, что Вольтер часто светил ему в его розысканиях21 .

В британской традиции позднего Просвещения максимум использования персонифицированного времени был достигнут в труде младшего представителя «Исторического Триумвирата Британии» Э. Гиббона (1737-1794) «История упадка и разрушения Римской империи» .

«Именное» время неоднократно выходило на уровень макроструктуры текста, т. е. вводилось в названия глав: «…во времена императора Деция», «…со времен Гераклия»22. Имена наиболее значимых правителей выстраиваются в целые временные ряды. Время Октавиана Августа, например, представлено в следующих вариациях: «со времен Нумы и до времен Августа», «во времена Августа», «со времен Августа», «От времен Августа до времен Александра Севера», «Со времен Августа до времен Диоклетиана», «во времена Августа и даже во времена Константина» и др.23 Вариативно и время императора Константина: «во времена Константина», «времен Константина Великого», «в веке Константина», «Век великого Константина и его сыновей» и др.24 Разнообразны варианты моделирования времени Цезаря и Адриана25. Дали времени свое имя на страницах «Истории» Гиббона и другие правители Рима: Ромул, Сулла, Нерон, Домициан, Элиогабал, Траян, Александр Север, Деций, Клавдий, Юлиан, Марк Антонин26. Античность представлена не только римскими правителями. Встречается время Перикла и Александра27 .

Пополнили реестр персонифицированного времени византийские императоры, правители Востока: «Во времена Феодосия», «Со времен Осроя», «до времен Тамерлана» и др.28 Касаясь средневековой истории, Гиббон выделял времена Карла Великого, Гуго Капета, Эдуарда III29 .

–  –  –

Гиббон. Ч. I. Гл. I-III, IX. Ч. V. Гл. XLVIII. Ч. VI. Гл. LXVI .

23 См. также: «времен Августа», «от времен Августа» и др. Там же. Ч. I. С. 68, 72, 79, 145, 224, 292, 335, 373. Ч. II. 182, 200, 250. Ч. VI. С. 39 .

24 Там же. Ч. I. С. 304, 400. Ч. II. С. 122, 123, 148, 165, 209, 218, 250, 257, 267 .

–  –  –

Как и у его британских предшественников, в труде Гиббона использовался династический принцип периодизации: «не позднее века Антонинов», «от эпохи Антонинов до эпохи Феодосия» и т.д.30 Гиббоном выделял и время представителей христианской церкви, чьи имена не всегда назывались: «во времена апостолов и первых их учеников», «во времена Христа, его апостолов и первых апостольских учеников» и др.31 Как и у Робертсона, у Гиббона фигурировало время Лютера32. Переоценка ценностей в эпоху Просвещения обусловила появление в его нарративе времен тех авторов, которые оставили свидетельства о минувшем в поэтических и исторических произведениях: время Гомера, Полибия, Дионисия Галикарнасского, Аппиана и др.33 М.М. Щербатов (1733–1790), практически параллельно с Гиббоном создававший свою «Историю Российскую от древнейших времен», крайне редко прибегал к персонификации времени, подобно Юму и Робертсону. Им были выделены периоды, начинавшиеся «от времен Рюрика» и «со времен Витольда великаго князя Литовскаго»34, он отметил происходившее «во время Царя Феодора Иоанновича» и «во время Царя Алексея Михайловича»35, Кроме того, историк указал на время Дмитрия Донского и Ивана III в безымянных формулировках: «Во время сего Великаго Князя», «времян сего Князя», «времен сего Государя»36. Трижды историк определял время в соответствии с прозвищем Лжедмитрия I: «до времени Разстриги», «во время Разстриги»37 .

Максимум использования «именного» времени в отечественной историографической традиции был достигнут в «Истории государства Российского» Н.М. Карамзина (1766–1826). В персонификации исторического времени образцом для российского историка, без сомнения, стала макроистория Гиббона, а не труд его отечественного предшественника М.М. Щербатова. Время в «Истории» Карамзина маркировалось как российскими, так и зарубежными именами. Историк выделил времена Авраамовы, время персидского царя Кира, понтийского царя Митридата ЕвпаСм. так же: «в век Антонинов», «со времен Антонинов». Там же. Ч. I. С. 47,

–  –  –

тора38; рубежными становились события, происходившие «до времен Митридатовых» либо «за 100 лет до времен Кировых»39 .

Античное время было обозначено именами правителей Филиппа Македонского, римских императоров Августа, Нерона, Траяна, Адриана, Диоклетиана, Константина Великого, Феодосия Великого40. Имена некоторых из них, как и у Гиббона, в «Истории» Карамзина создавали некую временную цепочку, идущую из отдаленного прошлого: «до времен Траяна», «век Траянов», «Траянова времени», «со времен Траяновых», «От времен Траяна до Всеслава» и др.41; «еще прежде времен Константина Великого», «от времен Константина Великого», «после времен Константина Великаго» и др.42 Персонификация времени затронула вождей гетов, готов, гуннов: «во время Царя своего, Беребиста Храбраго», «Со времен славнаго Германариха»; «во время Аттилы»43.

Отмечен и Карл Великий:

«за долго до времен Карла Великого», «о временах Карла Великаго», «со времен Карла Великаго»44. Византийские императоры также не остались без персонального времени: «со времен Юстиниановых», «гораздо ранее времен Ираклиевых», «в Ираклиево время», «со времен Императора Михаила», «Во время Императора Льва Македонского»45; неоднократно упоминалось время Константина Багрянородного: «в Константиново время», «от времен Константиновых»; «от времен Константина VIII»46 .

Отмечено было и время английского короля Альфреда Великого, литовских правителей Гедимина и Витовта, молдавского господаря Стефана V, турецкого султана Баязета II, польских королей Стефана Батория и Сигизмунда III, французского короля Людовика XIV47 .

–  –  –

Нерона или Аттилы», «времен Адриановых», «во время Диоклетианово», «от времен Феодосия Великаго до седьмаго века» и др. Там же. Кн. I. Т. I. С. 2, 6, 8, 18, 64. Прим. к Т. I. С. 5, 7-8, 11, 23, 43, 57, 76, 108. Прим. к Т. II. С. 17. Т. IV. С. 12. Кн. II. Т. VI. С. 143 .

41 См. также: «во время Траяново». Там же. Кн. I. Т. I. С. 2, 8, 18, 64. Прим. к Т. I .

С. 5, 7-8, 23 .

42 См. также: «со времен Константина Великаго». Там же. Кн. I. Прим. к Т. I .

–  –  –

Прим. к Т. I. С. 20, 32 (2). 76, 81 .

46 Там же. Кн. I. Прим. к Т. I. С. 85, 109 (2) .

47 «во время Английскаго короля Альфреда». «со времен Гедиминовых», «Со

–  –  –

Персонификация не могла не коснуться и времени монгольских правителей – Чингисхана, Батыя, Берке, Джанибека, Мамая, Тохтамыша, Едигея48. Чаще других Карамзиным упоминалось время Чингисхана и Батыя: «гораздо древнее времен Чингисхановых», «за несколько веков до времен Чингисхана», «времен Чингисовых» и др.49; «время Батыево», «в злосчастныя времена Батыевы», «временам Батыевым»50 .

Персонификация времени в пределах российской государственности проводена более масштабно. Среди лидирующих – время Рюрика: «гораздо ранее времен Рюриковых», «прежде Рюриковых времен», «во времена Рюрика», «со времен Рюриковых», «со времен Рюрика до настоящаго» и др.51 Неоднократно упоминалось время преемника Рюрика, князя Олега, имена киевских правителей Аскольда и Дира, княгини Ольги: «в Олегово время», «в Олеговы времена», «со времен Олеговых»52; «со времен Аскольда и Дира», «во время Аскольда и Дира», «Аскольдова времени»53; «до времен Ольгиных», «в Ольгино время», «от века Ольгина и Владимирова»54. Очень значителен «реестр времен» Владимира Святославича: «до времен Владимировых», «ко временам Св. Владимира», «во времена Владимировы», «со времен Владимира» и др.55 Не обойден и Ярослав Мудрый: «до времен Ярослава Великаго», «в Ярославово время», «от времен Ярослава», «времен Ярославовых», «со времен Ярослава Там же. Кн. I. Прим. к Т. I. С. 52. Прим. к Т. IV. С. 58. Кн. II. Т. V. С. 176, 212. Т. VI .

С. 147. Кн. III. Т. IX. С. 104. Т. X. С. 67, 162 .

48 «в Батыево время», «со времен Хана Берки», «во время Царя Тохтамыша», «гораздо древнее Эдигеевых времен», «времен Чанибековых», «около времен Мамаевых». Там же. Кн. I. Прим. к Т. IV. С. 91, 120. Кн. II. Т. V. С. 224. Прим. к Т. V. С. 11, 158 .

49 См. также: «во времена Чингисовы или его наследников». Там же. Кн. I .

Прим. к Т. I. С. 19, 95. Кн. III. Т. IX. С. 228, 239 .

50 См. также: «Батыево время». Там же. Кн. I. Т. IV. С. 82. Кн. II. Т. V. С. 224 .

Там же. Кн. III. Т. IX. С. 121. Т. XII. С. 76 .

51 См. также: «До времен Рюрика и Олега», «до времен Рюриковых», «времен Рюриковых», «Рюриковых времен», «от времен Рюрика». Там же. Кн. I. Т. I. С. 23, 31, 144, 148. Прим. к Т. I. С. 39, 48, 52, 72 (3), 135. Прим. к Т. II. С. 28. Т. III. С. 121 .

Т. IV. С. 109. Кн. III. Т. X. С. 131 .

52 Там же. Кн. I. Т. I. С. 94, 125, 148, 150. Прим. к Т. I. С. 88. Т. II. С. 26. Прим .

к Т. II. С. 30 .

53 Там же. Кн. I. Т. I. С. 78, 85. Прим. к Т. I. С. 119, 131 .

54 Там же. Кн. I. Т. I. С. 107, 150. Прим. к Т. I. С. 105. Кн. II. Т. VI. С. 121 .

55 См. также: «Владимирова времени», «во время Владимира Святаго», «времена Владимировы», «Со времен Владимира Святаго», «от века Ольгина и Владимирова», «ко временам Владимира и Ярослава»; «Со времен Владимира Святаго до Георгия Долгорукаго», «от времен Св. Владимира до Феодоровых»55. Там же. Кн. I .

Т. I. С. 59, 66, 142, 151-152. Прим. к Т. I. С. 131, 135. Т. III. С. 21, 134. Прим. к Т. III .

С. 104. Кн. II. Т. V. С. 172, 240. Т. VI. С. 121. Кн. III. Т. X. С. 68 .

И. Е. Рудковская. Персонифицированное время… 29 до самаго Батыя» и др.56 Неоднократно время маркировалось именами Владимира Мономаха, Андрея Боголюбского, Дмитрия Донского, Ивана Калиты: «Во времена Мономаховы», «Мономахово время», «со времен Владимира Мономаха»57; «до времен Андрея Боголюбского», «после или во время Андрея Боголюбскаго», «со времен Андрея Боголюбского»58;

«до времен Донскаго», «во времена Димитрия Донскаго», «со времен Донскаго»59; «От времен Василия Ярославича до Иоанна Калиты»; «во время Иоанна Калиты», «со времен Ивана Калиты» и т.д.60 .

Если добавить к вышеперечисленному «именное» время тех князей из династии Рюриковичей, которые упоминались реже, то перечень получается еще более представительным: «в Игорево время», «до времен Святославовых», «времен Святополковых», «времена Всеволода I», «времен Всеволода III», «Романово время», «времен Александровых и Димитриевых», «во время Михаила Тверскаго»; «со времен Симеона Гордого»; «со времен Василия Димитриевича», «времен Василия Темнаго» и др.61 Среди правителей Московского царства особенно представительны ряды «именного» времени Ивана III («до времен Иоанна III», «в Иоанново время», «век Иоаннов», «со времен Иоанна III» и др.62), Ивана IV

56 См. также: «Ярославова времени», «Ярославова века», «Ярославовых вре-

мен», «со времен Ярослава до XIII века», «от времен Ярослава Великаго до нашествия сих грозных иноплеменников», «от времен Ярослава до XIV века». Там же .

Кн. I. Прим. к Т. I. С. 92, 137, 144. Т. II. С. 38. Прим. к Т. II. С. 41. Т. III. С. 118, 129 .

Прим. к Т. III. С. 99. Кн. II. Т. V. С. 215, 217, 234 .

57 См. также: «Владимирова времени». Там же. Кн. I. Прим. к Т. I. С. 144. Т. II .

С. 90. Т. III. С. 130. Кн. II. Т. V. С. 208 .

58 См. также: «от времен Андрея Боголюбскаго». Там же. Кн. I. Прим. к Т. I. С .

127. Т. III. С. 123, 130. Прим. к Т. III. С. 70. Т. IV. С. 171. Кн. II. Т. V. С. 74. Прим. к Т. V. С. 163 .

59 См. также: «времен Донскаго», «времен Димитрия», «Димитриева времени», «во время Димитрия Донского и сына его». Там же. Кн. I. Т. I. С. XIV. Т. IV. С .

104, 152. Кн. II. Т. V. С. 62, 66, 70. Прим. к Т. V. С. 52, 96, 167-168, 174. Кн. II. Т .

VIII. С. 126. Прим. к Т. VIII. С. 31 .

60 См. также: «времен Иоанновых», «со времен Иоанновых». Там же. Кн. I. Т .

IV. С. 133, 152. Кн. II. Т. V. С. 10, 73, 216-217. Т. VI. С. 85. Прим. к Т. VI. С. 79 .

61 См. также: «со времен Святослава I», «века Святополкова», «времена Всеволода I или Святополка-Михаила», «Всеволодова времени», «Во время Димитрия Александровича», «от времен Святаго Михаила Ярославича», «Симеонова времени»

и др. Там же. Кн. I. Т. I. С. 72. Прим. к Т. I. С. 85, 125. Т. II. С. 86-87. Прим. к Т. II. С .

98. Т. III. С. 43, 71, 88, 105. Прим. к Т. III. С. 70. Т. IV. С. 26, 69, 93, 104, 149. Прим. к Т. IV. С. 58, 147, 177, 180. Кн. II. Т. V. С. 124, 213, 216-217, 230. Т. VI. С. 9, 61, 112 .

62 См. также: «до самых времен Иоанна III», «Иоаннова времени», «Иоаннова

–  –  –

(«древнее времен Иоанновых, но не Батыевых», «в Иоанново время», «времен Иоанновых», «со времен Иоанновых», «от времен Иоанна до Годунова»63) и Федора Иоанновича («ко временам Феодоровым или Годунова», ««во время Царя Феодора Иоанновича», «в Борисово и Феодорово время» и др.64). Неоднократно упоминалось и о времени Василия III, Бориса Годунова: «времен Василия Иоанновича», «о временах Василия», «со времен В.К. Василия Иоанновича»65; «в Борисово время», «Борисова времени», «Годунова времени»66. Трижды, как и у Щербатова, фигурировало время Лжедмитрия I: «во время перваго Лжедимитрия»; «Лжедмитриева времени», «со времен Разстриги»67. Карамзин ввел в текст макроистории и тех царей из династии Романовых, чьи деяния оказались вне временных пределов «Истории государства Российского»: «времен Царя Михаила Феодоровича», «около времен Царя Алексия Михайловича», «не во времена Алексия Михайловича»; «во время Царя Феодора Алексеевича»68; «до времен Петра Великаго»; «во времена Петра Великаго»69 .

Из политической элиты встречается «время» А. Адашева: «…а Бояре жалели о временах Адашевских», «во время Адашева»; «в счастливыя времена Князя Ивана Бельскаго и Адашева»70; а также время представителей церкви: «в Антониево время», «еще до времен Ефремовых»; «времен Феогностовых», «во время Алексия Митрополита», со времен Митрополита Киприана», «во время Митрополита Варлаама», «Макариева времени», «…прежде Никона… века за четыре до времен его»71. Карам

<

63 См. также: «времен Иоанновых», «времени Иоаннова», «времена Иоанновы»,

«Иоаннова века», «о временах Грознаго», «о временах Иоанна Грознаго». Там же. Кн .

II. Прим. к Т. VIII. С. 5-6, 75. Кн. III. Т. IX. С. 276. Прим. к Т. IX. С. 10, 20, 30, 34. Т. X .

С. 17, 22, 39, 48, 73, 91, 138-139, 141 (2), 147, 149, 152, 158. Прим к Т. X. С. 60. Т. XI .

С. 9, 42, 125, 133, 147. Т. XII. С. 42 .

64 См. также: «Феодорово время», «в Феодорово время» «век Феодоров», «времен Феодоровых», «Феодорова времени» и др. Там же. Кн. II. Прим. к Т. VII. С. 65 .

Кн. III. Прим. к Т. IX. С. 174. Т. X. С. 68, 75, 139, 141, 143, 151, 154, 162. Прим к Т. X .

С. 29, 81. Т. XI. С. 34, 42, 52, 59, 69. Т. XII. С. 16, 149 .

65 Там же. Кн. I. Прим. к Т. I. С. 59. Кн. II. Т. VII. С. 139. Т. VIII. С. 131. Кн. III .

–  –  –

зин выделил и те периоды, которые получили имена авторов научных трактатов, трудов по истории, летописей, записок, и т.д.: «во времена Гомеровы», «со времен Геродотовых», во время Плиния и Тацита, «в Страбоново время», «в Птолемеево время»72; им упоминалось время Константина и Мефодия73, особенно часто – Несторово время74, отмечено и «время Киннама», «Герберштеиново время», «Витзеново время»75 .

Как и его предшественники, Карамзин умножал реестр «именного»

времени, пропуская имя: «своего времени», «своего века» и т.д.76 Столь очевидный количественный «взрыв» интереса Гиббона и Карамзина к «овремениванию» путем персонификации, без сомнения, не может рассматриваться как некое последовательное продолжение или только гиперболизация отдельных решений Юма, Робертсона, Щербатова. Речь шла о совершенно ином подходе, придании персонифицированному времени принципиально иных функций, о введении его в текст макроисторий в новом качестве. Известно, что историки позднего Просвещения остро осознавали необходимость обновления прежних канонов, определявших специфику введения фактора времени в историческое исследование. Компаративный анализ вариантов, помещенных в пространство исследуемых нарративов позднего Просвещения, позволяет утверждать, что к излету Просвещения именно персонифицированное время стало одним из важнейших вариантов преодоления традиции погодной записи событий, наряду с выведением обобщающих глав из хронологической канвы нарративов, выстраивавшихся преимущественно на традиции анналов (летописей)77 .

См. также: «В Тацитово время», «Во время Плиния и Тацита»; «еще прежде Страбоновых времен», «во время Страбоново». Там же. Кн. I. Т. I. С. 40. Прим. к Т. I. С. 7, 10-11, 65, 122 .

73 Там же. Кн. I. Прим. к Т. I. С. 68 .

74 Там же. Кн. I. Т. I. С. 20, 75, 77, 101, 119, 126, 132. Прим. к Т. I. С. 22, 105,

–  –  –

112, 123 (2), 127, 137, 142. Т. II. С. 112. Прим. к Т. II. С. 104. Прим. к Т. III. С. 62. Т .

IV. С. 77, 148. Прим. к Т. IV. С. 53, 120, 143. Кн. II. Прим. к Т. V. С. 47, 123. Т. VI. С .

49, 213. Кн. III. Т. X. С. 73, 148, 152. Т. XI. С. 134, 175. Т. XII. С. 3-4, 101 .

77 О сходстве анналов и летописей писал еще А.-Л. Шлецер, особо выделяя такой характерный (в работах позднего Просвещения еще не вполне утраченный) признак, как наличие «пустых лет» (Шлецер. С. 259). В недавнем исследовании Т.В. Гимона глава «Анналы и летописи» посвящена сравнительному анализу этих источников (Гимон, С. 68-170), где, в частности, автором выделены признаки анналов, вполне соответствующие и специфике летописей (С. 84-85) .

К Юбилею «Именное» время использовалось Гиббоном и Карамзиным в качестве точки отсчета значимых процессов, фиксировавшей как ретроспективу, так и перспективу их развития, связь времен. Особенно отчетливо стремление подчеркнуть взаимосвязанность разных эпох в связи с правлением императора Константина: «Еще за несколько веков до Константина», «Со времен Комода до царствования Константина», «Во времена Константина и Юстиниана», «Со времен Константина до времен Хлодвига и Теодориха» и др.78 Гиббон использовал персонификацию времени при сопоставлении тех или иных периодов по самым разным поводам: высказывая свои мысли о завоеваниях, он сослался на период «со времен Константина до времен Плантагенетов»; объяснил воздействием деспотизма и суеверия переход Сирии от процветания («Со времен Давида и до времен Гераклия») к опустошению; выделил период «со времен Эдуарда III по настоящее время», характеризуя историю рода Куртенэ79. Он соединял разнесенные во времени эпохи для опровержения позиций, основанных скорее на баснях, нежели на доводах рассудка80. Время с царствования Августа до времен Александра Севера определялось как тот период, когда империя знала только внутренних врагов, варвары еще не беспокоили империю сколько-нибудь заметно81 .

Столетия, разделявшие времена Августа и времена Диоклетиана характеризовались им как период традиционной бесцеремонности в отношениях между императором и гражданами Рима, которая сменилась далее введением множества формальностей, не допускавших отныне подданных к священной особе императора82. Вывод историка о том, что между временами Комода и Константина «можно насчитать до ста губернаторов, которые, с различным успехом, поднимали знамя мятежа83, также позволял выделить специфику и временные характеристики переломного периода в истории империи. Что же касается эпохи, отграниченной именами Константина, Хлодвига и Теодориха, то ее особенностью Гиббон считал тесную связь мирских интересов римлян и варваров с богословскими спорами по поводу учения Ария84 .

–  –  –

Там же. Ч. III. С. 80. Ч. VI. С. 28. Ч. VII. С. 35 .

80 Не без иронии он отмечал, например, опровергая явно преувеличенные сведения, что «нет никакого основания думать, чтобы в век Антонинов страна была менее населена, чем в век Ромула». Там же. Ч. I. С. 94 .

81 Там же. Ч. I. С. 224 .

82 Там же. Ч. I. С. 373-374 .

83 Там же. Ч. II. С. 148 .

84 Там же. Ч. II. С. 267 .

И. Е. Рудковская. Персонифицированное время… 33 Фиксируя произошедшие со времен Римской империи изменения или проводя параллели с той эпохой, историк также прибегал к использованию «именного» времени. Он полагал, что жестокосердие римских императоров со времен Комода и Каракаллы «большею частью происходило от страха», и лишь Юстиниан ««находил наслаждение в страданиях своих подданных»85. Касаясь проблемы плодородия почв, он признал, что благоприятные перемены появились «благодаря труду десяти столетий, протекших со времен Карла Великого»; характеризуя крепость, которую не смогли взять войска персидского монарха Сапора, он отметил, что она считалась неприступной «до времен Тамерлана», а восстание в Галлии он уподобил тому, что вспыхнуло «во времена Лютера» и т.д.86 Карамзин перед описанием Смуты подчеркнуто выделил периоды, обозначившие начало, складывание и конец эпохи династии Рюриковичей: «от времен Св.

Владимира до Феодоровых» Россия, по его словам, не искала чести иметь патриарха; «от времен Рюриковых до Феодоровых» не было и «трона упраздненнаго, конца племени Державнаго»; «от времен Олеговых до Феодоровых» Россия отличалась похвальной терпимостью и т.д.87 Характеризуя специфику правления, полномочия княжеской власти на Руси перед нашествием монголов, Карамзин заметил, подчеркивая одновременно и взаимосвязь эпох, и их специфику:

«Между тем древний устав Рюриковых времен не был отменен»88. Имя Батыя, обозначив начало монгольского периода, помогло Карамзину охарактеризовать и период Смуты: «Россия могла тогда завидовать временам Батыевым»89. Особенно заметно стремление показать взаимосвязь разных эпох при сопоставлении вариантов презентации времени, представленного фигурами Ивана IV и его сына Федора Ивановича, не случайно в обобщающей гл. IV десятого тома историк анализировал Феодорово время в постоянном сопоставлении с временем Иоанновым .

Персонифицированное время в том варианте, который предложили Э. Гиббон и Н.М. Карамзин, позволяло ставить и решать значимые просветительские задачи, предъявляя особые требования к читателю, предполагая его знакомство с хронологией как римской, так и всемирной истории, свободную ориентацию в ней .

Использование «именного» времени помогало авторам вести диалог о Добре и Зле, выражать свою этическую позицию. Ссылки на яркие фи

–  –  –

гуры из прошлого (пусть отчасти и мифологизированного) вызывали в памяти позитивный или негативный образ определенного времени. Согласно Гиббону, период, прошедший со времен Нумы и до времен Августа, был отмечен тем, что роль главного первосвященника исполнялась одним из самых достойных сенаторов, тогда как затем она была соединена со званием императора90. Стремясь донести до читателей контраст между разнесенными во времени эпохами, Карамзин выделял «благословенный век Траянов» и, напротив, «бедственныя времена Всеволода I или Святополка-Михаила91. Он отчетливо противопоставлял лучшие времена и ненавистные времена Иоанновы, счастливый век Феодоров – губительному Иоаннову веку, жестокость Годунова признавал достойной времен Иоанновых92. Нельзя не видеть в этих строках также стремления обосновать те мысли об истории, которые Карамзин высказал еще в Предисловии, подчеркнув, что история мирит гражданина «с несовершенством видимого порядка вещей, как с обыкновенным явлением во всех веках»93 .

Проводившаяся историками аналитика позволяла донести до читателя присущую историкам-просветителям убежденность в предопределенности исторических процессов множеством факторов, в том числе и личностного характера, давала возможность уйти от схематизма и упрощения в воссоздании истории. Имена политиков и священнослужителей, философов и историков становились олицетворением времени, накладывая на время печать не только политической, но и духовной, интеллектуальной элитарности, расширявшие для читателей перспективы собственного роста, индивидуальной самореализации .

Компаративный анализ макроисторий, созданных в британской и российской историографических традиций второй половины XVIII – первой четверти XIX вв., позволяет говорить о том, что активизация использования персонифицированного времени на излете позднего Просвещения определялась как исследовательскими, так и просветительскими задачами авторов и напрямую не связана со средневековой традицией определения времени по именам правителей. Излет Просвещения стал своего рода звездным часом персонифицированного времени, когда определилась и новая парадигма презентации времени, и вы

–  –  –

ны с позицией Ш. Монтескье, считавшего своеобразной сверхзадачей дать людям возможность почувствовать себя счастливыми «во всякой стране, при всяком правительстве и на всяком занимаемом ими посту». Монтескье. С. 160 .

И. Е. Рудковская. Персонифицированное время… 35 рос читатель, способный ее воспринимать, удерживая в памяти хронологию разных периодов истории, без чего та аналитика, которую предлагали историографы этого периода, просто не могла быть понята .

Представление о неразрывном единстве исследовательских и просветительских задач исторических нарративов, определявшее специфику мышления историков той эпохи, не удержится в сциентистской традиции следующих поколений историков, обусловив угасание столь ярко вспыхнувшей, но так недолго просуществовавшей традиции .

БИБЛИОГРАФИЯ

Вольтер Ф. История Карла XII, короля шведского. СПб., б/г .

Гиббон Э. История упадка и разрушения Римской империи. СПб.: Ч. I-II. 1993; Ч. III .

2008; Ч. IV. 2006. Ч. V-VII. 2004 .

Гимон Т.В. Историописание раннесредневековой Англии и Древней Руси. Сравнительное исследование. – М.: Фонд Содействия Образованию и Науке. 2011 .

История в энциклопедии Дидро и Д Аламбера. Л.: «Наука». 1978 .

Карамзин Н.М. История государства Российского. Книга I-IV. Репринтное воспроизведение издания 1842–1844 годов. М.: «Книга». 1988-1989 .

Монтескье Ш. О духе законов// Избранные произведения. М.: Госиздат. 1955 .

С. 157–733 .

Сыров В.Н. Введение в философию истории: Своеобразие исторической мысли. М.:

Водолей Publishers. 2006. – 248 с .

Робертсон В. История государствования императора Карла V. Т. I-IV. М. 1839 .

Чеканцева З.А. Время историка. // Образы времени и исторические представления:

Россия–Восток–Запад / Под ред. Л.П. Репиной. М.: «Кругъ», 2010. С. 66-78 .

Чеканцева З.А. «Нарративное» время историка. // Историческая наука сегодня: теории, методы, перспективы / Под ред. Л.П. Репиной. М.: УРСС, 2011. С. 55-74 .

Шлецер А.-Л. Нестор. Русские летописи на древлеславенском языке, сличенныя, переведенныя и объясненныя Августом Лудвиком Шлецером. Ч. I. СПб., 1809 .

12. Щербатов М.М. История Российская от древнейших времен. Санкт-Петербург .

Т. I. 1794; Т. II. 1805. Т. III. 1774. Т. IV. Ч. I. 1781. Ч. II. 1783. Ч. III.1784. Т. V. Ч .

I. 1786. Ч. II-IV. 1789. Т. VI. Ч. I-II. 1790. Т. VII. Ч. I. 1790. Ч. II-III. 1791 .

Hume D. The history of England from the invasion of Julius Caesar to the revolution in

1688. Vol. I-VI. L. 1830 .

Robertson W. The history of Scotland during the reigns of Queen Mary and of King James VI. Vol. I-III. // Robertson W. The works of W. Robertson in twelve volums. Vol. IIII. Edinburgh– London. 1819 .

Robertson W. The history of America. Vol. I-IV. // Robertson W. The works... Vol. VIII– XI. - Edinburgh-London. 1819 .

Рудковская Ирина Евгеньевна, кандидат исторических наук, доцент кафедры философии и социальных наук Томского государственного педагогического университета; iri-rudkovskaya@yandex.ru Е. С. КИРСАНОВА

ЛИЧНОСТЬ ИСТОРИКА НА ПЕРЕСЕЧЕНИИ МНЕНИЙ

О СТАРЫХ И НОВЫХ ПОДХОДАХ К ИЗУЧЕНИЮ

ТВОРЧЕСТВА Т. Н. ГРАНОВСКОГО

На основе анализа взглядов на творчество Т.Н. Грановского двух крупнейших представителей русского историзма Б.Н. Чичерина и В.И. Герье освещается вопрос о вкладе историка в развитие русской исторической науки, подчеркиваются некоторые характерные черты его историко-теоретических взглядов .

Ключевые слова: философия, историческая наука, естествознание, идеализм, религия, этика, историзм .

Процессы пересмотра и переосмысления всей панорамы развития исторической науки, идущие в современной российской историографии, содержат в себе как усвоение новых методов и подходов, сложившихся в западноевропейской исторической мысли, так и активизирующееся использование опыта отечественных предшественников. Ее важной чертой является, по мысли Б.Г. Могильницкого, «…осознание явственно проступающей за сполохами разрывов, коими было столь богато минувшее столетие, исторической преемственности»1 .

В результате наблюдающегося доминирования культурологического подхода исследовательское внимание все более фокусируется на человеке, его персональной истории, что привело к настоящему «биографическому буму» в современной историографии. При этом историческая биография, ориентированная на конкретного индивида, не ограничивается повествованием о его жизненном, но выступает как средство познания социокультурной реальности2, личности, включенной в эту реальность, и в том числе личности ученого, являющегося единственным творцом идей, мыслей, методов, текстов, словом всего того, что составляет предмет исследования историка исторической науки. Отметим, что историческая биография при всех ее модификациях в творческом арсенале исследователя, остается именно исторической, создается на основании метода историзма с его требованием учета специфики времени, места протекания событий в жизни индивида, т.е. реализуемом в самом распространенном среди исследователей варианте .

В условиях формирующегося нового образа исторической науки с неизбежным переписыванием истории, в том числе и самой науки, может происходить и происходит вольное или невольное нарушение

–  –  –

принципов историзма, что не способствует пониманию историографического процесса во всей его сложности и многообразии. Это, в частности, находит выражение в полном применении современной системы оценок деятельности ученого к трудам эпохи зарождения исторической науки в России и отчасти способствует занижению ее реальных достижений и вклада в отечественную интеллектуальную культуру .

Сказанное в полной мере относится к оценке творчества Тимофея Николаевича Грановского, которое оказалось в фокусе внимания исследователей в связи с юбилейными датами (в 2005 г. исполнилось 150 лет со дня смерти историка, в прошедшем 2013 г. отмечалось 200-летие со дня его рождения), когда наряду с признанием его заслуг перед отечественной исторической наукой прослеживается воспроизведение старой дилеммы: Грановский – самостоятельный мыслитель, ученый или талантливый педагог, просветитель, популяризатор уже сформулированных и высказанных ранее другими мыслителями идей3. Эта дилемма, сложившаяся едва ли не сразу же после смерти Грановского, опиралась на проявившееся еще при жизни историка неоднозначное отношение к его творчеству и общественной деятельности .

Поэтому, несмотря на значительное количество публикаций, посвященных исследованию творчества Т.Н. Грановского, нельзя не согласиться с мыслью Б.Н. Чичерина о том, что: «Даже при самом искреннем желании отдать ему должную справедливость, многое в нем остается непонятным…»4, и эта мысль остается актуальной и спустя более ста лет с момента ее высказывания. Этанепонятость, обозначившаяся уже в XIX столетии, проявляется не только в противоречивых оценках научного вклада Грановского, в факте признания или непризнания его самостоятельным ученым или только просветителем и талантливым популяризатором европейской исторической науки, а также и в оценке его историко-теоретических воззрений. И дело не в том, что противоречивой, мятущейся была личность историка. Напротив все, пишущие о нем отмечают гармоничность, уравновешенность его натуры. Дело, очевидно, в самих исследователях, в том, с какими целями и задачами они приступают к исследованию творчества Грановского .

Исследователи досоветского, советского и постсоветского времени практически единодушны в том, что представители разных научных направлений и общественно-политических лагерей старались доказать свою связь и преемственность с его идеями, «вычитывая» в его текстах, 3См. например: Свешников. 2006. С. 69-81; Лаптева. 2013. С. 47–60 .

Чичерин. 1897. С. 2 .

К Юбилею поступках то, что резонировало с их собственными представлениями об исторической науке, политическом развитии России, о роли и месте России в мире. Так, например, либералы видели в нем предтечу либерализма, демократически настроенные исследователи, а затем и советские историки, подчеркивали в творчестве Грановского демократические и материалистические тенденции, что нашло выражение в сформировавшейся устойчивой, сохранившейся до настоящего времени, традиции видеть в творчестве Грановского конца 1840-х – начала 1850-х гг. «поворот» к позитивизму»5. Причем эти характеристики высказывались в то время, когда системного исследования творчества Т.Н. Грановского не было осуществлено, как, несмотря на ряд серьезных работ об отдельных сторонах его творчества, нет и поныне. К тому же осмысление «его вклада в теорию исторического процесса», является «едва ли не маргинальной» линией в изучении творчества Т.Н. Грановского6. Проблема «Грановский как ученый и педагог» в зависимости от того, как решают ее историки, неизбежно ставит и другую проблему «Кого и чему он научил?», и будучи решенной в отрицательном смысле вызывает вопросы уже о времени зарождения исторической науки в России, ее статусе, профессионализме историков первой половины XIX столетия и, наконец, вопрос о формировании традиций в русской исторической науке .

Неслучайно по этому поводу в новейшей историографической литературе о Грановском обозначилась полемика7 .

В этой связи, думается, стоит присмотреться еще к одному варианту интерпретации творческого и жизненного пути историка, который пока еще не являлся предметом исследовательского интереса, что и позволит посмотреть на его творчество под отличающимся от обозначенных выше подходов углом зрения .

Содержанием этих интерпретаций, предпринятых уже во второй половине XIX в. и в начале XX в., был анализ творчества Грановского, в котором идеализм историка и его интерес к жизни духа в истории народов и личности рассматривались не как то, что с необходимостью должно быть преодолено и преодолевалось в ходе прогрессивной эволюции взглядов историка к материалистическому мировоззрению, но как самостоятельная сознательная позиция, сложившаяся в процессе освоения им философии и истории, позиция, которую он отстаивал, в том числе и в полемике с друзьями, не разделявшими его взглядов .

5 См. например: Виппер. 1905. С. 186-187. Гутнова, Асиновская. 1986. С. 341Левандовский. 1990 .

6 Мягков. 2006. С. 35 .

7 См.: Иванова, Мягков. 2013. С. 174-175 .

Е. С.Кирсанова. Личность историка на пересечении мнений… 39 В ходе этого анализа решалась и другая задача – «…опровергнуть ложные суждения (о Грановском. – Е.К.) прежде, чем они могли установиться…»8. Этот анализ содержится в работах учеников Грановского, считавших себя продолжателями традиций, заложенных учителем в науке и общественной деятельности. Речь будет идти прежде всего о Владимире Ивановиче Герье (1837–1919) и Борисе Николаевиче Чичерине (1828–1904), выдающихся представителях русского идеалистического историзма. Выводы, к которым эти исследователи приходят в своих оценках творчества Грановского, могут внести существенный вклад в продолжающийся «спор о Грановском» .

Надо отметить, что каждый из них имел собственную историю общения с Грановским. Если В.И. Герье едва успел застать профессора на кафедре Московского университета, прослушав лишь несколько лекций, на основании чего современники скептически оценивали его заявления об ученичестве, то Б.Н. Чичерин, в поступлении которого в университет Грановский принимал самое деятельное участие (он давал частные уроки будущему студенту) – признанный и один из самых талантливых, по словам самого Грановского, его учеников, находился в длительных дружеских отношениях с ним. И Чичерин, и Герье посвятили свои первые значительные научные труды памяти учителя .

Обращение названных ученых к творчеству Грановского не исчерпывается юбилеями историка, но проходит как некая константа собственного жизненного пути каждого из них и их творчества. Чичерин, по признанию исследователей его творчества, вдохновлялся образом Грановского всю жизнь. Так, например, издавая свое главное философское произведение «Наука и религия» (1879), он находит нужным сделать посвящение А.В. Станкевичу, другу и автору биографии Грановского, изданной в 1869 г. «…во имя дорогих нам воспоминаний», таким образом, хотя бы и косвенно, в очередной раз отдавая дань памяти учителя. Герье откликается на эту биографию обстоятельной рецензией в том же 1869 г., где помимо высокой оценки этого произведения намечает контуры создания собственной биографии Грановского, что было реализовано ученым в 1914 г .

Анализируя творчество Грановского, оба исследователя опирались на собственные впечатления, на анализ текстов Грановского (диссертации историка, опубликованные к тому времени курсы его лекций, переписка, историографические работы) и на исследования о нем, с авторами которых они то солидаризировались, то (чаще) полемизировали .

Герье. 1869. С. 425 .

К Юбилею

Таким образом, начинает оформляться академическая традиция в осмыслении творчества Грановского .

Работая в разных жанрах (Герье создает интеллектуальную биографию Грановского, Чичерин пишет статью о его философскоисторических воззрения, говорит о нем в мемуарах), они, по существу, едины в стремлении, выражаясь словами Чичерина, «…восстановить истинное его значение… как мыслителя и научного деятеля»9. Обращает на себя внимание определенный параллелизм в оценках и выводах, к которым приходят эти исследователи, что не отменяет ни самостоятельности, ни своеобразия исследовательской манеры каждого из них .

Философский очерк Чичерина и историческое исследование Герье, дополняя друг друга, способствуют возникновению целостного образа ученого, педагога и общественного деятеля в глазах читателя .

Стоит подчеркнуть, что важным условием «восстановления» истинного значения Грановского является, по мнению и Чичерина, и Герье, необходимость обращения к социокультурному контексту как своего времени, так и времени, в которое жил и творил Грановский. Для понимания же эпохи 1840-х гг. важным является как наличие философского образования у исследователя, которого у многих из тех, кто говорил и писал о Грановском в конце века, учитывая упадок философии в России в это время, не было, так и учет той необыкновенной роли философии, которую она играла в интеллектуальной культуре 1840-х гг. Это обстоятельство подмечает Б.Н. Чичерин, откликаясь на работу Ветринского о Грановском, и видит в нем главный недостаток его работы – автор не проявил философского образования, а без него, «нет возможности правильно оценить ту умственную атмосферу, из которой вышел Грановский, и которая наложила печать на всю его деятельность»10 .

Убеждение в тесной связи между философией и историей было характерно для 1840-х гг.: «Гегель кружил всем головы», – вспоминал С.М. Соловьев11, и Грановский, как он сам признавался в письме к другу, чувствовал «необходимость философии». Как отмечает Чичерин, именно «…серьезное изучение философии дало ему ту ширину мысли, ту возвышенность взглядов, без которых нет истинного понимания истории». Только человек, продолжает он, «получивший серьезное философское образование, способен оценить идеи, руководящие историческим развитием человечества, постигнуть их преемственность и связь, а

–  –  –

равно их значение для общественной жизни. Самое понятие о развитии только при этом свете получает свой истинный смысл. История перестает быть случайной игрой событий или фаталистическим произведением механических сил; она становится раскрытием человеческого духа во всей его многосторонности и глубине»12. Кроме того философское образование спасало Грановского от чрезмерного увлечения какой-то одной из философских доктрин, «от односторонности» и сообщало его взглядам критичность и самостоятельность в суждениях о событиях интеллектуальной и общественной жизни, «мой скептицизм», как называл эту черту сам Грановский, отмечаемую и его друзьями .

Герье, солидаризируясь с идеями, высказанными Чичериным, утверждает: «Интерес Грановского к философской стороне своего предмета сохранялся у него до конца жизни и выражался в общих введениях, которые он обычно предпосылал каждому курсу». Ему особенно запомнилась одна лекция (и это была последняя в жизни Грановского лекция, подчеркивает он), «которая заключала в себе необыкновенно живую прочувствованную характеристику Гердера …. Так объяснить значение Гердера могла только родственная ему натура»13 .

Но, подчеркивает Герье, от философии истории как независимой от истории области знания, и от ее метода логических умозаключений, сложившихся без учета реальных исторических событий и навязываемых исторической науке, Грановский решительно отказывается. Здесь надо подчеркнуть, что отталкиваясь от этого факта отказа от философии истории, о чем Грановский заявляет в университетской речи «О современном состоянии и значении всеобщей истории» (1852), историографы видят решительный поворот к позитивизму. Однако Герье так не считал .

Он, констатируя эволюцию во взглядах историка, анализируя тексты Грановского, выявляет «философскую подоплеку» в его работах и приходит к выводу, что Грановский, не отказывается ни от философии, ни от философии истории. Он отказывается от известных философий истории и выдвигает свою, главным содержанием которой является этика .

Оставаясь по Чичерину, «истинным историком, соединявшим философское образование с обширной ученостью», Грановский демонстрирует свою философию истории, которая «утрачивает… отвлеченный метафизический характер», приданный ей Гегелем, «и вступает в область этики, становится могущественным и влиятельным ее органом»14 .

–  –  –

В чем суть этой философски и исторически обоснованной этики, становится ясно из дальнейших рассуждений Герье. Грановский отказывается от того мнения, которого он прежде держался под влиянием Гегеля, что история никогда и никому не приносит практической пользы, что ни один народ не воспользовался ее уроками. «Я сам говорил то же …. А между тем всякий день современной истории доказывает могущество и влияние уроков истории. В этом теперь мое твердое убеждение», – говорил Грановский15, история раскрывает деятельность человеческого духа и дает нравственную силу, чего не могут сделать науки естественные и это делает ее великой наукой, а историк обязан быть глашатаем тех нравственных законов и уроков, которые открывает история .

Эта мысль, по убеждению Герье, «…становится, так сказать осью, около которой вращаются все мысли нашего историка – директивой, которую он дает своим слушателя…». Сказать, чтобы философия истории, развиваемая Грановским, этим самым вступала на совершенно новый путь, нельзя. Уже до Гегеля, у Гердера она шла по этому пути. Уже Гердер выставлял как цель истории человечества достижение им полной человечности (Humanitt). Грановский сам сделался миссионером такой этики. Это «миссионерство» проявлялось у него иногда в поучениях, но чаще всего – в эмоциональных выступлениях, в его умении воздействовать на своих юных слушателей не только словом, но и своим примером и, наконец, в его общественной деятельности16 .

Онтологическим основанием этики Грановского выступает его религиозность, которая исследователями либо игнорируется, либо ей не придают должного значения. Для Чичерина же и для Герье этот факт очень важен, так как, опираясь на него, они решительно отстаивают идеализм Грановского и неприятие им материализма .

По мнению Чичерина, Грановскому были свойственны «те глубочайшие стремления, которые связывают его с верховным источником всякой жизни и всякого блага»17. Именно это обстоятельство, как представляется, и сообщало ту «глубину и возвышенность», «гуманность»

историческому миросозерцанию Грановского, о которых пишут его современники. Люди 1890-х гг. считали эти понятия «неопределенными», «расплывчатыми», «романтическими». Тем не менее, именно обладание этими качествами «…и делало его (Грановского. – Е.К.) способным быть историком, для которого первое условие состоит в сочувственном

–  –  –

См. также: Чичерин. 1929. С. 41-45 .

17Чичерин. 1897. С. 6 .

Е. С.Кирсанова. Личность историка на пересечении мнений… 43 понимании всех сторон человеческого духа и в особенности тех, которые играют такую выдающуюся роль, как религия»18. Оба историка солидарны в том, что вопреки достаточно распространенному среди материалистически настроенной молодежи конца 1890-х годов мнению, религиозность Грановского была не проявлением его пассивности или результатом внешнего внушения, а потребностью его натуры .

Герье аргументирует эти рассуждения, приводя примеры из жизни Грановского, из его общения с близкими людьми. «Человек, который так глубоко верил в разумность мироздания и в силу духа, – пишет он, – не мог отрицать его там, где вера в него всего важнее для человека, в индивидуальном бытии»19. Герье напоминает известный и из воспоминаний А.И. Герцена спор о бессмертии души, спор, состоявшийся между ним и Грановским, в ходе которого Герцен заявил о непризнании бессмертия души, сославшись на точку зрения науки, выводы которой обязательны для всех. Дискуссия закончилась ссорой и явилась толчком к окончанию их дружбы с Грановским. Тогда «Грановский заявил, что лично бессмертие ему необходимо и просил никогда не говорить с ним об этом. Они поняли это как начало разрыва». Комментируя этот широко известный историографам факт, Герье считает, что он имеет гораздо большее значение для русской жизни, чем просто окончание «одной дружбы», а знаменует «собою новый раскол в русском обществе, раскол более глубокий, чем распря между “славянофилами” и “западниками” .

Мы присутствуем при возникновении новых течений русской жизни в сторону – идеализма, который олицетворял собой Грановский, и материализма, которому отдался Герцен… (курсив Герье – Е.К.)»20 .

Кроме внутренней потребности вера в бессмертие поддерживалась у Грановского, по словам Герье, примером людей, которых он особенно уважал. «Для меня, – говорил Грановский А.В. Станкевичу, своему будущему биографу, – относительно подобных вопросов важны мнения замечательных людей. Для меня это отдельные огоньки, из которых в будущем загорятся новые верования для человечества. Я знаю, в настоящее время человечество будто успокоилось на счет подобных вопросов, но ведь это ничего не значит: оно успокаивалось уже не раз»21. Грановскому было не по душе резкое отрицание религии или глумление над религиозными убеждениями других. Это проявляется в его университетских курсах, распространяясь даже на отрицателей языческой религии .

–  –  –

Рассуждения Герье и приводимые им важные для характеристики личности Грановского факты надо учитывать, исходя из той роли, которую, Герье отводил и философии, и религии в выработке исторического метода, находящегося, по его мнению, в тесной взаимосвязи с мировоззрением ученого. Взгляды Герье на значение философии и религии для историка, органически встроенные в его понимание природы исторической науки, ее специфики и значения личности исследователя в процессе исторического исследования, в частности, в ходе таких процедур, как понимание источника, интерпретация его, связаны с его убеждением в том, что истина в исторической науке имеет нравственные основания, и она может быть доступна только ученому, обладающему мировоззрением, проникнутым духом вневременных нравственных ценностей. Изучение философии и религии Герье считал самым надежным способом овладения этими ценностями22. Личная же религиозность, по его мнению, являясь основанием нравственности, не может быть помехой в высказывании новых идей, совершении открытий и в то же время способна удерживать исследователей от крайних выводов, могущих вытекать из их открытий; это может быть своеобразный религиозный такт, как, например, у Декарта, или трезвая практическая религиозность Ньютона .

Поэтому и религиозность Грановского, выступая у него проявлением именно идеализма, не умаляла его достоинств как ученого .

Отношение Грановского к естественным наукам и понимание их роли в развитии науки исторической также вызывает противоречивые оценки исследователей, о чем уже шла речь выше. Они основываются на известной университетской речи Грановского «О современном состоянии и значении всеобщей истории» (1852). По мнению же Чичерина, Грановский относился и к естественным наукам с точки зрения историка. Ценя достижения последних, он видел в них, прежде всего, вспомогательное средство для истории. И действительно, пишет Чичерин, изумительные успехи естествознания в новейшее время ровно ничего не дали для истории, что и неудивительно, так как к истории неприложимы ни математика, ни опытные изыскания. Самые методы и способы исследования тут совершенно иные,... область ее совершенно другая, ибо история есть царство духа, который носит в себе неведомые материалистически-механическому миросозерцанию мерила и цели. Чрезмерное же увлечение естественными науками может повредить историку, так как ведет к «материалистическому реализму», на почве которого «нет ни понимания истории, ни нравственных начал, ни даже признания человеСм. об этом: Кирсанова. 2008. С. 293-298 .

Е. С.Кирсанова. Личность историка на пересечении мнений… 45 ческой свободы, которая отрицается во имя всеобщего детерминизма» .

Для Грановского же «свобода воли была неотъемлемой и неискоренимой принадлежностью человеческой души, а свобода воли составляет источник всякой свободы, на ней основываются все истинно человеческие отношения: внутренняя свобода составляет условие всякой нравственности»23. Грановский видел в свободе первое и необходимое условие всякого разумного общежития и всякой науки, и всякого просвещения. Без ее признания, добавляет Чичерин, нет причины, «…почему бы с человеком не позволено было обращаться, как с вьючным скотом» .

Следовательно, заключает Чичерин, Грановский не мог допустить подчинение истории чисто-механическим процессам, этому препятствовал его идеализм, человечность и либерализм .

Герье, рассматривая вопрос об отношении Грановского к естественным наукам и понимании их роли в развитии исторической науки, обращает внимание на то, что, говоря о необходимости для истории выхода на обширное поприще естественных наук, Грановский, «как будто для того, чтобы предостеречь свою аудиторию от неверного толкования этих слов, то есть от смешения истории с естественными науками, в этой же речи упрекает Монтескье за то, что он доводил «мысль о влиянии географических условий, климата… на судьбу народов до такой крайности, что принес ей в жертву самостоятельную деятельность духа»24. «В этом все дело!», – торжествующе восклицает Герье. Грановский не отказывается от признания в истории «самостоятельной деятельности духа»

и в этой связи формулирует свой взгляд на историю в следующих словах: «У истории две стороны: в одной является нам свободное творчество духа человеческого, в другой – независимые от него, данные природою условия его деятельности» С этой точки зрения он требовал для истории нового метода, который «должен возникнуть из внимательного изучения фактов мира духовного и природы в их взаимодействии»25 .

Подчеркнем, что задача, которую поставил перед историками Грановский в1852 г., решением которой занималось не одно поколение историков, не утратила своей актуальности и в настоящее время .

Продолжая рассуждения Чичерина о свободе и либерализме, Герье подчеркивает, что любовь к свободе не затемнила в глазах Грановского значения власти для целей общественной судьбы человека. Герье, который ко времени написания биографии Грановского пережил уже опыт

–  –  –

первой русской революции 1905 года, сопровождающее ее насилие, «самоограничение» русского самодержавия, зарождение политических партий в России и продолжающуюся борьбу партий, но уже за власть, по его убеждению, а не ради идей свободы, считает необходимым обратить внимание на отношение Грановского к монархической идее, на понимание им идеи государства. Размышляя об этом, Герье опирается на докторскую диссертацию Грановского «Аббат Сугерий», мысли историка о монархии в его «Записке к учебнику всеобщей истории», письма. Таким образом, им маркируется позиция Грановского в понимании исторической роли монархии как результат серьезной работы, продуманная позиция, которой он руководствовался в своей преподавательской деятельности и высказывал ее в общении с учениками, а не как на некий дипломатический реверанс в сторону власти .

Вот на что обращает внимание Герье в первую очередь. Работа Грановского над диссертацией пришлась на то время, когда во Франции развернулась революция 1848 года, в ходе которой была предпринята попытка заменить вековую монархию республикой, а Грановский, работая в архивах монастыря св. Дионисия, изучал по древней хронике, как аббат этого монастыря, Сугерий, положил начало французской монархии и ее торжеству над феодальной анархией. Для Герье это совпадение представляется символическим, имевшим свои последствия, потому что спустя несколько лет при составлении программы учебника по всеобщей истории Грановский указывает на то, что монархическая (курсив Герье. – Е.К.) форма правления в историческом развитии оценена и объяснена неудовлетворительно. Причем, указывает Грановский, в этом отношении грешат как писатели либеральной школы, так и составители учебников, враждебных либерализму. В большей части из них, продолжает Грановский не видно живое и глубокое понимание монархического начала … .

Монархическое начало лежит в основании всех великих явлений русской истории; … оно есть корень, из которого выросла наша государственная жизнь, наше политическое значение в Европе, и дело науки и преподавания показать, что русское самодержавие много отличается от тех форм, в которые монархическая идея облекалась в других странах». При этом надо заметить, что подчеркивается и своеобразие проявления монархического начала в истории России: «Между тем как развитие западных народов совершалось во многих отношениях не только независимо от монархического начала, но даже наперекор ему, у нас самодержавие наложило свою печать на все важные явления русской жизни…»26 .

Грановский. 1900. С. 591 .

Е. С.Кирсанова. Личность историка на пересечении мнений… 47

Герье считает, что признание Грановским великой исторической роли монархии в России и глубоко верная характеристика ее, важные сами по себе, должны прояснить вопрос об отношении Грановского увлечению демократической пропагандой в его время. Герье акцентирует внимание на идеях, высказанных Грановским еще до революции 1848 г., в полемической статье (1847) против романтического культа массы со стороны славянофилов. Тогда Грановский писал: «Массы, как природа, бессмысленно жестоки, или бессмысленно добродушны. Они коснеют под тяжестью исторических и естественных определений, от которых освобождается мыслью только отдельная личность. В этом разложении масс мыслью заключается процесс истории»27. Задача истории, продолжает и выделяет цитату Герье, – нравственная, просвещенная, независимая от роковых определений личность и сообразное требованиям такой личности общество» (курсив Герье. – Е.К.). Таким образом, Герье подчеркивает, что, несмотря на сочувствие народу и желая его освобождения, Грановский был далек от его идеализации .

Историк не оставляет без внимания и вопрос о научном значении докторской диссертации Грановского: «В ней из груды фактов добывается творческая политическая мысль, обессмертившая Сугерия – государственное единство под управлением монарха вместо феодальной анархии». Следующая важная мысль, которую обосновывает Грановский в своем исследовании, заключается, по мнению Герье в том, что «королевская власть… выступает, как высшая общественная власть, призванная поддерживать в пользу всех и против всех справедливость и порядок, и дальше изображает эволюцию монархического, государственного начала в союзе с национальным. «Таким образом, у читателя воочию вырастает при Лудовике VI Капетингская монархия и с нею и в ней образуется французская национальность (курсив Герье. – Е.К.)»28. Это исследование, заключает Герье в противовес недобросовестным критикам труда Грановского, не только важный вклад в современную ему науку – оно надолго сохранит свое классическое значение. Следует добавить, что и современному непредвзятому взгляду на это первое в отечественной медиевистике сочинение заметна и основательная источниковедческая база сочинения, серьезная критика источников, историографические работы, с авторами которых Грановский спорит, усматривая в качестве недостатков слабое использование ими источников и необоснованность выводов. Среди них и современные Грановскому французские историки

–  –  –

Тьерри, Гизо, и историки XVII века. Так что, не нарушая принципов историзма, трудно не согласиться с выводом биографа Грановского об образцовости и значительности этого сочинения. Кроме того, немаловажным является и то обстоятельство, что создатели государственной школы в российской историографии К.Д. Кавелин, Б.Н. Чичерин, С.М. Соловьев были слушателями Грановского, общались с ним и вне студенческих аудиторий, входили в его близкое окружение, впитывали его идеи, обсуждали, как, например, Чичерин, свои научные планы и идеи .

Подведем итог сказанному. На основании анализа работ В.И. Герье и Б.Н.Чичерина, посвященных творчеству Т.Н. Грановского, можно говорить об одной из первых реконструкций философско-исторической концепции Грановского. В процессе этой реконструкции авторы обращают внимание, прежде всего, не на то, чего он не сделал («не успел», «не написал», недопонял», «не дорос», «не создал школу» и прочие «не»), а на то, что было реально сделано этим человеком, который действительно во многом был первым и, как всякий талантливый первопроходец, сумел проявить свои способности во многих областях. Своей уникальной интеллектуальной позицией, несводимой нацело ни к одному из популярных течений, он пробуждал в своих слушателях и современниках критическое мышление и исследовательский интерес. Нельзя согласиться с мнением, возникшим в ХIХ в. и воспроизводимым сегодня, согласно которому Грановский не высказал ни одной оригинальной мысли и лишь воспроизводил уже сказанное кем-то. Благодаря анализу, проделанному Герье и Чичериным, со всей очевидностью выступает тот факт, что взгляды Грановского не являются не содержащей в себе ничего оригинального калькой западных идей в сфере политики и науки .

Напротив, его представления являются результатом глубокой рефлексии в отношении трудов западных коллег и их переосмысления в контексте современной Грановскому российской реальности. Что не могло не сыграть особой роли в формировании российской исторической науки и, как это ни парадоксально, именно русистики. Хочется вновь подчеркнуть тот факт, что история России читалась студентам и до Грановского, но именно из числа слушателей профессора всеобщей истории Грановского вышли будущие творцы русской государственной школы .

Характеристики, наблюдения, суждения о личности и деятельности Грановского, представленные в работах его учеников, о которых шла речь выше, являются существенным вкладом в создание целостного образа Грановского, который начинает оформляться в современной отечественной историографии .

Е. С.Кирсанова. Личность историка на пересечении мнений… 49

БИБЛИОГРАФИЯ

Источники Герье В.И. Т.Н. Грановский в биографическом очерке А. Станкевича // «Вестник Европы». 1869. № 5. С. 424-440 .

Герье В.И. Т.Н. Грановский: В память 100-летнего юбилея его рождения. М., 1914 .

74 с .

Грановский Т.Н. Сочинения. Четвертое издание. М.1900. 659 с .

Соловьев С.М. Мои записки для детей моих, если можно и для других // Соловьев С.М. Избранные труды. Записки. М.: Изд-во Моск. Ун-та, 1983. 440 с .

Чичерин Б.Н. Несколько слов о философско-исторических воззрениях Грановского // Вопросы философии и психологии1897. Кн. 36. С. 1-13 .

Чичерин Б.Н. Воспоминания Бориса Николаевича Чичерина. Москва сороковых годов. М. 1929. 278 с .

Литература Виппер Р. Общественно- исторические взгляды Грановского // Мир божий. 1905 .

Ноябрь .

Гутнова Е.В., Асиновская С.А. Грановский как историк // Грановский Т.Н. Лекции по истории средневековья. М., 1986. С. 336-362 .

Иванова Т.Н., Мягков Г.П. Школа В.И. Герье: Основные черты и место в научном пространстве России // Диалог со временем. 2013. Вып. 44. С. 165-185 .

Кирсанова Е.С. Консервативный либерал в русской историографии. Жизнь и историческое мировоззрение В.И. Герье.Северск, 2003. 209 с .

Кирсанова Е.С. Проблема сущности религии и философии и их значение для историка в осмыслении В.И. Герье // История идей и воспитание историей. Владимир Иванович Герье / Под ред. Л.П. Репиной. М.: ИВИ РАН, 2008. 352с. С. 287-298 .

Лаптева Л.П. В.И. Герье и его оценка современных университетов Германии // Диалог со временем. 2013. Вып. 43. С. 47–60 .

Левандовский А.А. Время Грановского. М., 1990 .

Могильницкий Б.Г. История исторической мысли XXвека: Курс лекций. Вып. III:

Историографическая революция. – Томск: Изд-во Том. ун-та, 2008. –554 с .

Мягков Г.П. Всеобщая история Т.Н. Грановского: научные и идейные горизонты // Тимофей Николаевич Грановский. Идея всеобщей истории. Статьи. Тексты / Под ред. Л.П. Репиной. М.: ИВИ РАН, 2006. С. 29-42 .

Репина Л.П. Историческая наука на рубеже XX–XXI вв.: социальные теории и историографическая практика. – М.: Круг, 2011. – 560 с .

Свешников А.В. Миф о Грановском. Попытка дискурсивного анализа // Тимофей Николаевич Грановский. Идея всеобщей истории. Статьи. Тексты / Под ред .

Л.П. Репиной. М.: ИВИ РАН, 2006. С. 69-81 .

Кирсанова Екатерина Семеновна, кандидат исторических наук, доцент, доцент кафедры гуманитарных и социальных наук Cеверского технологического института (Филиал Национального исследовательского ядерного университета «МИФИ»);

zavkir@mail.ru .

О. И. ИВОНИНА

СУДЬБА СВОБОДЫ

ПРОБЛЕМА СМЫСЛА И НАПРАВЛЕННОСТИ ИСТОРИИ

В ТВОРЧЕСТВЕ Г.П. ФЕДОТОВА

В статье прослеживается эволюция историософской концепции выдающегося представителя исторической науки русской эмиграции Г.П. Федотова. Показана взаимосвязь его оценок развития русской и европейской истории с исследовательскими традициями и проблематикой христианского историзма XIX в. Сделан вывод о методологическом новаторстве творчества историка русской культуры, обусловленном опытом переживания мировых войн и революций, интуицией «заката Европы» и формирования новой эпохи всемирной истории .

Ключевые слова: Георгий Петрович Федотов, историческая наука Русского зарубежья, междисциплинарный синтез, историография «русской идеи» .

Обращение современных исследователей к наследию русского христианского историзма вызвано разными обстоятельствами и мотивами. Сходство идейно-политического и исторического контекста возникновения этого течения отечественной общественной мысли начала ХIХ века с переходным состоянием России рубежа ХХ–ХХI вв. объединило историков разных поколений и школ в общем диалоге о прошлом, настоящем и будущем России. Существенный вклад в изучение проблематики историков «русской идеи» внесли представители Томской историографической школы под руководством Б.Г. Могильницкого1 .

Своеобразие научного дискурса авторов «русской идеи» объясняет интерес к их творчеству сторонников методологического синтеза, преодолевающего барьеры дисциплинарной ограниченности2. В последние десятилетия усилился интерес томских исследователей к проблематике и персоналиям исторической науки Русского зарубежья в лице Н.А. Бердяева, Г.П. Федотова, Л.П. Карсавина, И.А. Ильина3 .

В данной статье предпринимается попытка проследить эволюцию исторической концепции Г.П. Федотова как мыслителя Русского заруМогильницкий. 1969; 1978; 1989; 2001; 2003; 2008; Могильницкий, Николаева .

2012 .

К новому пониманию человека…; Историческая наука и историческое сознание…; Методологический синтез: прошлое, настоящее, возможные перспективы…;

Междисциплинарный синтез в истории и социальные теории…; Николаева. 2010 .

3 Хмылев. 1971; Бочаров. 2002; Ширко. 2002; Полухин. 2007; Нечухрин. 1993;

–  –  –

бежья, стремившегося к постижению философии русской истории и культуры методами христианского историзма .

Георгий Петрович Федотов (1886–1951) – один из плеяды мыслителей русского зарубежья, стремившийся к постижению философии русской истории и культуры методами христианского историзма. Методология автора, с одной стороны, продолжала традиции государственной школы С.М. Соловьева – Б.Н.Чичерина, с другой – была свидетельством эвристической значимости и пределов интердисциплинарного синтеза, свойственного мыслителям русского религиозного Ренессанса. Исторический дискурс Г.П. Федотова демонстрировал ресурсные возможности исторической компаративистики, герменевтики, культурной антропологии и истории ментальности, отражая поворот отечественной науки к новому пониманию предмета и методов исторического исследования .

Тяготение к историческому синтезу сформировалось Федотова – студента историко-филологическом факультета Петербургского университета под воздействием, его учителей: знатока античной культуры Ф.Ф. Зелинского, профессора философии Н.О. Лосского, профессоров русской истории С.Ф. Платонова, А.С. Лаппо-Данилевского, М.И. Туган-Барановского, исследователя новой истории Н.И. Кареева и, в особенности, медиевиста И.М. Гревса .

Иван Михайлович Гревс, не только блестящий специалист, но и талантливый педагог, взращивал самые противоречивые дарования, среди которых – наряду с Г.П. Федотовым и Л.П. Карсавиным – Н.П. Анциферов и В.В. Вейдле, С.И. Штейн и О.А. Добиаш-Рождественская. Всех их объединяла приверженность исследовательской методе и мировоззренческой позиции учителя. По воспоминанию Анциферова, «Иван Михайлович стремился, по завету Тацита, излагать историю sine ira et studio. Но его беспристрастие было ограничено глубоким и горячим моральным чувством. Его особенно привлекали духовно прекрасные личности, во всяком случае, те, кто был носителем (или искателем) правды… Иван Михайлович не соглашался с тем, что исторические процессы “слепы” и “безличны”. Он стремился воссоздавать отдельные человеческие образы, которые выражали собою те или другие стороны исторического процесса, различные эпохи, разнообразные культуры. А поскольку история есть биография рода человеческого, постольку эти образы отдельных людей назывались Иваном Михайловичем “образами человечества”»4 .

Достойное применение метода индивидуализации культурно-исторических феноменов Федотов продемонстрировал уже в своей первой научАнциферов. 1992. С. 168-169 .

К Юбилею ной работе «Исповедь» бл. Августина как источник для его биографии и для истории культуры эпохи», удостоенной золотой медали Ученого совета университета и высокой похвалы учителя. В своей рецензии Гревс отмечал новизну поставленных Федотовым задач – «представить не только индивидуального человека, но и человека вообще: сам опыт обобщенного изображения человека в его природе и в его идеале является ценною характеристикой типичной культуры в лице одного из лучших ее гениев»5 .

Органичное сочетание логики, поэтики, аксиологии и психологии в исследовательском арсенале Федотова свидетельствовало о высоком уровне отечественной медиевистики, предвосхитившей многие методологические открытия западноевропейской историографии XX века. Не случайно ранние работы Федотова были опубликованы на страницах издающегося в Москве и Петербурге журнала «Анналы», опередившего своего французского собрата почти на четверть века как в провозглашении базовых принципов историософии, так и в формировании новой проблематики исторических исследований .

Опыт изучения средневековой религиозности повлиял и на мировоззренческие позиции Г.П. Федотова, предопределив его «возвращение к христианству». С одной стороны, пафос религиозного возрождения, охвативший российскую интеллигенцию в годы революций и гражданской войны, был проявлением ее исконного радикализма и жертвенности: чуждаясь церкви господствующей, представители интеллектуальной элиты устремились в церковь гонимую, стремясь к ее обновлению на началах свободы и соборности. Свое обращение в христианство в 1919 г. сам Федотов и его единомышленники считали результатом экзистенциального выбора русской интеллигенции на рубеже эпох. В ситуации личной и творческой опустошенности, угрозы собственной смерти и предчувствия гибели России в лихолетье войн и революций церковь казалась единственным «спасением побежденных» от отчаяния, символом «нетленной красоты в окружающем мире уродства и насилия»6 .

С другой стороны, участие Федотова в многочисленных христианских кружках и братствах 1919–1924 гг. было отражением его личных надежд на способность русской православной церкви стать силой творческого обновления русской жизни на путях «свободы духа». Освобожденная от союза с государственной властью, новая церковь должна была, по мнению мыслителя, соединить правду социализма и правду христианства, трагически разорванные революцией .

–  –  –

В Париже Федотов откликается на предложение своего сокурсника по семинару Гревса и сотоварища по религиозному братству «Христос и Свобода» С.С. Безобразова стать преподавателем Свято-Сергиевского богословского института. Г.П. Федотова и его коллег по богословскому институту – С. Булгакова, Г. Флоровского, В. Зеньковского, И. Ильина, К. Мочульского – объединяло желание послужить будущей России сохранением ее духовного наследия. Общим мотивом педагогической и общественно-политической деятельности в эмиграции было стремление к преображению хаоса русской социальной и духовной жизни в упорядоченный космос. Христианство с его духом аскезы и внутренней дисциплины и социализм с его идеалом хозяйственной организации представлялись Федотову двумя созидательными историческими силами, способными организовать новый гуманистический порядок7. Новый социальный проект виделся реализуемым в активной жизненной позиции интеллектуала. Такую позицию демонстрировал сам Федотов, участвуя в Русском студенческом христианском движении (РСХД), организации «Православное дело» и многочисленных религиозных объединениях .

Возникшие как миссионерские организации, они постепенно превратились в союз единомышленников, стремящихся найти христианские решения актуальных социально-политических и мировоззренческих проблем .

В обстановке непрекращающейся борьбы различных течений эмиграции вокруг «русской идеи» Федотов создает школу «русского дела» – строительства новой православной русской культуры. Основные черты этого религиозно-культурного проекта получили отражение на страницах созданного им совместно в И.И. Бунаковым-Фундаминским и Ф.А. Степуном журнала «Новый Град: философский, религиозный и культурный обзор». В первом номере Федотов так определял задачи издания: «Признание свободы личности отделяет нас от большинства т.н. пореволюционных течений русской политической мысли, с которыми нас роднит понимание политического кризиса и воля к новой организации жизни… Мы должны быть с теми, кто готов бороться, готов странствовать – не в пустыню, а к Новому Граду, который должен быть построен нашими руками, из старых камней, но по новым зодческим планам»8. Метафизические рассуждения новоградцев имели вполне конкретный адрес и предмет анализа – Россию в ее прошлом и будущем, национальном и вселенском .

Позже, в брошюре «Зачем мы здесь?» Федотов прямо указывал на то, что единственное оправдание и признание русской эмиграции – в том, чтобы

–  –  –

«стать голосом всех молчащих там», чтобы восстановить целостность русского духа, осуществить дистилляцию духовной эссенции и стать живой связью между вчерашним и завтрашним днем России»9 .

Полифония «Нового Града» была объединена общей темой судьбы России, размышлениями над альтернативами ее истории и духовной культуры. «Новый Град» искал Россию Христа за внешней личиной России Ксеркса. Это предопределило и общность авторского подхода к российской феноменологии – Россию Христа можно было увидеть только глазами православного верующего в нее. Поиск сокровенного лица России отразился во всех последующих трудах Г.П.

Федотова:

«Святые Древней Руси», «Стихи духовные», «И есть и будет», «Русское религиозное сознание», «Сокровища русской духовности» .

Идейное богатство русского мыслителя дополнялось его блестящим литературным стилем, позволившим опубликовать сотни очерков, эссе, полемических заметок и аналитических статей в самых разных органах русской эмиграции: евразийских «Верстах», бердяевском «Пути», «Новой России» Керенского, эсеровском «За свободу» и т.д. По воспоминаниям М.В. Вишняка, «автор сразу привлек к себе внимание блеском пера, большой эрудицией, часто рискованными историческими аналогиями, оригинальными парадоксами, страстной эмоциональностью. Богданов-Федотов [литературный псевдоним автора – О.И.] начал с того, что рассчитался со всеми: с народниками и марксистами, реакционерами и анти-большевиками – демократами, с русским народом и его интеллигенцией… Сам автор ратовал за всеобщее просвещение светом Христовым… за прояснение особого призвания России»10 .

Слава «Герцена нашего времени», «первого публициста эмиграции» позволила Г.П. Федотову акцентировать внимание широкой общественности на проблемах войны и революции, культурного декаданса Европы, эволюции постреволюционной России, «сталинократии», историко-культурной идентичности советского человека и природе нового российского патриотизма .

В творчестве Г.П. Федотова проблема христианского понимания истории занимает особое место. Как и многие религиозные модернисты, практиковавшие утонченную рефлексию над религией, сущность христианского взгляда на историю русский мыслитель усматривал в эсхатологизме – философии прекращения исторического времени и перехода в вечное Царство Божие. Такое понимание исторического развития

–  –  –

представлялось автору чрезвычайно глубоким, позволяющим подняться над тупиковой оппозицией прогресса–регресса, при помощи которой обычно осмысливалась история .

Федотов не мог примириться с бердяевской идеей «неудачи», «трагедии всемирной истории», с мыслью о забвении потомками подвигов человеческого духа и сердца. С другой стороны, как чуткий исследователь он не мог не видеть того, что безжалостное и равнодушное историческое время нивелирует все достижения человечества, отбрасывая их в небытие прошлого. Эсхатология истолковывалась русским автором в духе глубочайшей христианской интуиции восстановления и преображения человеческого творчества. Федотов различал две версии эсхатологического видения истории – пассивно-пессимистическую и активно деятельностную. Первая, рожденная ужасом осознания запредельности Бога и богооставленности человека, проявлялась в фатализме сознания и социальной индифферентности. Вторая модель эсхатологического видения истории порождает иное отношение к пророчествам Апокалипсиса – как предупреждению и обращенному к человечеству призыву спасти мир посредством единения (соборности) и творческого преображения культуры. Активное понимание эсхатологии истории объединяет Г.П .

Федотова с Н.А. Бердяевым и Н.Ф. Федоровым, приобретая характер жизненного императива – «живи так, как если бы ты должен был умереть сегодня, и одновременно так, как если бы ты был бессмертен; работай так, как будто история никогда не кончится, и в то же время так, как если бы она кончилась сегодня»11 .

Такое понимание места человека в процессе исторического движения к идеалу Царства Божьего сделало центральными категориями историософии Федотова понятие свободы исторического субъекта. Человек не является пассивной игрушкой в руках космических сил, так как способен сделать выбор между покорным ожиданием конца и деятельным приготовлением к религиозному преображению мира. Постоянство ситуации выбора делает свободного человека творцом своей истории .

Подобно Бердяеву, Федотов считал творчество высшим проявлением свободы в человеческой истории, которое позволяет человеческому сознанию выйти за пределы очевидного и обыденного, подготавливая его встречу с Абсолютом. Многообразие человеческого творчества демонстрирует разную интенсивность богопознания разными участниками этого процесса, порождая разнообразие духовного опыта. Другой стороной и одновременно результатом творчества является реакция чеНовый Град. 1952. С. 326 .

К Юбилею ловека на божественное откровение. По устоявшейся традиции, это отражение Бога в творческой стихии человеческого сознания Федотов называет теофанией – богоявлением. Символом теофании для русского мыслителя всегда было чудо праздника Пятидесятницы, когда огненные языки Святого Духа через апостолов обратились к людям на разных наречиях, делая замысел Творца постижимым для всех его творений .

Творчество объединяет человеческую историю в единый всемирный процесс, всем этапам которого присуще вдохновение Святого Духа .

Федлотов был противником идеи поступательной направленности исторического процесса. Такой философии истории он противопоставлял концепцию истории, где главным действующим фактором является свобода, а, значит, финал истории остается открытым, а само историческое развитие – альтернативным. Признавая альтернативный характер истории, отражающей грехи и подвиги человечества, Федотов считал смыслом человеческой истории создание подлинно христианской культуры. Подобно другим авторам русского религиозного Возрождения, он полагал творческие способности не только Божьим даром, но и человеческим, точнее богочеловеческим делом. Именно в христианской культуре, по его мнению, человечеству возвращаются, «воскресшие и преображенные, плоды всех человеческих усилий, творческих подвигов, которые были погублены трагедией смертного времени. Ничто подлинно ценное в этом мире не пропадает. Культура воскресает, подобно истлевшему телу во славе. …Эта мысль примиряет с трагедией во времени и может вдохновить на подвиг не только личный, но и социальный»12 .

Таким образом, квинтэссенцией христианской историософии Федотова было понимание человеческой истории как всемирного процесса манифестации свободы человека. Свободное творчество представлялось русскому мыслителю в контексте извечного выбора между культурой и варварством, универсализмом и национализмом, приближением к божественным идеалам и отпадением от них .

В эмиграции исследовательские интересы Федотова смещаются от медиевистики к проблематике российской истории. На этом новом проблемном поле он стремился найти свое место – как в тематическом, так и в методологическом плане. Как большинство русских религиозных историков, он солидаризировался с замыслом «философской истории России», стремившейся найти объяснение исторической эмпирии в предельных метафизических категориях. Позднее Федотов писал, что трагедия русской революции сделала чрезвычайно актуальным такой под

<

Федотов. 1952. С. 46 .

О. И. Ивонина. Судьба свободы… 57

ход к изучению отечественной истории, который позволяет осуществить пересмотр западнической и славянофильской традиций, освободиться от исторических предрассудков, сосредоточиться на философском изучении русского исторического процесса .

Кредо Федотова как исследователя философии русской культуры основывалось на отождествлении исторического процесса с историей духовной культуры. Предметом изучения историка должны стать, по его мнению, не столько социально-политические процессы, сколько история сознания, интеллектуальная история разных эпох и народов .

Федотов придавал особое значение теме «герои и героическое в истории». Манифестация духа в деятельности исторической личности во многом, по мнению мыслителя, определяет ход мировых событий. Федотов считал недопустимым преуменьшать значение личной ответственности в истории: «…бывают годы в жизни народов, годы кризисов, распутий, когда чаша личной ответственности начинает перетягивать работу бессознательных исторических сил. В русской революции только два человека сыграли роковую, решающую роль, не сводимую к типическим факторам, к воздействию групп. Эти два человека – Николай II и Ленин .

Первый спустил революцию, второй направил ее по своему пути»13 .

Сознавая свою идейную близость либеральному этатизму С.М. Соловьева и Б.Н. Чичерина, Г.П. Федотов был убежден в том, что культура зарождается, существует и реализуется в искусственной атмосфере государства, а не в натурализме народной жизни. Как полагал Г.П. Федотов, «плоть России есть государство русское» .

Русская и всемирная истории одинаково осмысливаются автором при помощи категории свободы. Применительно к русской истории христианская свобода обозначается Федотова состоянием «соборности», которая, в свою очередь, является важнейшей составляющей авторской конструкции «лица России» .

Существенным элементом историко-культурной концепции Федотова является его последовательная критика национально-религиозного мессианства. Федотов полагал, что в христианском мире не может быть народов-мессий, спасающих человечество. Каждый народ, спасая себя, участвует в общем спасении – имеет свое, хотя и неравное по дарам и значению призвание-миссию. Со всей категоричностью он утверждал, что «мессианская идея – ветхозаветная-реакционная – не имеет права на бытие в христианстве. В православии особенно раскрывается идея хриФедотов. 1991(б). т. 1. С. 172 .

К Юбилею стианского призвания всех народов и их соборного единства, исключающего подчинение: и Риму, и Царьграду, и Москве»14 .

Автор был солидарен со старшими славянофилами, которые, как он полагал, никогда не говорили о мессианской роли России в среде христианских народов. В концепции русской истории Федотова, равно как и в его концепции всемирной истории, основной была проблема свободы .

Однако, применительно к русской истории, проблема свободы выступала, скорее метафизикой русской истории сравнительно с эмпирическим анализом ее эволюции в западных обществах. Он, как и большинство русских либеральных авторов, преобразовал знаменитый герценовский вопрос «Кто виноват?» в иной – «Почему не дается нам свобода?». Ответ на него он формулировал средствами исторического знания. Культурологическая компаративистика при этом становилась средством социального прогноза. Федотов исходил из предположения об альтернативности социального процесса, в котором обязательно присутствуют несколько возможных вариантов развития, хотя реализуется только один. Историческое знание должно исследовать возможность альтернативного развития России на путях свободы человеческой личности. По мысли Федотова, перспективы свободы в России зависели от точности культурной идентификации страны. Исследователь отмечал: «Ответить на вопрос о судьбе свободы в России почти то же, что решить, принадлежит ли Россия к кругу народов западной культуры; до такой степени понятие этой культуры и свободы совпадают в своем объеме»15 .

Исследуя историю России, Г.П. Федотов выступал как последовательный «западник», усматривая в свободе исключительно западное качество общественной жизни. Вместе с тем, его «западничество» носит своеобразные черты как методологического, так и мировоззренческого характера. В отличие от традиционного для русского «западничества»

рационалистического мировоззрения, историк придерживался православных воззрений для оценки прошлого и будущего России. По мысли Федотова, ключ к разгадке русской истории – постижение ее глубинных, фундаментальных составляющих, не меняющихся во времени, но реализующихся с большей или меньшей полнотой в разные периоды истории. Таким образом, главным предметом его историко-культурных исследований выступает «лицо России», «русская идея», определяемая в соответствии с традицией Вл.С. Соловьева как Божий замысел о России, заданный в вечности. Использование таких метаисторических кон

–  –  –

струкций, как «лицо России», позволяло Федотову изменить акцентировку оценки русской истории. Если ортодоксальный «западник» видел в ней несоответствие высоким образцам культуры, то Федотов усматривал в тех же фактах нереализованные возможности России .

Недостатком рационалистического «западничества» Г.П. Федотов считал его гиперкритицизм в отношении русской истории.

Он отмечал:

«Западническое содержание идеалов, как левой, так и либеральной общественности, при хронической борьбе с государственной властью приводило к болезни антинационализма. Все, что было связано с государственной мощью России, с ее мировыми или имперскими задачами, было взято под подозрение, разлагалось ядом скептицизма. За правительством и монархией объектом ненависти становилась уже сама Россия: русское государство, русская нация»16. Несогласие Федотова с односторонним критицизмом «западников» определялось его методологической концепцией – представлением об альтернативности русского исторического процесса .

Русская история рассматривалась им как противоборство двух культурноантропологических тенденций – ориентализации и вестернизации. Пожалуй, никто из русских историков не выразил с такой полнотой, как это сделал Федотов, представления о России как потенциально-западной стране, подвергающейся насильственной ориентализации и ответной революционной вестернизации .

Восток и Запад – не столько географические, сколько культурологические понятия. Под «Востоком» Федотов понимал специфику сознания народов передней Азии, создавших особый духовный мир, противоположный либертарно-антропоцентрическому сознанию народов запада Европы. Ориентальные тенденции отождествлялись историком с порабощением личности, а вестернизаторские – с ее освобождением .

Федотов полагал, что русская история, будучи столкновением глобальных альтернатив, всегда демонстрировала преобладание ориентальных тенденций своего исторического развития и деформированность процессов вестернизации. В свою очередь, альтернативность русской истории определялась как внешними, так и внутренними факторами. К внешним факторам историк относил географическое положение страны на периферии Востока и Запада, обусловившее постоянное и противоречивое влияние на нее соседних социокультурных образований. Отношения в историко-культурном треугольнике «Восток–Россия–Запад» приобретали с течением времени различные конфигурации. Федотов насчитывал четыре этапа взаимодействия страны с великими культурныФедотов. 1991 (б). Т. 1. С. 145 .

К Юбилею ми общностями. Он писал: «…сперва в Киеве мы видим Русь свободно воспринимающей культурные воздействия Византии, Запада и Востока .

Время монгольского ига есть время искусственной изоляции и мучительного выбора между Западом и Востоком (Литва и Орда). Москва представляется государством и обществом существенно восточного типа, который, однако же, скоро (в XVII веке) начинает искать сближения с Западом. Новая эпоха – от Петра до Ленина – представляет, разумеется, торжество западной цивилизации на территории Российской Империи»17 .

Принципиальным для авторской концепции философии русской культуры является тезис о сходстве «стартовых» условий развития христианской культуры Руси и Запада в эпоху Раннего Средневековья. Их объединяли первичная катехизация народов, равно «варварских» по своей исторической памяти; свобода церкви и социальная активность клира .

Однако благодаря тому, что Русь получила доступ к античному наследию через посредничество Византии, его освоение русским сознанием привело к иным результатам в сравнении с остальной Европой. По существу, освоить античное наследие России не удалось. Язык античной культуры оказался невостребованным, так как был заменен славянской письменностью и русская православная литургия велась на церковнославянском. Запад же оказался наследником античности, поскольку латынь осталась языком богослужения. Русская история и в этом отношении – история упущенных возможностей: «…и мы могли бы читать Гомера, философствовать с Платоном, вернуться вместе с греческой христианской мыслью к самым истокам эллинского духа и получить как дар научную традицию древности. Провидение судило иначе»18 .

Антропологическое истолкование христианской доктрины в Киевской Руси существенно отличалось от византийского и, в отличие от последнего, благоприятствовало свободе человека. Киевская Русь поняла вновь принятую веру не только как призыв к личному благочестию, но и как требование устройства общества на началах справедливости и милосердия. При этом древнерусское христианское было свободно от крайностей восточного аскетизма .

Созданные христианством предпосылки свободного развития общества Древней Руси оказались менее реализованными, чем в Западной Европе. В отличие от средневекового Запада, на Руси понятие прав личности и политических свобод не получило юридического закрепления .

Приоритет общего права как средства ограничения самовластия князей

–  –  –

над формально-юридическими средствами такового Федотов объяснял в духе либерального этатизма. Полагая, что дефицит государственности столь же губителен для свободы, как и гипертрофия государственной власти, историк видел несчастье Древней Руси в отсутствии политического единства, что и предопределило ее превращение в рабу монголов .

Подобно многим либеральным историкам-«западникам», Федотов усматривал в монгольском завоевании и последующем возникновении Московского царства проявление глубокой ориентализации страны. По утверждению историка, в «московской земле вводились татарские порядки в управлении, суде, сборе дани. Не извне, а изнутри татарская стихия овладевала душой Руси, проникая в плоть и кровь»19 .

Победа ориентальной альтернативы в русском социальном процессе привела к смене типа религиозности. В XVI в. русское православие сформировалось в том виде, в каком оно сохранилось и в ХХ в. – как религия обрядоверия, ритуализм. Богословская и даже догматическая стороны религии казались русскому обществу XVI века второстепенными. Именно в это время христианство превращается в религию священной материи: икон, мощей, святой воды, ладана, просвир и куличей .

Религиозная обрядовость закрепила жесткий характер мер социального регулирования: «…это ритуализм, но ритуализм страшно требовательный и морально эффективный. В своем обряде, как еврей в законе, москвич находит опору для жизненного подвига»20 .

Ложная теократия Москвы как «Третьего Рима» создала репрессивный механизм управления и была внутренне враждебна христианству:

«моральная тяжесть принимает черты антихристианские: беспощадности к падшим и раздавленным, жестокости к ослабевшим и провинившимся .

“Москва слезам не верит”. В XVII в. неверных жен зарывают в землю, фальшивомонетчикам заливают горло свинцом. В ту пору и на Западе уголовное право достигло пределов бесчеловечности. Но там это было обусловлено антихристианским духом Возрождения; на Руси – бесчеловечием византийско-осифлянского идеала»21 .

Для Федотова особый интерес представляло не только христианское сознание политической и духовной элиты, но и бытовое, массовое понимание христианства, определявшее поведение народа в целом. По его мнению, массовое религиозное сознание отличали как неполнота понимания христианской истины, так и актуальность языческих глубин

–  –  –

массовой психики. Он полагал, что русские лучше всех других культурных народов сохранили природные, дохристианские основы народной души. На дне величайших созданий русского слова открывается нечто общее с примитивом народного фольклора. В народной религиозности проявилась тенденция, свойственная восточному монофизитству, что сказалось на христологических и тринитарных воззрениях низов. Так, «анализ народной Троицы приводит нас к неожиданному выводу: в ней за троичным именем скрывается скорее основная религиозная двоица – мужского и женского божественных начал – Христа и Богоматери»22 .

В целом религиозность русских демонстрировала сильную ориентальную составляющую – переживание удаленности, трансцендентности Бога. В народной религиозности обесценивалось настоящее и будущее, терялась ценность человеческой активности .

Федотов отмечал: «…незадачливая в богословии, скоро позабывшая греческую выучку, Древняя Русь из всех богословских тем облюбовала себе одну: эсхатологическую»23.

В атмосфере переживания далекого от человека и жестокого Бога возник «религиозный национализм» русских:

представление о богоизбранности и мессианском характере единственного этноса – носителя вечной божественной правды. Провозглашением доктрины «Москва – III Рим» церковная организация на Руси утратила дистанцию по отношению к задачам государства, поскольку само государство стало сакральным орудием божественного избранничества, оплотом подлинной веры. Религиозный национализм обосновывал не только приоритет государства над личностью, но и антиинтеллектуализм русского сознания: «Православная Русь в своей духовной жизни явила миру высокий образец христианского подвижничества. В своем религиозном искусстве она обнаружила несомненную гениальность. Она сумела создать могучее государство, о которое разбились враждебные волны и с Запада и с Востока. Одного не имела Русь: культуры, мысли. В этой области она не пожелала учиться у греков, не подняла факел, брошенный погибшей Византией, и осталась в младенческой поре сознания»24 .

По мнению Федотова, победа ориентальных тенденций в сознании и быте Московского государства не смогла полностью исключить развития свободы в России. Но сама реализовать потенциал универсальной христианской культуры и предоставить своим гражданам политические права и свободы Россия не могла .

–  –  –

Эпоха Нового времени, которую историк считал манифестацией свободы человека, началась в России под воздействием западной культуры. Петербургский период продемонстрировал превосходство вестернизации над ориентальной составляющей русского исторического процесса, так как именно государство и элита российского общества стали ее носителями. Процесс российской вестернизации развивался противоречиво. Современные социокультурные институты сосуществовали с восточными порядками Московии: европеизированный уклад эксплуатировал традиционную социальную организацию и даже ужесточал ее .

Федотов отмечал: «Крепостная неволя крестьянства на Руси сделалась повсеместной в то самое время, когда она отмирала на Западе, и не переставала отягощаться до конца XVIII столетия, превратившись в чистое рабство. Весь процесс исторического развития на Руси стал обратным западноевропейскому: это было развитие от свободы к рабству .

Рабство диктовалось не капризом властителей, а новым национальным заданием: создания Империи на скудном экономическом базисе»25 .

Двухсотлетний опыт вестернизации России подчинялся, по мнению историка, определенной закономерности. Автор полагал «общим печальным законом новейшей русской жизни» то, что ей «приходится дважды проходить основные фазы европейской истории: первый раз отраженно, синхронистически, второй – внутренне и органически – столетием позже»26. Таким образом, два цикла российской вестернизации различались характером инкорпорации и степенью избыточности западных социальных технологий для традиционного общества .

Завершение первичного цикла вестернизации Федотов относит к 1830–40-м гг., когда русская образованная элита стала соответствовать европейским образовательным стандартам и ориентироваться в содержании европейской духовной культуры. Первый этап европеизации принес не столько положительные социальные приобретения, сколько разрушение традиционных ценностей и делегитимацию социальной структуры .

Русский человек утратил чувство значимости социальной дистанции между общественными группами, что вкупе с традиционным антиинтеллектуализмом русских способствовало аномии русского сознания. Федотов писал: «Первое прикосновение московской души к западной культуре почти всегда скидывается нигилизмом; разрушение старых устоев опережает положительные плоды воспитания. Человек, потерявший веру в Бога и царя, утрачивает и все основы личной и социальной этики»27 .

–  –  –

Статус современной культуры России был противоречивым, а ее будущее – неопределенным. С одной стороны, ее существование было искусственным и защищалось только государством – Империя была «почвой» беспочвенной западной культуры. С другой стороны, эта культура была условием выживания отвергавшей ее страны. Федотов считал неизбежными радикальные методы вестернизации, применявшиеся государством. Он писал: «В просвещении был весь смысл Империи как новой формы власти. Рождение Империи в муках петровской революции предопределило ее идею властного и насильственного насаждения западной культуры на Руси. Без опасной прививки чужой культуры, и при этом в героических дозах, старая московская государственность стояла перед неизбежной гибелью»28 .

Последующие неудачи российской европеизации были связаны, по мысли Федотова, с отказом Империи от культурного творчества, способного открыть российской элите новые горизонты самореализации .

Не случайно А.С. Пушкин был «певцом Империи и свободы». С 30-х гг .

XIX в. пропорционально истощению творческого потенциала власти угасала вера народа в непогрешимость и силу государства. Трагедию русской культуры Федотов объяснял действием многих факторов, в том числе «уходом» интеллектуальной элиты из государственной в частную жизнь. Эта «дезэтатизация» дворянства по своим роковым последствиям для государства была аналогична процессу секуляризации культуры .

Государство не хотело допустить в России политической либерализации, которая, как показал опыт Западной Европы, является необходимым результатом роста культуры. Таким образом, встав во враждебные отношения к культуре, Империя изменила своему предназначению и деформировала процесс вестернизации. Федотов отмечал: «Впав в неизлечимую болезнь мракобесия, монархия не только подрывала технические силы России, губя мощь ее армий, но и создала мучительный разрыв с тем классом, для которого культура – нравственный закон и материальное условие жизни. Тем самым, Империя утратила провиденциально-определенное право на существование, ибо «бытие народов и государств оправдывается только творимой ими культурой. Русская культура оправдывала Империю Российскую. Пушкин, Толстой, Достоевский были венценосцами русского народа. Правительство маленьких александров и николаев дерзнуло вступить в трусливую, мелкую войну с великой культурой, возглавляемой исполинами духа»29 .

–  –  –

Провиденциально определенная задача России – создание классической культуры – не была понята и воспринималась массами как насильственный и ничем не оправданный путь развития, поскольку распространение образования может быть результатом целенаправленной политики государства, а отнюдь не органичным процессом саморазвития общества .

Однако мобилизация масс авангардными элитами способствует усилению социального напряжения. Как полагал Федотов, «порыв личности к свету, к солнцу, к свободе неизбежно создает надрыв, если не разрыв ее связей со средой, с материнским лоном народа. Неизбежна драма непонимания, отчуждения, борьбы. Народ идет за духовными вождями против воли, упираясь, – всякий народ, хотя бы и высококультурный»30 .

Своеобразие российской ситуации виделось автору в том, что сама культурная элита оказалась разделенной по отношению к продуктам интеллектуального творчества. Сторонники «высокой» культуры, избыточной и недоступной пониманию широких масс, столкнулись с теми, кто требовал прагматически ориентированной и массовой культуры. По существу, «масскультура» предполагала исчезновение своего источника

– свободы творчества – в результате ее замены репродуктивно-потребительским отношением к культуре как таковой: «Народная школа была созданием интеллигенции, ее гордостью. Академия наук казалась роскошью, излишеством. Звание народного учителя и было самым почетным в России. Звание профессора было – и осталось – почти бранным словом»31. Идеологи «масскультуры» сформировали у населения ложный стереотип высокообразованного представителя культурной элиты как привилегированной касты и ненужного обществу балласта .

Энтузиастами «масскультуры» были политические радикалысоциалисты. Провозглашенная ими идея социальных и политических преобразований не включала представлений о ценности свободы индивида. Человек мыслился подчиненным неким сверхчеловеческим сущностям и растворенным в них. Подобная антропология культуры свидетельствовала об ориентальном характере массового сознания, оставшегося религиозным, несмотря на победу секуляризации. Русские социалисты «весьма мало ценили свободу. Они искали, прежде всего, чему поклониться, т.е. чему пожертвовать свободой: народу, пролетариату или готовой системе светской теологии. В их верующем, самоотреченном отношении к жизни была большая моральная правда. С этим новым историческим образованием – русской интеллигенцией – проби

–  –  –

лось наружу глубокое народное наследие русского кенотического христианства. Но вместе со всеми его пороками и недостатками, нечувствительность к свободе и к миру культурных гуманистических ценностей составляет обратную сторону русского религиозного наследия»32 .

Революционеры оказались той силой, которая актуализировала архаические ориентальные слои русского сознания. Как полагал Федотов, «в отрицании государственно-культурного идеала ренессанса (Петра) русское народничество бессознательно выражало отношение к нему русской религиозной души»33. Причем именно социалисты возглавили сопротивление вестернизации. Их лидерство проявилось в дискредитации института частной собственности в массовом сознании. Преобладание социальных сил, выступающих против главного атрибута европейского общества, нарушило доминанту вестернизаторской тенденции .

Тоталитарная революция Октября 1917 г.не реализовала ориентальной тенденции русского развития как исключительной или даже доминирующей. Советская Россия сохранила модернизаторский вектор развития .

Альтернативой развития стала не столько дихотомия вестернизации и ориентализации, сколько оппозиция деформированной и органической вестернизации. Деформированная вестернизация страны предполагает отсутствие в ней «высокой» культуры и приоритет «масскультуры». Федотов считал, что «самый страшный враг культуры в России – не фанатизм, а тьма, даже не просто тьма, а тьма, мнящая себя просвещением, суеверие цивилизации, поднявшее руку на культуру»34 .

Таким образом, русский исторический процесс показывал свой неизменно транзитивный характер. Только вектор этого перехода стал иным: «выражаясь в общепринятых терминах, в России развивается и имеет обеспеченное будущее цивилизация, а не культура»35 .

В последние годы жизни Г.П. Федотова его концепция всемирной истории не может быть рассмотрена отдельно от «русской темы». Точнее было бы сказать, что понимание мировой истории после событий 1917 года невозможно без осмысления новейшей российской истории .

Ось отношений «Запад – Россия (СССР)» становится для автора смыслообразующим стержнем мирового исторического процесса .

«Русская тема» Федотова требует особого внимания, поскольку разрабатывалась под воздействием личного опыта и никогда не отличалась академически беспристрастным изложением. Личный жизненный опыт

–  –  –

Федотова, обогащенный не только событиями Второй мировой войны, но и начавшейся «холодной войной», остался неизвестным или не получил должного осмысления у других историков русской эмиграции, а потому его работы, посвященные русской истории, можно считать итоговыми для целого направления исследователей, именуемых «западниками» .

События Второй мировой войны усилили в русском авторе интуицию всемирности истории. Последние работы Федотова о русской истории свидетельствуют о принятии им идеи «биполярного мира» и атлантизма, за которыми просматривается идея глобального государства .

Федотов использовал шпенглеровскую схему противоположности культуры и цивилизации для описания существа современного глобального сообщества. Мир ХХ века представлялся историку враждебным культуре, проникнутым стремлением к рационализации жизни и торжеству технократии, чуждым бескорыстно идеалистическому духу культуры. В таком мире уже нет локальных культур, в которых живет «душа»

того или иного народа. Поглощение разнообразных культур универсальными стандартами цивилизации наглядно демонстрирует современная история Запада. Федотов полагал, что «европейские культуры уже перестали быть национальными в смысле романтиков. Научно-технический и социальный рационализм XIX века убил остатки выращенных средневековьем и связанных с почвой национальных культур»36 .

Современные культуры подчиняются законам и стандартам цивилизации. Эра цивилизации совпадает с эпохой империализма. Мир империализма приходит на смену взаимодействию национальных суверенных государств, возникших в Новое время на развалинах христианского политического универсализма. Федотов отмечал: «XIX век, начавшийся эрой освободительного национализма, заканчивается борьбой империализмов. Дети и внуки гарибальдийцев завоевывают Ливию и Абиссинию, тщатся поработить славян. Едва объединившаяся Германия возобновляет свой забытый с XV столетия Drang nach Osten. Франция и Англия уже успели создать себе колониальные Империи. Но все Империи лишь этапы на пути к единой Империи, которая должна поглотить их всех .

Вопрос лишь в том, кто будет ее строить и на каких основах»37. По мнению Федотова, органичной для европейских культур была бы империя англосаксонских народов – Pax Americana: «Англосаксонский мир, расселившийся по всем частям света, плюс истощенная войной Европа, которая может быть теперь только придатком к нему, – вот первые

–  –  –

очертания будущего отечества. Культурно и духовно это все та же Европа, то есть предел распространения былой греко-римской и христианской культуры, еще поныне живых и живительных в своем наследии»38 .

Pax Americana – сфера цивилизации, но она не столько враждебна культуре, сколько равнодушна к ней. Однако, в оценке грядущего американского миропорядка Федотов далек от его идеализации. Атлантическая империя значима для него не сама по себе, а лишь как пространство новой объединительной идеи, способной предотвратить угрозу войны и социальных потрясений, преодолеть моральный кризис современной культуры. Таким образом, создание атлантической империи усилиями США и Великобритании отождествляется Федотовым с перспективой активно-эсхатологического преображения истории .

Возможная победа советской империи ассоциируется у Федотова с противоположным, пассивно-эсхатологическим выходом из истории. Советский коммунизм рассматривался им не столько как оппозиция Западу, сколько как деформированный, тоталитарный вариант индустриальной цивилизации. Он считал, что с распространением коммунистической системы по всему миру произойдет «истребление высших классов и всех носителей культуры, дышавших воздухом свободы и не желавших от него отказаться… Постепенное (а может быть и быстрое) заглушение всех высших сфер культуры за счет технического знания». Однако СССР, этот деградировавший осколок западного мира, не сможет обеспечить соответствующий требованиям современной цивилизации научнотехнический уровень развития и утратит историческую динамику, присущую Новому времени. Господство Советской империи, по его мнению, вернет человечество к временам «нового варварства»39. Итак, коммунизм и атлантизм – варианты одного, западного пути развития, различающиеся степенью оптимальности для религиозных судеб человечества .

Идеология «атлантизма», которая увлекла Федотова в последние годы жизни, сопровождалась ревизией ряда мировоззренческих постулатов его историософии. В работах послевоенного периода он уже не считал Империю адекватной политической формой выражения русской классической культуры. В новой авторской трактовке Российская Империя представала не носителем модернизации страны, а сгустком иррациональной жажды власти и мирового господства, лишенной творческого смысла: «Имперское сознание питалось не столько интересами государства – тем менее народа, – сколько похотью власти: пафосом неравенства,

–  –  –

радостью унижения, насилия над слабыми. Этот языческий комплекс для России XIX века означал кричащее противоречие между политикой государства и заветами ее духовных вождей. Русская литература была совестью мира, а государство пугалом для свободы народов. Потеря Империи есть нравственное очищение, освобождение русской культуры от страшного бремени, искажающего ее духовный облик»40. Имперская государственность ставилась автором в жесткую оппозицию русской культуре .

Разрушение советско-российской империи должно быть оплачено дорогой ценой, которая, надеялся Федотов, останется незамеченной для ее нищего населения. Он прогнозировал: «Россия потеряет донецкий уголь, бакинскую нефть – но Франция, Германия и столько народов никогда нефти не имели. Она обеднеет, но только потенциально, потому что та нищета, в которой она живет при коммунистической системе, уйдет в прошлое»41. Потеря Империи будет способствовать внутренней концентрации духовной энергии народа, его христианскому преобразованию: «…освобожденная от военных и полицейских забот, Россия сможет вернуться к своим внутренним проблемам – к построению выстраданной страшными муками свободной социальной демократии»42 .

Концепция русской истории Г.П. Федотова обозначила не только эвристические возможности и границы его историко-культурной компаративистики христианского историзма, но и своеобразный синтез его социально-политических интенций: свободы и прогресса, социализма и христианского либерализма. В работах Г.П. Федотова «западничество»

переформатировалось в «атлантизм», резко и точно обозначив новый ракурс его историко-культурных исследований – уяснение национального и вселенского смысла «русской идеи» в контексте глобальной истории .

БИБЛИОГРАФИЯ

Анциферов М.П. Из дум о былом. М., 1992 .

Бочаров А.В. Проблема альтернативности исторического развития: историографические и методологические аспекты. Дисс… канд. ист. Наук. Томск, 2002 .

Вишняк М.В. «Современные записки»: Воспоминания редактора. Bloomington. 1957 .

Гаман Л.А. Революция 1917 г. и советская история в освещении русской религиозной эмигрантской мысли. Дисс… докт. ист. наук, Томск, 2008 .

Гревс И.М. Рецензия на «Исповедь» Бл. Августина как источник для его биографии и для истории культуры эпохи» // Отчет о состоянии и деятельности императорского Санкт-Петербургского университета за 1910 год. СПб., 1911 .

Историческая наука и историческое сознание. Томск: ТГУ, 2000 .

К новому пониманию человека в истории. Томск: ТГУ, 1994 .

–  –  –

Ивонина О.И. Проблема направленности исторического процесса в русской христианской исторической мысли XIX – первой половины ХХ века. Дисс… докт. ист .

наук, Томск, 2002 .

Междисциплинарный синтез в истории и социальные теории: теория, историография и практика конкретных исследований. М.: ИВИ РАН, 2004 .

Методологический синтез: прошлое, настоящее, возможные перспективы. Томск:

ТГУ, 2002 .

Могильницкий Б.Г. Политические и методологические идеи русской либеральной медиевистики середины 70-х гг. XIX – начала 1900-х гг. Томск: ТГУ, 1969 .

Могильницкий Б.Г. O природе исторического познания. Томск: ТГУ, 1978 .

Могильницкий Б.Г. История исторической мысли XX века. Вып. I: Кризис историзма. Томск: ТГУ, 2001; Вып. II: Становление "новой исторической науки". Томск:

ТГУ, 2003; Вып. III: Историографическая революция. Томск: ТГУ, 2008 .

Могильницкий Б.Г., Николаева И.Ю. Методологические ресурсы новой интеллектуальной истории в свете текущего этапа историографической революции // Историческое познание и историографическая ситуация на рубеже XX–XXI вв. М.:

ИВИ РАН, РГГУ. 2012 .

Нечухрин А.Н. Смена парадигм в российской историографии всеобщей истории (80е гг. XIX в. – 1917г.). Дисс… докт. ист. наук, Томск, 1993 .

Николаева И.Ю. Полидисциплинарный синтез и верификация в истории. Томск:

ТГУ, 2010 .

Новый Град: Сб.ст. Нью-Йорк, 1952 .

Полухин А.Н. Историческая концепция П.Н. Савицкого: теоретико-методологический аспект. Дисс… канд. ист. наук, Томск, 2007 .

Рамазанов С.П. Методологический кризис в российской историографии начала XX века: сущность и основные этапы. Дисс… докт. ист. наук, Томск, 1995 .

Федотов Г.П. Зачем мы здесь? // Современные записки. 1935. № 58 .

Федотов Г.П. Идея России и формы ее раскрытия (Ответ на анкету Пореволюционного клуба) // Новый Град. 1934. № 8 .

Федотов Г.П. Св.Филипп, митрополит Московский. М., 1991. (а) Федотов Г.П. Новый Град // Новый Град: Сб. ст. Нью-Йорк, 1952 .

Федотов Г.П. О национальном покаянии // Новый Град. 1933. № 6 .

Федотов Г.П. О святости, интеллигенции и большевизме. СПб., 1994 .

Федотов Г.П. Потерянный писатель А.И.Герцен (1812 – 1870) // Вопросы литературы. 1990. №2. (а) Федотов Г.П. Святые Древней Руси. М., 1990. (б) Федотов Г.П. Собрание сочинений: В 12 т. СПб., 1996. т.2 .

Федотов Г.П. Судьба и грехи России. Избранные статьи по философии русской истории и культуры: В 2 т. СПб., 1991. т.1-2. (б) Федотова Е.Н. Георгий Петрович Федотов // Федотов Г.П. Лицо России. Paris, 1988 .

Хмылев Л.Н. Методологические аспекты кризиса русской либеральной историографии. Дисс… канд. ист. наук, Томск, 1971 .

Ширко К.Н. Н.А. Бердяев о природе российской цивилизации. Дисс… канд. ист .

наук, Томск, 2002 .

Ивонина Ольга Ивановна, доктор исторических наук, профессор, профессор кафедры всеобщей истории Новосибирского государственного педагогического университета; ivonina@ngs.ru .

Л. А. ГАМАН

Ф. А. СТЕПУН О I МИРОВОЙ ВОЙНЕ

В статье рассматрены представления русского религиозного мыслителя Ф. А. Степуна (1884–1965) о I Мировой войне. Анализируется его основанная на синтезе религиозно-философского и научного подходов исследовательская стратегия, которая позволила ему отразить семантическую сложность войны как социального феномена, имеющего как эмпирическое, так и метафизическое измерение. Особое внимание уделено антропологическому измерению войны в интерпретации Степуна .

Ключевые слова: I Мировая война, религиозная философия истории, армия, тыл, менталитет .

Фёдор Августович Степун (1884–1965) – яркий представитель русской мысли XX века. Высокоодаренный исследователь, обладающий широким кругом научных интересов, автор многочисленных работ, большей частью центрированных на россиеведческой проблематике, он внес большой вклад в развитие русской культуры. В богатейшем творческом наследии Степуна важное место занимает проблема войны .

Устойчивость интереса к этой проблеме в немалой степени определялась его непосредственным участием в I Мировой войне в действующей армии в качестве прапорщика-артиллериста, дослужившегося за годы войны до чина поручика. Он также был вдумчивым наблюдателем многих других военных конфликтов XX века, включая II Мировую войну .

Несмотря на интерес исследователей к творческому наследию Степуна, в России проявившийся в постсоветский период1, его историко-религиозные представления о войне изучены недостаточно. В этой связи представляется актуальным обращение к этой части его наследия, в первую очередь, к его размышлениям, посвященным осмыслению I Мировой войны. В качестве основных источников выступают работы Степуна: «Из писем прапорщика-артиллериста», «Бывшее и несбывшееся», «Мысли о России» и другие .

Исходной точкой размышлений Ф.А. Степуна о войне являлась его глубокая убежденность во всеобъемлющем характере христианства как «некоей абсолютной истины», пронизывающей все уровни бытия. Формулируя свою фундаментальную теоретико-методологическую установку, он писал: «Метафизика не противоположна истории. И Вечное 1 Ермичев. 1999. С. 393-409; Кантор. 2008. С. 3-39; Гаман. 2010. С. 92-94;

–  –  –

становится на земле через временное. Весь смысл исторического процесса в осуществлении на земле сверхисторичного – Абсолютного»2. По его убеждению, лишь легитимация внутренней связи «абсолютного» и «исторического», осложнённой множеством опосредований, придает историческому процессу онтологический смысл, без признания которого история как реальность особого порядка утрачивает своё значение .

Примененный к изучению войны, этот историко-религиозный подход способствовал выявлению ее смысловых уровней, сложно связанных с сакральными началами. При этом приоритетное внимание Степун уделил антропологическому измерению войны; он был убежден в том, что глубоко исследовать историческое событие «возможно только как процесс в человеческих душах, а не в виде орнаментально стилизованного описания действительности»3. Присмотримся к размышлениям Степуна о полисемантической природе войны .

В книге «Из записок прапорщика-артиллериста», одной из лучших книг о I Мировой войне, Степун, позиционируя себя как «ее величайшего противника и ненавистника», тем не менее, поставил вопрос о смысле войны и ее ценности4. Он подчеркивал: «…война есть ни что иное, как открыто сказанная правда о той невероятной лжи, в которой жили мирные народы культурнейшей Европы»5. Конечно, подразумевалась ложь секуляризованной культуры, породившей мещанство как духовный феномен, потребительскую психологию, преобладание ценностей прагматизма и утилитаризма. Война воспринималась как напоминание христианскому человечеству о необходимости преображения мира; именно в этом Степун усматривал ее основной смысл. Было бы большим упрощением интерпретировать такие представления, как оправдание или тем более одобрение войны. Более того, Степун однозначно заявлял: «Нельзя же действительно быть христианами и во имя Христа убивать христиан!»6. Тем не менее, он был убежден, что феномен войны нельзя рассматривать вне христианства уже потому, что восприятие войны как зла стало возможным лишь на христианской почве7. На христианской же почве она начинает восприниматься в качестве «греха человечества», изживание которого только и придает смысл войне как социальному феномену8 .

–  –  –

Степун допускал идею священной войны, немыслимую вне признания надличностных целей и ценностей: «…для того, чтобы осуществлялась такая священная война, в ее основе должны быть нерушимы следующие два условия: во-первых, идея, во имя которой люди приносят в жертву свои всегда и во всяком случае драгоценные жизни, должна быть действительно Божественной идеей, а не человеческой выдумкой, а во-вторых, каждый – исключения абсолютно не допустимы

– кто несет свою жизнь к священному жертвеннику, должен быть безусловно охвачен и проникнут, более – должен быть всецело, во всем своем бытии и существе, убит и заново рожден этой идеей»9 .

Однако I Мировая война, несмотря на ее глубоко трагический характер, несмотря на вызванный ею первоначально всплеск патриотизма и жертвенности, очень мало соответствовала священной войне. Уже в первые месяцы войны Степун увидел ее негативные стороны, обусловленные «полной неподготовленностью России к войне»10 и «полным бессилием… монархии защищать национальное дело России»11. В действующей армии «отвратительными», по его выражению, были «угнетающая забитость серых солдатских масс», «бесконечное хамство некоторых ‘благородий’», «блистательная глупость блестящих генералов»12 .

На занятых русскими войсками территориях в Галиции и Венгрии безобразными он назвал проявления мародерства и антисемитизма, что, по его наблюдению, особенно откровенно практиковалось казаками13 .

Оказавшись в ноябре 1915 г.

в тылу в Евангелическом полевом лазарете под Москвой в связи со случайным переломом ноги, Степун столкнулся с иными по характеру отрицательными сторонами войны:

«беспросветное хамство русской государственной власти»14, равнодушное отношение к раненым, взяточничество. Он резюмировал: «Одни успешно устраиваются, нагло ловчатся, открыто откупаются, другие беспомощно бьются в тупиках смерти и ужаса»15. Вся горечь его вывода особенно оттеняется свойственным Степуну в тот период восприятием войны преимущественно в «образе физической смерти»16. Это, в частности, нашло отражение на страницах книги «Из записок прапорщика

–  –  –

артиллериста» в натуралистических картинах смерти, изображенных с большой художественной силой. Переживаемый на войне опыт постоянной близости к смерти по-особому оттенял и тыловую отвлеченность образованного российского общества в вопросах войны, обусловленную непониманием истинного положения дел на фронте .

Степун предпринял попытку отразить сложную палитру взаимоотношений на фронте. Вразрез с бытовавшими в тылу идеалистическими представлениями о настроениях солдат, он писал: «…подавляющее большинство воюет только потому, что попытка избежать верной смерти в бою ведет прямым путем к неминуемой смерти по суду через повешение»17. Такую мотивацию он не считал предосудительной и квалифицировал ее как проявление реалистичности и критичности русского солдата .

Эти же качества он усмотрел и в отрицательном отношении солдат к добровольцам, пополнявшим действующую армию: «Добровольцев они презирают, потому что добровольцы пришли… “зря”, потому что они ничего «настоящего» все равно делать не могут… потому, наконец, что добровольцы эти бежали от того глубоко чтимого солдатами священного, полезного и посильного им домашнего труда, который после их побега остался несвершенным в полях и в хозяйствах»18. Гражданская неподготовленность большинства русских солдат к войне, тем не менее, не рассматривалась Степуном как препятствие к выполнению воинского долга .

На рубеже 1914–1915 гг. Степун обратил внимание на рост критических настроений среди солдат, находившихся на передовой, их ожидания «с часу на час правды и замирения»19. Пожалуй, в числе первых он указал на сложную природу солдатской тяги к замирению. В ее составе он усматривал не только «шкурнически-бунтарский аспект», но и «по существу праведную тоску русского народа по замирению»20 .

В исторической перспективе игнорирование этого последнего аспекта Временным правительством, по убеждению Степуна, стало одной из главных причин поражения Февральской революции. Дальнейшие неудачи русской армии лишь усилили критические настроения солдатских масс. К осени 1916 г. в психологии армии, по наблюдению Степуна, произошел еще более серьезный сдвиг: солдаты начали проявлять готовность к самовольному уходу с боевых позиций; в некоторых частях стало возможным открытое обсуждение убийства офицеров21 .

–  –  –

Глубоко проникая на основе собственных наблюдений в народную психологию, Степун убеждался в мотивационной сложности поведения русского солдата. Оборотной стороной вынужденного отбывания воинской службы он считал стихийный народный патриотизм, немыслимый, по его убеждению, вне глубокой веры народа, пусть и неосознаваемой, в религиозную метафизику войны. Стержнем русского патриотизма являлась вера в незыблемость России, в то, что «Бог Россию не выдаст». Эта вера, по убеждению Степуна, являлась характерной как для солдата царской армии, так впоследствии и для солдата Красной Армии, несмотря на атеистическую риторику и фразеологию, столь характерную для советского периода российской истории. Бессознательное переживание мистики войны выражалось в свойственной офицеру и солдату вере в судьбу, в то, что «война с того света пришла», что определяло как ее «покорное приятие, так и героизм», и дух «добровольческого самопожертвования»22 .

Несомненно, в своем анализе Степун коснулся некой устойчивой черты народного восприятия войны. В высшей степени интересно в этой связи описанное Виктором Астафьевым психологическое состояние одного из героев посвященного Великой Отечественной войне романа «Прокляты и убиты» – советского солдата-призывника Лешки Шестакова: «Покорность судьбе овладела им. Сам по себе он уже ничего не значит, себе не принадлежит – есть дела и вещи важней его махонькой персоны. Есть буря, есть поток, в которые он вовлечен… может, и умереть придется вместе с этой все захлестнувшей усталой массой…»23. Сходные суждения религиозного философа и писателя, имевших опыт непосредственного участия в боевых действиях, служат весомым свидетельством устойчивости ментального уровня исторического сознания, о чем убедительно пишет Б.Г. Могильницкий24 .

Переживание мистики войны придавало воинской доблести и героизму особую онтологическую глубину и смысл, поскольку они переводились в измерение «диалога с вечностью». Лишь в таком ключе, подчеркивал Степун, становилось возможным приближение к пониманию «древнего восторга боя», не сводимого ни к патриотизму, ни к ненависти к врагу25. Причем, эта глубина определялась не только стоянием перед смертью (в этом случае война, по мнению мыслителя, не отличалась бы от смертоносной эпидемии), но и необходимостью лишать жизни себе подобных: «…сущность войны не в том, что на войне

–  –  –

люди учащенно умирают, иначе она ничем не отличалась бы от эпидемии, а в том, что на ней люди беспрерывно убивают друг друга (курсив Степуна. – Л.Г.)»26. Коснувшись основного нравственного противоречия войны, особенно сложного для христианского сознания, Степун пришел к выводу, что лишь переживание убийства на войне в русле христианской категории «греха» позволяет принять войну в ее трагической глубине. Вне религиозного переживания вынужденного лишения жизни ближнего, пусть и врага, резюмировал он, «война перестает быть человеческой войной и становится нечеловеческой бойней»27 .

По мысли Степуна, размывание мистики войны, ослабление в сознании современного человечества «трагического ощущения жизни»

таило большие опасности для исторического бытия народа. Достаточно отметить две из них, парадоксально связанные между собой: эскалация социальной агрессии в обществе и снижение сопротивляемости народа внешней опасности. Разложение русской армии, широкое распространение в ней «духа уныния» и пораженческих настроений, политизация армейской жизни – все это в немалой степени было обусловлено размыванием мистики войны: «Дух добровольческого самопожертвования явно отлетал от армии, даже геройство становилось расчетливым. Менялось это все потому, что война уже никем не ощущалась судьбою, от которой уйти нельзя и прятаться постыдно»28 .

Особо подчеркнем: ускоренное размывание мистики войны стало составной частью трансформации природы войны в условиях техногенной цивилизации XX в. Для Степуна начало применения оружия массового уничтожения ознаменовало наступление периода предельного обесчеловечения войны как социального феномена. Вспоминая опыт переживания газовой атаки в 1917 г., он писал в своих мемуарах: «После газовой атаки в батарее все почувствовали, что война перешла последнюю черту, что отныне ей все позволено и ничего не свято»29 .

Степун уделил большое внимание анализу таких социальнопсихологических феноменов, как «фронтовое братство», прочность которого закреплялась «боевым крещением»30, и «привязанность к фронту»31 .

Фронтовое братство воспринималось им как одна из наиболее прочных форм социальной солидарности. Он был убежден, что некритичная экс

–  –  –

траполяция социальных противоречий на армию затмевала «древнюю правду армии», упрощала сложную систему взаимоотношений, исторически сложившуюся в дореволюционной российской армии. Он полагал, что «сверхпартийная, боевая жизнь» и равенство солдат и офицеров перед смертью порождали особый контекст взаимодействия, ведущая тональность которого определялась близостью к вечности. И так пояснял свою точку: «…дело в том, что фронт перекладывает ось нашей жизни из положения горизонтального в вертикальное»32. В данном суждении Степуна содержится прообраз его любимой метафоры, сформулированной позднее: «от быта через событие к бытию»33. Впоследствии с ее помощью он стремился отразить масштабность и смысловую глубину значительных исторических событий, таких, например, как Русская революция 1917 года. В обращенности к вечности, к метафизическому уровню бытия, ему виделась главная ценность войны, а позднее и революции .

До настоящего времени научный интерес представляют размышления Степуна об особенностях менталитетов воюющих народов, что напрямую влияло на содержание и стилистику их фронтовой и тыловой жизни. Причем, касаясь проблемы ментальных особенностей народов, он особо подчеркивал необходимость учитывать диалектическое единство позитивных и негативных их составляющих. К числу позитивных свойств русского человека Степун относил его целостность, его глубокую связь «с ценностями абсолютного религиозного порядка», позднее определенную им как «первичность, настоящность» русского человека. Наличие в русском менталитете этой черты дало ему основание для такого полемического по своему характеру утверждения: «…варварство русского мужика много ближе к подлинным высотам культуры, чем среднеинтеллигентская образованность», при условии сохранения его религиозности34 .

Неоднозначно Степун воспринимал специфическое отношение русского солдата к организации собственной безопасности. Наблюдения за этой стороной жизни в условиях боевых действий привели его к неутешительному выводу о беспечности по отношению к своей, а нередко и к чужой жизни. «Непонятно, – подчеркивал он, – почему так зря идут на свою погибель русские люди: минутами кажется, что это глупая лень, минутами – что это великая покорность обреченных»35 .

Немало критических замечаний он высказал в отношении неоднозначной по своим последствиям склонности русского человека к «им

–  –  –

провизаторскому дилетантизму»36 в разных сферах социального взаимодействия. Свидетельствующая о внутренней свободе русского человека, эта склонность на отрицательном полюсе, по убеждению Степуна, стала одной из главных причин низкого уровня подготовленности русской армии к войне. Особую же обеспокоенность у него вызывала такая черта русского менталитета как «конкретный морализм», определивший немало особенностей отечественной культуры. Его суть можно выразить так: то, что недопустимо по отношению к ближнему, к его личности и имуществу, вполне допустимо по отношению к обезличенным началам, например, государству и государственной собственности37 .

Среди основных характеристик немецкого народа Степун выделял такие качества, как «педантичность», «аккуратность», «профессиональная ограниченность и тупая методичность»38. Он не сомневался в том, что «разумная принципиальность»39, свойственная немцам, способствовала формированию гораздо более жесткого стиля их социального поведения. Все обозначенные характеристики в своей совокупности, в большей или меньшей степени, коррелировались с таким ключевым качеством немецкого народа, как «деловой прагматизм», определявший высокий уровень его организованности в военное и мирное время. Причем, по мысли ученого, это имело неоднозначные следствия для самой Германии. Так, одной из причин ее поражения в I Мировой войне он считал контрпродуктивную позицию немецкого генерального штаба, «переоценившего начала метода, порядка и долга и недооценившего начала импровизации, случая и вдохновения»40 .

Степун обратил внимание на принципиально разное восприятие войны религиозным сознанием русского и немецкого народов:: «Исстари чтя святых воинов, Россия никогда не считала воинов, как таковых, за святых», а в протестантской Германии широкое распространение получил «древнегерманский идеал воинской доблести»41, в отличие от свойственного русскому религиозному сознанию восприятия войны как вынужденного зла. Отмеченный Степуном вслед за Максом Шелером «религиозно-исповеднический милитаризм» немцев стал важным источником военных инициатив Германии в первой половине XX века .

–  –  –

Отметим, что сравнительно-исторический анализ менталитетов русского и немецкого народов не означал в интерпретации Степуна противопоставления Германии и России. В отличие от Н.А. Бердяева, который рассматривал Германию в годы войны как исторического врага России, Степун находил глубокую близость германского и русского народов, подчеркивая объединяющую их приверженность религиозному началу: «Сродство обеих наций заключается в том, что Россия, так же как и Германия, определена в своем духовном облике и в своих жизненных судьбах ценностями абсолютного религиозного порядка»42. Вывод Степуна о глубоком внутреннем духовном сходстве двух народов, при несомненных их внешних различиях, стал одним из его главных методологических принципов в изучении Германии и России в дальнейшем. Уверенность исследователя в его правильности не поколебали ни советский большевизм, ни германский национал-социализм .

В годы I Мировой войны Степун заострил внимание и на значении для судеб мировой культуры реактуализации архетипа «свой – чужой» в условиях техногенной цивилизации, породившей не только оружие массового уничтожения, но и изощренные коммуникационные технологии, расширяющие возможности манипуляции массовым сознанием. В частности, увеличились возможности создания и распространения негативных стереотипов о народе-противнике в целом, что в режиме долгого времени несет угрозу существованию культуры как таковой. Схожую обеспокоенность высказывал Бердяев, писавший об опасности закрепления «блокового мышления» в мире по окончании II Мировой войны43 .

Таким образом, исследовательская стратегия Степуна, основанная на синтезе христианского и научного подходов, позволила ему отразить природу этого социального феномена, крайне сложного для понимания вне признания трагического характера исторического процесса. В войне явственно обнаруживается бесконечная сложность природы человека, как центрального ее субъекта во всех его взлетах и падениях; одновременно с этим в войне зарождался замысел «о новом гармоничном человеке»44. Зададимся вопросом: не здесь ли следует искать истоки «новоградских» антропологических поисков Степуна? Так или иначе, своим вниманием к антропологическому измерению войны мыслитель обогатил существовавшие в то время научные представления о природе войны; не утратили они своей актуальности и в настоящее время .

–  –  –

Признание смысла войны и ее ценности позволило христианскому мыслителю переживать поражение России в I Мировой войне конструктивно. В отличие от многих своих современников, он полагал, что выпавшие на долю России испытания и перенесенные русским народом страдания обогатили духовный опыт страны, и что при должном учете полученного в войне и вызванной ею революции опыта Россия способна выйти на новый уровень развития. В этой связи он писал: «Наша внешняя неудача может быть нами еще превращена во внутреннюю удачу. Для этого необходимо только одно — ощутить в пронесшейся над нами грозе и бури откровение Вечности»45 .

Размышления Степуна, ученого и христианского мыслителя, о войне могут способствовать не только расширению представлений о природе былых войн, но и более глубокому пониманию многочисленных военных конфликтов современности .

БИБЛИОГРАФИЯ

Степун Ф.А. Бывшее и несбывшееся. СПб.: Алетейя. 2000 (а). 651 с .

Степун Ф. (Н. Лугин) Из писем прапорщика-артиллериста. Томск: Водолей. 2000 (б) .

Степун Ф.А. Мистическое мировидение. Пять образов русского символизма / Пер. с нем. Г. Снежинской, Е. Крепак и Л. Маркевич. СПб.: Владимир Даль, 2012. 479 с .

Степун Ф.А. Мысли о России // Степун Ф.А. Жизнь и творчество. Избранные сочинения. Вступ. ст., сост. и комм. В.К. Кантора. М.: Астрель, 2009 (а). С. 253-501 .

Степун Ф.А. Христианство и политика // Степун Ф.А. Жизнь и творчество. Избранные сочинения. М.: Астрель, 2009 (б). С. 502-534 .

Астафьев В. Прокляты и убиты: Роман. М.: Эксмо. 2007. 832 с .

Бердяев Н.А. Третий исход // Новый журнал. 1953. № 32. С. 271-280 .

Гаман Л.А. Русская религиозно-философская мысль о войне: взгляд Ф.А. Степуна // Вестник Томского государственного педагогического университета. 2010. Выпуск 9 (99). С. 92-94 .

Ермичев А. Ф.А. Степун. Очерк жизни // Степун Ф. Портреты / Сост. и послесловие А.А. Ермичева. СПб.: РХГИ. 1990. С. 393-409 .

Кантор В.К. Ф.А. Степун: русский философ в эпоху безумия разума // Степун Ф.А .

Жизнь и творчество. Избранные сочинения / Вступ. ст., сост. и комм. В.К. Кантора. М.: Астрель, 2009. С. 3-39 .

Киселев А.Ф. С верой в Россию: Духовные искания Федора Степуна. М.: Дрофа, 2014. 364 с .

Могильницкий Б.Г. Историческое познание и историческое сознание (К постановке вопроса) // Историческая наука и историческое познание. Томск: Изд-во Том. ннта, 2000. С. 34-67 .

Гаман Лидия Александровна, доктор исторических наук, зав. кафедрой гуманитарных и социальных наук Cеверского технологического института (Филиал Национального исследовательского ядерного университета «МИФИ»); GamanL@yandex.ru .

Степун Ф.А. Мысли о России. 2009. С. 355 .

Н. М. МОРОЗОВ

ПРИНЦИПЫ ИСТОРИЧЕСКОГО ПОЗНАНИЯ

ЛОКАЛЬНОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ

В статье рассмотрены принципы холизма, психологизма, историзма и связанные с ними научные проблемы, в сумме конкретизирующие подход к историческому познанию локальной цивилизации как целого и в её контексте – пониманию цивилизационной специфики социальных структур .

Ключевые слова: локальная цивилизация, цивилизационный подход, теория локальной цивилизации, принцип холизма, принцип психологизма, принцип историзма .

Проблема комплектации методологического аппарата принципами, в совокупности оптимальными для исследования той или иной темы, по существу, неисчерпаема, является дискуссионной и постоянно будируется научным сообществом1. Способы её решения и уровень обоснованности диагностируются с помощью экспертизы мобилизуемого аналитического ресурса (инструментария индивидуальной творческой лаборатории) на предмет соответствия общепринятым в данное время стандартам научности и сложившимся теоретическим предпочтениям, перспективы получения дополнительных возможностей приближения к ясному изложению и исчерпывающему обоснованию собственной модели понимания/объяснения прошлого, анализа и использования накопленного исторического знания, введения в оборот новых фактов .

Всё сказанное в полной мере относится к отечественной практике изучения в течение последней четверти века феномена локальной цивилизации (кстати, наполненной нередко острыми, непродолжительными, но так и не законченными дискуссиями о смыслах понятий, составивших название данной статьи), которую сопровождал поиск составляющих логичного для данной области знаний цивилизационного подхода2 .

Заметим, что и в настоящее время представления о перечне его принципов у многих специалистов остаются смутными, опирающимися на рассуждения философов и культурологов о базовых ценностях населения .

Ещё в конце 1980-х гг. на одном из «круглых столов» Л.Б. Алаев3, предлагая своё видение конфигурации анализа исторической системности См.: Николаева. 2010; Рамазанов. 2013; Репина. 2010 и др .

См.: Барг. 1993; Книжников. 1999; Коваль. 1996. С. 6–21; Ковальченко. 1995 .

–  –  –

в координатах: по оси времени (этапы, формации), по оси пространства (культуры, цивилизации, особые пути развития), обозначил ставшее затем популярным разделение таким способом сфер между формационным и цивилизационным подходами4. К началу 2000-х годов было расширено понимание принципа системности установкой на допустимость множества описаний структуры цивилизации и декларацией таких её признаков, как многообразие, многоуровневость, многоплановость, масштабность (В.Ф. Шаповалов)5, многофакторность (Г.А. Гизатуллина, К.В. Хвостова)6, многомерность (В.Ж. Келле, А.В. Лубский)7. Включая в методологический аппарат указанные категории, учёные не преследовали цель отойти от их общесоциологических смыслов, раскрывавших, по мнению Ю.А. Полякова, содержание «исторического процесса как комплексного, отражающего многослойность всех существующих человеческих обществ (кроме первобытного) и множественность влияющих на него локальных и всеобщих, постоянных и преходящих факторов»8 .

Впрочем, подавляющее большинство отечественных историков, особенно работавших по региональной тематике, явно и не выражало заинтересованности в том, чтобы дополнить цивилизационной аналитикой доминирующую в их творчестве стратегию, базирующуюся на принципах позитивизма, марксизма и классической рациональности, и причина верности им заключалась не только в незавершённой смене поколений исследователей, состоянии теоретической подготовки научных кадров и влиянии прочих факторов, питающих консервативное отношение к ранее накопленному методологическому опыту. Указанные подходы сохраняют свою продуктивность (и пока удовлетворяют образовательные запросы массового читателя) в условиях выполнения чрезвычайно объёмного социального заказа со стороны общества в написании истории многочисленных регионов и ещё большего числа социальных институтов, раскрывающей преимущественно политико-экономические аспекты динамики сфер жизнедеятельности, узнаваемые обыденным сознанием. К тому же на реализацию этого заказа направлены усилия наличествующей сравнительно немногочисленной группы профессионалов, защитившихся, в большинстве своём, по специальности 07.00.02, ориентированной на изучение истории государства как системообразующего фактора в российском обществе, обречённой периодически (в связи с очередным изменеКондаков. 2011. С. 14–23; Философия. 1999. С. 201 .

–  –  –

нием политической обстановки в стране и ослаблением (усилением) цензуры) возвращаться к корректировке ранее уже описанных событий .

Тем не менее на рубеже XX–XXI вв. антропологический и лингвистический повороты, затронувшие исторические науки, способствовали постановке проблемы «человек в обществе», обнажившей наличие более глубоких, чем экономическая предопределённость, истоков особенного в социальном мышлении и поведении личности и социальных групп, а также различий в психологии больших масс, в своё время разделивших народы по цивилизациям. Не учитывать данный фактор не может исследователь, осознающий ограниченные репрезентативные возможности «лежащих на поверхности» причинно-следственных связей .

В современной историографии уже имеются добротные работы с анализом идей в области исторического знания о локальной цивилизации, высказанных зарубежными и русскими мыслителями9, В то же время в научном сообществе, хорошо знакомом с концепциями Н.Я. Данилевского, А.Дж. Тойнби, О. Шпенглера, П.А. Сорокина и других классиков, ещё не определена группа исходных утверждений, на основании которых можно в теоретическом плане корректно объяснить цивилизационную специфику исторических событий и явлений. Поставим задачу рассмотреть некоторые принципы и связанные с ними научные проблемы, выявленные в ходе изучения накопленного методологического опыта и маркирующие, как полагаем, цивилизационный подход .

В эпистемологии принципы рассматриваются как базовые понятия, определяющие «принятые в науке коренные способы подхода к изучению исследуемого ею материала»10, в согласованном состоянии образующие основание, из которого выводятся все остальные умозаключения. Они, по существу, намечают вектор исследования и ориентируют на выбор параметров научности, с помощью которых, как думает тот или иной автор, можно решить поставленные задачи и достичь намеченной цели. Так, принцип холизма способствует формированию представлений о пространстве цивилизации как целостности, свойства которой не должны сводиться к свойствам составляющих его структур (элементов) и связей, но в их понимании, должно непременно присутствовать ощущение целого как контекста11. Он санкционирует конструирование модели интерпретации размерности предмета исследования при наличии в литературе множества суждений о возможных составляСм.: Емельянов-Лукьянчиков. 2008; Ионов. 2007; Могильницкий. 2001. С. 31–

–  –  –

ющих её компонентах. В этой связи, чтобы избежать эклектики, важно определиться с критериями, по которым встреченные идеи можно отнести к конкурирующим или комплементарным .

Сказанное непосредственно относится к проблемному полю цивилизационного знания, разделённому между двумя взаимоисключающими стратегиями. Современные последователи одной из них (А.М. Ковалёв, Л.Г. Олех и др.)12 в духе традиции французских мыслителей Нового времени видели в цивилизации стадию, фазу, этап развития или способ существования общества. Новизна точек зрения указанных авторов заключалась в попытках обогатить формационную аналитику элементами культурологической, но в содержательном плане по-прежнему отмечалась детерминация материальными факторами и приоритетами государства, поэтому цивилизационное измерение истории больше напоминало характерное для советской историографии историко-социологическое .

Указанная стратегия была усвоена учёными, которые, говоря словами И.Н. Ионова «пытались воспроизвести в концепции цивилизаций формационную стадиальную схему или воспроизводили привычное деление исторического мира по принципу Запад – Восток (читай: развитие

– застой, общее – особенное, системное – несистемное и тому подобное)»13. На отсутствие формальных критериев выделения цивилизационных стадий указывал Ю.Н. Мельников14. Авторы, по его мнению, активно использовали «территорию» других аналитических моделей истории:

формационной, модернизационной, всемирно-исторической, мирсистемной. В таком «рамочном» положении цивилизационный контекст, обслуживая «чужие» проблемные поля, терял самостоятельное познавательное значение, был избыточным. По существу, речь шла о том или ином этапе развития социальных технологий, о которых писал А.И. Ракитов15, гарантировавших в определённый период стабильность общества .

Другую стратегию развивали сторонники взглядов, например, на Россию или Западную Европу, как на локальные цивилизации, существующие в виде целостного социального организма с полным жизненным циклом «зарождение – расцвет – упадок», полагавшие в основу разрабатываемых концепций идеи о консолидирующей роли опреде

–  –  –

Ионов. 1994. С. 185 .

14 Мельников. 2005. С. 36 .

15 Согласно А.И. Ракитову, в широком философском смысле технологии, характерные для определённого отрезка истории, представляют собой динамичную, иерархически построенную, полиструктурную, культурно и социально обусловленную функционирующую систему (Ракитов. 1992. С. 7) .

Н. М. Морозов. Принципы исторического познания… 85 лённого сочетания факторов: конфессионального, территориального, социокультурного, природно-климатического, этнического, событийного, институционального и т.д. В работах В.И. Большакова, А.В. Лубского, О.А. Платонова16 и многих других подчёркивалось влияние традиций и ментальных структур на формирование тех особенностей во всех сферах жизнедеятельности общества, которые его выделяют в ряду остальных, аналогичных по масштабу, как правило, не совпадающих с границами одного государства .

Категория пространства в широком значении как форма существования материи, проявляющаяся в свойстве объектов иметь отношения17, «как протяжённость и порядок сосуществования материальных объектов»18, является одной из ключевых в осмыслении локальной цивилизации как целого и предполагает опору на понимание её системы в строго определенном качестве, которая не может упрощённо рассматриваться вместилищем всех известных разнопорядковых социальных структур .

Несомненно, постижение целого для исследователя всегда будет горизонтом желаемого, заявляемой, но практически нереализуемой целью, к которой следует стремиться в условиях извилистого пути и неисчерпаемости процесса познания. Возможность избежать долгих блужданий по лабиринтам исторических смыслов и тупикам, сложившимся в семантике цивилизационного знания, появляется вместе с чётким определением ряда понятий («локальная цивилизация», «цивилизационный подход, «теория локальной цивилизации»), которые бесспорно являются базовыми .

Допущение двусмысленности, несоразмерности смысловых элементов в их дефинициях ведёт к незавершённости авторской концепции или хуже того, проникновению в последующие умозаключения ложных посылов .

Выйти на адекватное понимание масштаба пространства локальной цивилизации позволяет методика построения её определения в классическом варианте через ближайшие родовидовые отличия, дающие более точные соотношения понятий по объёму. Методика отражает известную максиму, что «вообще всякая наука стремится к тому, чтобы скомпоновать всю совокупность своих понятий в единую систему, составленную из нескольких последовательно нисходящих родовидовых ярусов: самые фундаментальные понятия разветвляются на некоторое число видов, те в свою очередь дробятся на подвиды и так далее»19 .

См.: Большаков. 1999; Лубский. 2004; Платонов. 2010 и др .

–  –  –

В отечественной историографии с начала 1970-х сложилась традиция различать пространства по жизненным сферам, как, например, географическое, биологическое, этническое, классовое, геополитическое, культурное, биосферное и многие другие, имеющие свои свойства. Поиск изначальной природы особенного в социальной практике народов позволил некоторым исследователям небезосновательно рассматривать этническое пространство в качестве ядра социального20 и выделить его предельный размер – суперэтносы21. Если руководствоваться указанной выше методикой, то в иерархии социальных систем верхним родовидовым уровнем следует считать человечество вообще. Имея в виду, что для составления дефиниции локальной цивилизации эти идеи являются необходимым, но недостаточным условием, но порцию дополнительного обоснования мы получим при рассмотрении следующих принципов, определим её как часть человечества, проживающую в пространстве и во времени суперэтноса, объединённую комплементарными многовековыми традициями в социальном мышлении и самоорганизации .

В представленной дефиниции ключевое понятие приобретает самостоятельное познавательное значение и «работает» в собственном проблемном поле. Так, конкретизация социального мышления показывает, что на следующем нисходящем уровне представители когнитивных наук различают его типы – религиозное, экономическое, политическое, обыденное, научное, эстетическое, культурно-символическое, психический склад этноса и др. синтезирующие в духовной сфере уникальный опыт поколений. А в историко-социологических знаниях традиции самоорганизации связываются с формами расселения людей, технологическими укладами, способами производства, моделями государственного и иного управления, социальным строем и бытовым укладом. В их пространственно-временных конфигурациях материализовывались общие черты и особенные свойства каждой из локальных Гумилёв. 2007. С. 44; Кибасова. 2004. С. 48 .

Современные представления о феномене суперэтноса получены с помощью географического подхода Л.Н. Гумилёва, согласно которому – это «этническая система, состоящая из нескольких этносов, возникших одновременно в одном ландшафтном регионе, проявляющаяся в истории как мозаичная целостность», и культурно-исторического подхода Э.Т. Майбороды, определяющей суперэтнос в виде системы этносов, возникающей на основе государственно-политических и культурологических факторов, ведущей к появлению двойного идентификационного самосознания, что закрепляется в самоназвании (этнониме). «Суперэтнос как системное образование соответствует ряду критериев, присущих сложной системе: функциональность, целостность, эмерджентность, автономность существования, объективность границ, интегрированность». (Гумилёв. 2001. С. 546; Майборода. 1998. С. 11) .

Н. М. Морозов. Принципы исторического познания… 87 цивилизаций, которые в целом небезуспешно обнаруживали отечественные и зарубежные учёные. В этой связи цивилизационный подход выступает методологическим направлением (стратегией), обеспечивающим изучение процессов формирования и функционирования в рамках пространства и времени суперэтноса комплементарных многовековых традиций в социальном мышлении и самоорганизации .

Предложенная интерпретация принципа холизма (как и других, ниже приведённых) и связанные с ним проблемы способствуют осознанию важности ещё одной из них – выбора эпистемологической основы исследования. Данная методологическая компонента помогает следовать сложившимся теоретическим предпочтениям и может служить относительно надёжным инструментом обнаружения элементов эклектики, определяемой с помощью концепции В.С. Стёпина о формах и контексте взаимодействия элементов знаний, характерных для классического, неклассического и нео-(пост)классического типов рациональности22. На их основе в начале 2000-х гг. были сформулированы соответствующие комплексы базовых утверждений об отношениях между объектом и субъектом познания, смысле(ах) истины, классифицированы способы познания окружающего мира и другие параметры научности23 .

Каждый последующий, качественно новый тип рациональности не просто сменяет предыдущий, но также включает его элементы. Отчасти указанной эпистемологической преемственностью можно объяснить связь между тенденциями в эволюции цивилизационного знания и переходами от доминирования одного типа научной рациональности к доминированию другого в указанной выше последовательности. На примере историографических источников её выделил И.Н. Ионов, заключивший, что и «в отечественной теории истории взаимодействуют сейчас не просто теория формаций и различные версии теории цивилизаций, а теории, принадлежащие к различным по своей природе и задачам формам знания: классической науке (теория формаций и позитивистский вариант теории цивилизаций), неклассической науке (теория цивилизаций школы «Анналов», за исключением ее «четвертого поколения», и родственная ей часть культурологии), а также элементы исторических теорий постнеклассической науки»24 .

В поисках методологического инструментария для изучения свойств цивилизационного общества как целого, исследователь неизбежно обратит внимание на возможности нео-(пост) классической модели историче

–  –  –

ского познания, которая, по мнению О.Г. Дуки, зарождается в междисциплинарном пространстве и ориентирована на синтез комплементарных естественнонаучных и социально-гуманитарных концепций, в совокупности выражающих многообразие предметных подходов25. Как нам представляется, формационный, модернизационный, цивилизационный, ментальный и др. аналитические ресурсы должны работать в диалогическом режиме, и эти методологически важные каркасы образуют теоретическую основу для приближения к корректной интерпретации феномена локальной цивилизации. Об этом писал В.В. Согрин26, одним из первых указавших на проблему необходимости не противопоставления указанных подходов друг другу, но напротив, синкретичного использования, без чего невозможен путь к историческому синтезу, а стало быть, продолжая его мысль – и к построению теории локальной цивилизации .

Принцип психологизма побуждает выявлять специфику экзистенциальных представлений людей о мире и о себе, обусловленных менталитетом, верой, мировоззрением, ориентирует на усвоение общего и особенного в социокультурных портретах локальных цивилизаций .

В социальной психологии считается доказанным, что в разные периоды жизни в связи с адаптацией к меняющейся окружающей среде корректируются свойства психики человека, предопределяющие, в свою очередь, установки мышления и поведения27. В развитие этой идеи, идей В. Дильтея придать психологизму статус важнейшего принципа методологии гуманитарных наук и П.Н. Милюкова, определявшего психологию человека конечной основной клеткой исторического анализа28, в современных социогуманитарных науках ставится вопрос о ментальном измерении истории как методе исторического познания29 .

Осознание необходимости в данном принципе приходит по мере того, как учёный открывает для себя эвристический потенциал историко-психологического знания, каждый раз напоминающего о себе, если поставлена цель выявить нюансы духовной атмосферы изучаемого периода, настроения масс и мотивы поступков, которые далеко не всегда представляли собой следствие материальных причин. Впрочем, сущность последних не выводится из самой себя, но в истоках обнаруживает психологическую субстанцию. Или, как точнее выразился Ю.П. Малинин, «психология …сопричастна всем формам жизни и их эволюции .

–  –  –

Поэтому исторический синтез, то есть синтез исторических знаний, возможен благодаря тщательному, всестороннему изучению именно социальной психологии, поскольку она представляет собой ту стихию, где в наиболее концентрированном виде соединились все особенности той или иной цивилизации»30 .

Одной из проблем, сопряжённых с указанным принципом, является определение сущности этнического менталитета в структурносодержательном плане (и это при отсутствии дефиниции, общепризнанной научным сообществом), поиск и изучение его проявлений во всех сферах жизнедеятельности. Вместе с тем в этой нише знания, отличающейся разнообразием подходов, всё больше сторонников приобретает продуктивный, на наш взгляд, опыт локализации менталитета в архетипических образах, относимых психологами к области врождённого коллективного бессознательного31. Последние, по их убеждению, обусловливают специфику многочисленных коммуникативных каналов, структуры и внутреннего содержания, в первую очередь этнической среды как ядра социальной системы общества, изначально представляющей собой результат психологической адаптации населения к историческим событиям и другим внешним и внутренним факторам в пределах общей для проживания территории с особыми свойствами биосферы .

В отечественной историографии имеются единичные случаи систематизации архетипических образов в структуре менталитета на примере русских32. Правомерность такого опыта была подтверждена проведённой нами на основе историографических источников экспертизы смыслов концепции о мобилизационном типе развития и идеи державности, по результатам которой был сделан вывод о том, что сформировавшиеся в период становления и подъёма российской цивилизации тенденция доминирования мобилизационного типа развития общества и духовная практика идеализации государственной власти в контексте державности, сохранившиеся к началу XXI в. и осмысленные историка

–  –  –

См.: Васильева. 2002. С. 26–33; Вьюнов. 2005; Захаров. 2008. С. 117–132 и др .

О границах функционирования бессознательного и осознанного лаконично высказался А.Э. Воскобойников, утверждавший, что «бессознательное нацелено на обеспечение сохранения психического, а сознание – на изменение разнообразных свойств и процессов, характеризующих жизнь человека на психическом и социокультурном уровнях»

(Воскобойников. 1997. С. 141–142). С одной стороны, постоянно идёт процесс вытеснения коллективных переживаний в глубины бессознательного, с другой – ощущается обратное влияние бессознательного на сферу осознанного .

32 Лубский. 2004; Морозов. 2014. С. 221–246 .

К Юбилею ми, являются признаками проявления одноимённых архетипических образов коллективного бессознательного33 .

Можно предположить, что свойства локальной цивилизации как целого идентифицируются в структуре менталитета титульного этноса .

В публицистике понятие «титульный этнос» приобрело «налёт» национально избыточно ориентированной характеристики в связи с его отождествлением с частью населения (народом), национальность которого определяет официальное наименование государства. Однако, как показывает история, титульный этнос, как и религия, выполняет функцию консолидации народов в суперэтническую целостность34. С утратой им по каким-либо причинам указанной функции суперэтнос (а следовательно и локальная цивилизация) кардинально трансформируется .

Проблему составляет путаница в терминах, используемых для конструирования историко-психологического контекста (разграничение смыслов или наоборот их отождествление), которая может возникнуть вследствие нечёткой позиции в отношении родственных понятий «менталитет» и «ментальность». Последнее получило глубокое обоснование в трудах А.Я. Гуревича, согласно которому ментальность – не только социально-психологические установки, способы восприятия, манера чувствовать и думать, способы выражения повседневного облика коллективного сознания, не отрефлексированного и не систематизированного посредством целенаправленных умственных усилий мыслителей и теоретиков, но и метод историко-психологической реконструкции субъектов истории, решающий первую проблему любого исторического исследования – построение предварительной рабочей модели ментальности рассматриваемой эпохи, на фундаменте которой возможно рассмотрение собственно темы35. Иначе говоря, ментальность социальной группы представляет собой иерархически упорядоченную систему сходных неосознаваемых мыслительных и поведенческих автоматизмов с исторически меняющимися смыслами деятельности, проявляющуюся у её членов благодаря сходству защитных механизмов, приобретённых в условиях специфики общей среды жизнедеятельности: территориальной, профессиональной или конфессиональной, выступающей видовым признаком ментальности .

Принцип историзма нацеливает на учёт взаимосвязи между возрастом локальной цивилизации и качественными характеристиками присущих ей в конкретный период социальных отношений. Он фокуси

–  –  –

рует внимание на неоднородности человечества, при взгляде на которое, образно представленным Л.Б. Алаевым, «с высоты спутника и рассматривая его историю в масштабе тысячелетий, мы можем зафиксировать поступательное движение по вполне определённым этапам .

Спускаясь ниже, мы видим разнообразные движения отдельных культур и цивилизаций, вписывающиеся в общемировой процесс или же направляющиеся в обратном направлении. Спускаясь ещё ниже, мы видим траектории движения отдельных обществ, социумов – совершенно уникальные, никто не может повторить траекторию другого. Каждый социум, чтобы не исчезнуть, должен избрать некий свой путь приспособления к мировой ситуации: сочетать свою идентичность с вызовами других социумов и цивилизаций»36 .

Изучение локальной цивилизации в параметрах времени предполагает поиск синхронных и асинхронных длительностей взаимосвязанных процессов и явлений, указывающих на динамику её жизнедеятельности .

При этом важно сделать правильный выбор масштаба шкалы для измерения времени изучаемой системы, при несоответствии с которым понимание её свойств как целостности деформируется. В случае искусственного занижения значений шкалы (распространённый пример – абсолютизация хронологии истории государства) центр внимания исследователя неизменно перемещается на составляющие временные (политические, экономические и другие) потоки, упуская видение целого .

В случае завышения – искомое целое растворяется в планетарной системности (пример – идеи о ноосферной цивилизации) .

Методологическое значение приобретают рассуждения О.Г. Дуки о выборе типа исследовательской оптики, согласно которому линеарная модель соответствует наблюдению за объектом с очень большого расстояния, затем по мере приближения становится очевидным волнообразный характер исторического процесса, обосновывающий переход к представлениям о спиралевидной модели развития и цикличности времени существования цивилизации. Следующее приближение позволяет фиксировать характер движения отдельных сфер в виде синхронных спиралей, и в последнем приближении актуализируется синергетическая модель развития, обосновывающая индивидуальную конфигурацию траектории движения социумов и их структур, вызванную наличием неупорядоченных, стохастических переходных периодов37. Тезис И.А. Петровой о том, что психофизиологическая природа человека есть субстрат

–  –  –

формирования представлений о времени38, характеризует истоки, в первую очередь, этнического времени, которое у неё позиционировалось в качестве ядра социальной темпоральности. Приведённые выше рассуждения подводят к мысли о наличии тесной взаимосвязи между контурами времени локальной цивилизации и её организующего суперэтноса, т.е. соотносимыми по масштабу системностями, вторая из которых выступает в качестве биосоциальной основы первой .

В разрезе тематики локальной цивилизации принцип историзма обречён работать в режиме изучения фаз жизненного цикла суперэтноса, внутри которых существует взаимосвязь потоков этнического и других типов социального времени с учётом смены императивов в отношении общества к индивиду, сформулированных Л.Н. Гумилёвым39, а также изменчивости религиозных, идеологических, научных, эстетических и иных установок поколений, и влияния ментальных структур .

Таким образом, рассмотренные выше принципы, а именно: холизма, психологизма, историзма, а также решение связанных с ними научных проблем в сумме конкретизируют подход к историческому познанию локальной цивилизации как целого и в её контексте – пониманию цивилизационной специфики составляющих социальных структур. Они представляют собой программный уровень методологической стратегии, обусловливают её комплектацию технологиями, приёмами исследования и аналитическими ресурсами других подходов для решения поставленных задач, способствуют дальнейшей кристаллизации знаний о локальной цивилизации в соответствующую теорию. Последняя представляется нам в виде совокупности концепций, сфокусированных на неоклассической интерпретации проблемы менталитета титульного этноса в истории общества, раскрывающих её (локальной цивилизации) сущность на основе принципов цивилизационного подхода .

–  –  –

Расшифровка смыслов императивов позволяет говорить о полном цикле эволюции общественных настроений, который на примере истории России зарождался одновременно с атмосферой культивирования патриотической доминанты в поведении ещё не осознающей себя личности (главная идея фазы подъёма – «общественный долг»), впоследствии уступившей место возвышению её гражданской значимости и созданию кумиров (идея акматической фазы – «сила и натиск»), за которыми следовало разочарование широких масс в прежних идеалах (фаза надлома), и постепенный переход от ориентации на созидание к мотивам непосредственной выгоды и пренебрежения долгу (идея инерционной фазы – «Правила и Закон») .

В фазе обскурации (ведущий императив – «никому ничего не надо») «исчезает сама возможность сохранения этнической доминанты». (Гумилёв. 2007. С. 288–289, 464) .

Н. М. Морозов. Принципы исторического познания… 93

БИБЛИОГРАФИЯ

Алаев Л.Б. Мировой исторический процесс: единство в многообразии // Многофакторный подход к изучению истории как проблема методологии: круглый стол в Московском государственном областном университете. М.: МГОУ, 2012. С. 8–16 .

Барг М.А. Цивилизационный подход к истории: Дань конъюнктуре или требование науки? // Цивилизации. М.: «Наука», 1993. Вып. 2. С. 8–18 .

Большаков В.И. Грани русской цивилизации. М.: [б. и.], 1999. 384 с .

Васильева К.К. Менталитет: онто-этнологическое измерение: (На примере бурятского этноса). М.: Русский мир, 2002. 199 с .

Воскобойников А.Э. Бессознательное и сознательное в духовном мире человека: дис .

... д-ра филос. наук. М., 1997. 339 с .

Вьюнов Ю.А. Русский культурный архетип. Страноведение России: учебное пособие. М.: Наука: Флинта, 2005. 480 с .

Гизатуллина Г.А. Сравнительный анализ формационной и цивилизационной концепции (философско-методологический аспект): дис.... канд. филос. наук. Казань, 2001. 132 с .

Гумилёв Л.Н. От Руси до России: очерки этнической истории. М.: Айрис–Пресс, 2007. 320 с .

Гумилёв Л.Н. Струна истории. Лекции по этнологии. М.: Айрис-пресс, 2007. 608 с .

Гумилёв Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. М.: АСТ, 2001. 560 с .

Гуревич А.Я. От истории ментальностей к историческому синтезу // Споры о главном. Дискуссии о настоящем и будущем исторической науки вокруг французской школы «Анналов» / Отв. ред. Ю.Л. Бессмертный. М.: Наука, 1993. С. 16–29 .

Гуревич А.Я. Смерть как проблема исторической антропологии // Одиссей. Человек в истории. 1989. М.: Наука, 1989. С. 114–135 .

Дука О.Г. Эпистемологический анализ теорий и концепций исторического развития с позиций вероятностно-смыслового подхода (на примере российской историографии). Омск: Изд-во ОмГАУ, 2001. 223 с .

Емельянов-Лукьянчиков М.А. Иерархия радуги: русская цивилизация в наследии К.Н. Леонтьева, Н.Я. Данилевского, О.А. Шпенглера, А.Дж. Тойнби. М.: Рус .

мiръ, 2008. 694 с .

Захаров В.К. О некоторых архетипах российской цивилизации // Общество. Государство. Политика. 2008. № 1. С. 117–132 .

Зубкова Е.Ю., Куприянов А.И. Ментальное измерение истории: поиски метода // Вопросы истории. 1995. № 7. С. 153–160 .

Ионов И.Н. Рецензия. Л.И. Рейснер. Цивилизация и способ общения. М.: «Восточная литература», 1993. 307 с. // Восток. 1994. № 2. С. 185–187 .

Ионов И.Н. Теория цивилизаций и эволюция научного знания // Общественные науки и современность. 1997. № 6. С. 118–135 .

Ионов И.Н. Цивилизационное сознание и историческое знание: проблемы взаимодействия. М.: Наука, 2007. 499 с .

Келле В.Ж. Проблема многомерности в методологии социально-исторического познания // Проблемы исторического познания / Отв. ред. К.В. Хвостова. М.: ИВИ РАН, 2002. С. 28–41 .

Кибасова Г.П. Этническое пространство России: социально-философский анализ:

автореф. дис.... д-ра филос. наук. Волгоград, 2004. 55 с .

К Юбилею Книжников Н.Н. Особенности цивилизационного подхода к определению типологии культурно-исторического: автореф. дис.... канд. культурологии. Нижневартовск, 1999. 24 с .

Ковалёв А.М. Промышленная цивилизация и судьба России: Идеи, размышления, гипотезы. М.: Изд-во «ЧеРо», 2003. 396 с .

Коваль Б.И. К вопросу о методологии цивилизационного анализа // Цивилизационные исследования / Отв. ред. Б.И. Коваль. М.: Ин-т Лат. Америки, 1996. С. 6–21 .

Ковальченко И.Д. Многомерность исторического развития. Типология, периодизация, цивилизационный подход // Свободная мысль. 1995. № 10. С. 77–88 .

Кондаков И.В. Соколов К.Б., Хренов Н.А. Цивилизационная идентичность в переходную эпоху: культурологический, социологический и искусствоведческий аспекты. М.: Прогресс-Традиция, 2011. 1024 с .

Лубский А.В. Альтернативные модели исторического исследования. М.: Изд-во «Социально-гуманитарные знания», 2004(а). 340 с .

Лубский А.В. Россия как цивилизация: многомерный конструкт исследования .

[Электронный ресурс] // Гуманитарный ежегодник. № 3 (ч. 1). Ростов-на-Дону:

Изд-во Ростовск. ун-та, 2004. URL: http://ippk.edu.mhost.ru/content/view/161/34/ .

Майборода Э.Т. Феномен суперэтноса: Философский анализ: автореф. дис.... канд .

филос. наук. Ставрополь, 1998. 29 с .

Малинин Ю.П. Общественно-политическая жизнь позднесредневековой Франции XIV–XV века. СПб.: Изд-во Санкт-Петербургского ун-та, 2000. 326 с .

Мельников Ю.Н. Циклическое развитие общественных систем в России. Ульяновск:

Симбирская книга, 2005. 224 с .

Могильницкий Б.Г. История исторической мысли XX века: Курс лекций. Вып. I:

Кризис историзма. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2001. 206 с.; Вып. II: Становление «новой исторической науки». Томск: Изд-во Том. ун-та, 2003. 178 с .

Могильницкий Б.Г. Формационный и цивилизационный подходы в изучении истории: антагонизмы или союзники? // Многофакторный подход к изучению истории как проблема методологии: круглый стол в Московском государственном областном университете. М.: Изд-во МГОУ, 2012. С. 38–45 .

Морозов Н.М. Концептуализация исторического знания о российской цивилизации на рубеже XX–XXI вв. Кемерово: Изд-во «Практика», 2014. 401 с .

Николаева И.Ю. Полидисциплинарный синтез и верификация в истории. Изд. 2-е, доп. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2010. 410 с .

Олех Л.Г. Принцип цивилизованности в историко-социологическом познании. Новосибирск: Новосибирский ун-т, 1994. 116 с .

Панфилова Т.В. «Формационный» и «цивилизационный» подходы: возможности и ограниченность // Общественные науки и современность. 1993. № 6. С. 84–97 .

Петрова И.А. Особенности цивилизационного развития России в этническом времени: автореф. дис.... д-ра филос. наук. Волгоград, 2000. 49 с .

Платонов О.А. Русская цивилизация. История и идеология русского народа. М.:

Алгоритм, 2010. 944 с .

Поляков Ю.А. Как отразить многомерность истории // Новая и новейшая история .

2003. № 1. С. 3–8 .

Попов Ю.П. Логика. Часть 1. Владивосток: ДГУ, 1999. 98 с .

Н. М. Морозов. Принципы исторического познания… 95 Радугин А.А. Формационный и цивилизационный подходы в историческом познании // История России. Россия в мировой цивилизации. Курс лекций / Под ред. А.А .

Радугина. М.: Библионика, 2004. С. 14–20 .

Ракитов А.И. Цивилизация, культура, технология и рынок // Вопросы философии .

1992. № 5. С. 3–15 .

Рамазанов С.П. О принципе дополнительности в историческом познании // Диалог со временем. 2013. № 43. С. 24–29 .

Репина Л.П. Теоретические новации в современной историографии // Харькiвський iсторiографiчний збiрник. 2010. Вип. 10. С. 10–40 .

Розин В.М. Смысл русской ментальности и духовности // Философские науки. 2010 .

№ 3. С. 33–41 .

Свистунов М.Н. Российская цивилизация и православие: диалектика их взаимоотношений и перспективы развития: дис. … д-ра филос. наук. М., 2005. 306 с .

Сенявский А.С. Цивилизационный подход к российской истории: теоретико-методологические аспекты // История России: Теоретические проблемы. Вып. 1: Российская цивилизация: Опыт исторического и междисциплинарного изучения / Отв. ред. А.С. Сенявский; Ин-т рос. истории. М.: Наука, 2002. С. 59–69 .

Сикевич З.В., Крокинская О.К., Поссель Ю.А. Социальное бессознательное: социологический и социально-психологический аспекты. СПб.: Питер, 2005. 267 с .

Следзевский И.В. Особенности и возможности цивилизационного подхода // История России: Теоретические проблемы. Вып. 1: Российская цивилизация: Опыт исторического и междисциплинарного изучения / Отв. ред. А.С. Сенявский; Инт рос. истории. М.: Наука, 2002. С. 21–28 .

Согрин В.В. Теоретические подходы к российской истории конца ХХ века // Общественные науки и современность. 1998. № 4. С. 124–134 .

Стёпин В.С. Теоретическое знание. Структура, историческая эволюция. М.: «Прогресс-традиция», 1999. 475 с .

Хвостова К.В. Механизмы воспроизводства цивилизаций // Цивилизации. Вып. 7:

Диалог культур и цивилизаций / Отв. ред. А.О. Чубарьян. М.: Наука, 2006. С. 92– 104 .

Хут Л.Р. Теоретико-методологические проблемы изучения истории нового времени в отечественной историографии рубежа XX–XXI вв.: дис. … д-ра ист. наук .

М., 2010. 522 с .

Философия: Учебник / Под ред. проф. О.А. Митрошенкова. М.: Гардарики, 2002. 655 с .

Философия истории: Учеб. пособие / Под ред. проф. А.С. Панарина. М.: Гардарики, 1999. 432 с .

Формации или цивилизации? (Материалы «круглого стола») // Вопросы философии .

1989. № 10. С. 34–59 .

Шаповалов В.Ф. Россиеведение: учебное пособие для вузов. М.: ФАИР-ПРЕСС, 2001. 576 с .

Шеуджен Э.А. Введение в методологию научного исследования. Майкоп: Изд-во АГУ, 2001. 35 с .

Морозов Николай Михайлович, кандидат исторических наук, научный сотрудник лаборатории истории Южной Сибири Института экологии человека СО РАН;

oven.777@mail.ru Т. И. ЗАЙЦЕВА

ГЕНДЕРНЫЕ ОТНОШЕНИЯ

НЕМЕЦКОЙ И ФРАНЦУЗСКОЙ ПРАВЯЩЕЙ ЭЛИТЫ

В ИСТОРИОГРАФИЧЕСКОМ ИЗМЕРЕНИИ

В статье анализируются гендерные отношения правящей элиты Германии и Франции эпохи средних веков. В сравнительном плане рассматриваются оценки, даваемые отечественными и зарубежными исследователями, во-первых, политическому значению брачных практик правящей элиты, а во-вторых, социально-политической роли женщин-правительниц двух стран. Показано, что изменения в области двух названных сфер тесно связываются историками с эволюцией исторической ситуации на протяжении раннего и классического Средневековья .

Ключевые слова: гендерные отношения, правящая элита, Франция, Германия, средние века, историография .

В рамках изучения взаимоотношений полов в среде правящей элиты Германии и Франции эпохи Средневековья исследователи наиболее часто обращаются, во-первых, к вопросу о политическом значении брачных практик; и, во-вторых, к роли женщин-правительниц в общественно-политической жизни. В ходе анализа этих двух сюжетов важной исследовательской проблемой становится поиск связи поведения правящей элиты в гендерной сфере с общеисторическим контекстом .

Особенно отчетливо влияние социально-политического контекста прослеживается в матримониальной политике правящей элиты. Многие исследователи считают, что брак являлся именно политическим мероприятием и своего рода фундаментом политической структуры на протяжении всего периода Средневековья и раннего Нового времени1. Указанная тенденция была заложена еще в эпоху раннего Средневековья, в отношении которого некоторые историки выделяют предварительную, так называемую «патримониальную» фазу развития института власти .

Как пишет Н.А. Хачатурян, на данном этапе происходило конституирование династий, формирование вместе с клиентелой и вассалами неких общностей вокруг глав таких семей. Последние какое-то время по необходимости были озабочены не столько проблемой завоевания политической власти, сколько тем, чтобы консолидировать свои династии и утвердить их преимущественные позицию среди других семейств2 .

Эта цель лежала в основе такого аспекта брачной политики, как принесение женщинами своим супругам корон тех или иных земель, Bonnefin, Bonnefin. 1987. Р. 296; Wunder. 2002. S. 16; Дюби. 2009; С. 256 .

–  –  –

важных внешнеполитических связей, других символических капиталов .

В немецком социокультурном пространстве примером этого рода служит, в частности, второй брак Оттона I (936–973) с одной из самых ярких женских фигур данного периода Адельгейдой. Состоявшая в первом браке с королем Италии Адельгейда обеспечила своему новому супругу корону этого государства. Как считал Н.Ф. Колесницкий, в рамках активного интереса немецких правителей к северо-итальянскому региону, данный союз стал важным способом закрепления в нем.

Историк также вскрыл политическую подоплеку других брачных союзов:

первой женой Оттона I была сестра английского короля, с которой были связаны планы сближения с Плантагенетами против французов; супругой Оттона II (973–983) стала византийская принцесса, благодаря браку с которой ожидалось получение земель в Южной Италии (правда, так и не предоставленных), а на практике произошло значительное улучшение взаимоотношений двух имперских образований3 .

Убедительно показана тесная связь публичной и домашней сферы, усиленное внимание к матримониальной политике в раннесредневековой Франции. Хотя власть была по преимуществу мужской, связанной с военной функцией и ленным правом, в то же время, женщины выступали в политическом пространстве как важные посредники, медиаторы. Поиск знатных невест и борьба за наследниц были одним из основных стержней, вокруг которого концентрировалась политика. В браке осуществлялась передача матерями детям своей благородной крови, с которой смешивалась кровь их высокорожденных отцов. Поэтому особую роль наряду с передаваемыми через женщину правами на власть и имущественными (в первую очередь земельными) правами приобретало ее происхождение. Территориальные владения, властные права, политические связи, как и знатность происхождения женщины («кровь») в их меняющемся соотношении сливались воедино4 .

Французский историк Ф. Лот ссылается в качестве иллюстрации указанной тенденции на прецедент с претендовавшим на корону дядей последнего правителя из династии Каролингов, Карлом Лотарингским, которого не допустили к трону, в том числе, из-за заключенного им неравного брака: Карл был женат на дочери субвассала будущего родоначальника новой династии Гуго Капета (989-996). Именно в связи с этим Капету удалось взойти на престол. Автор цитирует риторическую речь реймского архиепископа Адальберона, сыгравшего не последнюю роль Колесницкий. 1977. С. 39–40, 45–47, 172 .

–  –  –

в выдвижении этого правителя, на ассамблее перед герцогами: «Какими достоинствами обладает Карл, …который потерял голову настолько, что посмел… жениться на неровне, женщине из сословия вассалов?», «Как могущественный герцог стерпит, что женщина из семьи его слуг станет королевой и будет властвовать над ним?»5 .

Как отмечают исследователи, супругами французской династии Капетингов становились дочери, сестры, бывшие жены правителей крупных земельных анклавов, представителей знатных родов; но для утверждения законности власти и преемственности династий особенно успешным считалось заключение брака с женщинами из рода Каролингов. Так, женой самого Гуго Капета стала сестра герцога Аквитании Аделаида де Пуату, являвшаяся потомком Карла Великого, что стало важным аргументом в борьбе против Карла Лотарингского. Одна из жен сына и наследника Гуго Капета Роберта II Благочестивого (996–1031), происходившая из рода графов Анжуйских, также была причастна к Каролингам6 .

Проблема взаимосвязи социально-политической жизни и матримониальных практик в период классического Средневековья в Германии неоднократно рассматривалась в историографии на примере фигуры императора Фридриха II Штауфена (1212–1250). Череда браков этого неординарного человека выступила как действенный политический инструмент в поисках власти и земли в «мировом» масштабе. Первой супругой Фридриха, на которой он женился, едва достигнув совершеннолетия, была Констанция Арагонская. Посредством брака с ней императору удалось закрепить полученные от матери права на Сицилийское королевство .

Вторая жена Фридриха, Изабелла де Бриенн, была наследницей полуэфемерного Иерусалимского королевства, корону которого он получил в результате этого брака. По мнению многих ученых, несмотря на формальность иерусалимской короны, ее приобретение стало важным шагом для императора, развязав ему руки в Восточном Средиземноморье7 .

Рассматривается в научной литературе и третий брак этого правителя. После смерти Изабеллы, во время своего недолгого периода пребывания в Германии в поисках политических союзников, Фридрих заключил брак с сестрой английского короля Генриха III Плантагенета .

Особенно отмечается необычайная пышность и свадебного посольства, и самих торжеств по поводу самого бракосочетания, что подчеркивало Лот. 2001. С. 167. См. также: Дюби. 2001. С. 36 .

Лот. 2001. С. 248; Фавтье. 2001. C. 111 и др .

7 См., например: Колесницкий. 1977. С. 166; Воскобойников. 2008. С. 183; Гер

–  –  –

значение заключаемого союза, призванного обеспечить императору необходимую внешнеполитическую поддержку8 .

По отношению к Франции эпохи классического Средневековья, в условиях развернувшегося в этой стране процесса государственного строительства, исследователи отмечают сохранение остроты династического вопроса, а, следовательно, и значимости матримониальной политики, определявшей модели заключения браков. Большим успехом Капетингов в этот период стала женитьба Людовика VII (1137–1180) на Адели Шампанской, в союзе с которой родился Филипп II Август (1180–1223), а также брак самого Филиппа с Изабеллой д’Эно. Обе женщины принадлежали к числу потомков Каролингов, и ребенок Филиппа и Изабеллы, будущий Людовик VIII, нес в себе благородную кровь Каролингов уже по двум линиям. В ряду супруг Капетингов в этот период не случайно оказываются такие знаковые для французского политического пространства фигуры, как герцогиня Аквитанская, наследная графиня Шампани, племянница графа Фландрии и пр.9 Как было отмечено выше, помимо изучения политических аспектов заключения брачных союзов представителей правящей элиты, популярными в медиевистике являются сюжеты, связанные с отношением женщин-правительниц к политической власти, их присутствием в так называемой «публичной» сфере. Так, в истории немецкой правящей элиты внимание исследователей привлекают биографии и деятельность императриц раннего Средневековья, отличавшихся высокой политической активностью, базировавшейся на значительных социальных капиталах, которыми они нередко обладали в названную эпоху10. В их числе особенно выделяется императрица Адельгейда. Обширный комплекс земель и властных прав, который эта правительница принесла своему супругу, стал для нее самой особым ресурсом власти11. Другой фигурой, привлекающей интерес историков, является жена Оттона II Феофания, византийская принцесса, за которой стояла символическая (и не только) сила Ромейской империи, что предопределило активную политическую позицию этой правительницы.12 Ю.Е. Арнаутова показала, что жены и матери правителей Оттоновской династии – супруга Генриха I (919–936) Матильда, уже упоминавшиеся Адельгейда и Феофания имели широкую сферу деятельности и Колесницкий. 1977. С. 172; Воскобойников. 2008. С. 70, 246; Bumke. 2008. S. 290 .

–  –  –

прерогативы не только в приватной, но и в публичной области. Опираясь на жизнеописания этих королев, исследовательница приводит примеры их участия в ожесточенной политической борьбе, показывая, как через призму изображения агиографами служения религиозному долгу, проступают весьма прозаические мероприятия и интриги13 .

Э. Эннен обращается к фактам опекунства Адельгейды и Феофании над сыновьями и внуком, считая их своеобразными опытами женского правления и отмечая присущую этим женщинам чрезвычайную и вполне грамотную политическую активность14. Ф. Лот анализирует влияние этих двух императриц на смену правящей династии во Франции и приход к власти Капетингов. По его мнению, Адельгейда и Феофания преследовали в данной ситуации собственные цели, стремясь пресечь намерения законного наследника Каролингов Карла Лотарингского аннексировать Лотарингию, часть которой он держал в качестве лена от Империи15. Н.Ф .

Колесницкий указывал на еще один случай женского правления – попечительство над Германским королевством тетки Оттона III (983–1000), аббатисы Матильды, во время его итальянского похода, наделенной венценосным племянником титулом патриции16 .

Во второй половине раннего Средневековья условия и возможности для активной и успешной деятельности женщин из правящей элиты во властном пространстве Империи изменились и перестали быть особенно благоприятными. Об этом, по мнению ряда авторов, свидетельствует судьба вдовы Генриха III (1028–1056) и матери Генриха IV (1056–1105) Агнессы де Пуату. После смерти мужа Агнесса стала регентшей при малолетнем сыне. Однако в 1062 г. крупные землевладельцы сумели отстранить ее от власти и назначили нового регента из своей среды. Э. Эннен полагала, что это событие явилось своего рода аномалией в рамках традиций активного и достаточно успешного политического участия немецких правительниц; тогда как Н.Ф. Колесницкий считал неудачу Агнессы (имевшей не менее значительные социальные капиталы, чем упомянутые выше ее знаменитые предшественницы) индикатором усиления знати и начала общего перелома в политической ситуации и расстановке сил в стране, что затем скажется в полной мере на истории правления самого Генриха IV17 .

Арнаутова. 2001. C. 58 .

14 Ennen. 1985. S. 63-64, 230 .

15 Лот. 2001. C. 165. Об этом также см.: Балакин. 2004. С. 245 .

16 Колесницкий. 1977. C. 47 .

17 Там же. C. 88; Ennen. 1985. S. 72, 230 .

Т. И. Зайцева. Гендерные отношения… 101 Рассматривая вопрос о влиянии женщин-правительниц на политику в раннесредневековой Франции, Р. Фавтье изучил деятельность матери Филиппа I (1060-1108) Анны Русской, которая после смерти мужа девять лет исполняла функции регентши и утратила их только вместе со вторым замужеством; а также негласную, но весьма активную политическую роль жены Филиппа Бертранды де Монфор. Историк отметил, что именно интриги Бертранды и ее попытки отстранения от власти пасынка – наследника престола спровоцировали весьма напряженные отношения последнего с отцом18 .

В классическое Средневековье жены немецких правителей не потеряли полностью своего высокого статуса и инструментов влияния .

Так, императрица Беатриса, вторая жена Фридриха I Барбароссы (1152–

1190) и наследница графства Бургундского, короновалась вместе с Фридрихом одной короной19. Немецкий медиевист В. Паравичини считает этот брак одним из важнейших союзов классического Средневековья20 .

Беатриса отправилась с мужем в крестовый поход, вмешиваясь в его действия и оказывая на них определенное влияние. Фридрих даже был вынужден во время осады Милана отослать супругу из лагеря, чтобы она не сдерживала его активность .

Исследователей привлекает также фигура императрицы Констанции Норманнской, жены Генриха VI (1190–1197) и матери Фридриха II .

Констанция, принеся Генриху права на сицилийскую корону, сама даже не стала короноваться в своих наследственных владениях. Зато овдовев, она взяла на себя ответственность самостоятельного правления в Сицилийском государстве, полностью сменив советников и направление политики21. Впрочем, по мнению некоторых историков, немецкие правительницы XII–XIII вв. уже не обладали столь широкими возможностями распоряжаться своими символическими и материальными ресурсами, как императрицы раннего Средневековья. Как показал Н.Ф. Колесницкий, ни Беатриса, ни Констанция, при всей их относительной активности и самостоятельности, не имели тех властных прерогатив, которые были, например, у жен Оттонов Адельгейды или Феофании. И регентство Констанции Нормандской в самой Германии при несовершеннолетнем сыне оказалось весьма кратковременным22 .

–  –  –



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |



Похожие работы:

«ГАОУ ВО "Дагестанский государственный университет народного хозяйства" Макашарипова М.Д. Плохарский А.Е. Учебное пособие (курс лекций) по дисциплине "История и культура стран второго иностранного языка" (немецкий язык) Махачкала 2017 ББК 81.2 Составители: Макашарипова Марьяна Джамаловна преподавате...»

«25 © 2006 г. Н.И. ЛАПИН РЕГИОН, ЕГО СТАТУС И ФУНКЦИИ В РОССИЙСКОМ ОБЩЕСТВЕ: ТЕОРЕТИКО-МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ИССЛЕДОВАНИЯ ЛАПИН Николай Иванович член-корреспондент РАН. Велика Россия, а состоит она из краев и областей, республик и автономных округов....»

«Рассадин, С. Е. Повседневная история Средневековья в медиевистике XX в. / С. Е. Рассадин // Лістападаўскія сустрэчы – 5 . Праблемы старажытнасці і сярэднявечча: Зборнік артыкулаў па матэрыялах Міжнароднай навуковай канферэ...»

«Геннадий Сааков Тимур Танащук Петр Бен Розен узбекская борьба Геннадий Сааков Тимур Танащук Петр Бен Розен КУРАШ УЗБЕКСКАЯ БОРЬБА (Бухарский стиль) Основы борьбы Кураш с иллюстрациями и пояснениями Геленджик УДК 769 ББК 75.715 C12 Сааков Г.А., Танащук Т.И., Бен Розен П.Л. Кураш узбекская борьба (бухарский стиль), основы борьбы кураш с...»

«( На линии фронта. Правда о войне ) Сукнев Иванович Михаил Воспоминания М. И. Сукнева, наверно, единственные в нашей военной литературе мемуары, написанные офицером, который командовал штрафбатом. Более трёх лет М. И. Сукнев воевал на передовой, несколько раз был ранен. Среди немногих дважды награждён орденом Александра Невского, а также рядом других б...»

«АКАДЕМИЯ НАУК СССР И Н СТИТУТ В О СТ О К О В ЕД ЕН И Я ТЮРКОЛОГИЧЕСКИЙ СБОРНИК И З Д А Т Е Л Ь С Т В О "Н АУКА" ГЛ АВН АЯ РЕД АК Ц И Я ВОСТОЧН ОЙ Л И ТЕРАТУРЫ М О С К В А 1978 А. Д. Нотчее К ИСТОРИИ РАБСТВА В ОСМАНСКОЙ ИМПЕРИИ. СИСТЕМА ДЕВШИРМЕ Османская империя.в средние века, как известно, была во­ енно-феодальным госуд...»

«НАУЧНЫЕ ВЕДОМОСТИ Серия История.Политология' 2017 № 8 (257). Выпуск 42 101 У Д К 9 3 /9 4 (2 1/2 9 ) СТАТИСТИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ СЕКТАНТСТВА И СТАРООБРЯДЧЕСТВА В РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XIX НАЧАЛЕ XX ВЕКОВ (НА МАТЕРИАЛЕ ВОРОНЕЖСКОЙ И КУРСКОЙ ГУБЕРНИЙ) STATISTICAL STUDI...»

«Кузьмина Елена Владиславовна СЕКУЛЯРНЫЙ ПОСТСЕКУЛЯРИЗМ КАК ХАРАКТЕРНАЯ ЧЕРТА СОВРЕМЕННОГО ОБЩЕСТВА Статья посвящена анализу обоснованности использования термина постсекулярность применительно к современной социокультурной действительности. На основании рассмотрения религиозной ситуац...»

«Fitch подтвердило рейтинги Ленинградской области на уровне "BBB-", прогноз "Стабильный" (перевод с английского языка) Fitch Ratings-Москва/Лондон-19 мая 2017 г. Fitch Ratings подтвердило рейтинги Ленинградской области Российской Федерации: долгосрочные рейтинги дефолта эмитента ("РДЭ") в иностранной и...»

«ТЕМА 16. СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕ РОССИИ ХVII В. 1. ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ЭПОХИ. Основные направления развития страны в эту эпоху заключались в дальнейшем укреплении крепостного хозяйства и самодержавия, что привело • к ряду социальных потрясений (недаром этот век вошел в историю страны как бунташный); в завершении с...»

«Национальный музей Грузии Georgian National Museum КАТАЛОГ ТИПОВЫХ ЭКЗЕМПЛЯРОВ КРУПНЫХ МЛЕКОПИТАЮЩИХ КАВКАЗА В КОЛЛЕКЦИЯХ НАЦИОНАЛЬНОГО МУЗЕЯ ГРУЗИИ Составление списка типовых экземпляров осуществлялось следу...»

«Т ам ара А наньина \^© j W 2c l V o c r ^ 'h. G1 " ТАМАРА АНАНЬИНА Яртёмкины •истории г? 'Къ Стихотворения j аг ' й* IМУ Кондшрая МЦБС ЦентралвГЬи^пюткна |3ал;; / " г ерГ Ы а /р Ш адринск Муниципальное учреждение Кондинская межпоселенческая централизованная библиотечная система ББК 84 Р7-5 А 64 АНАНЬИНА Т. А. Арт...»

«УРОВЕНЬ И ХАРАКТЕР РЕЛИГИОЗНОСТИ В ЧЕШСКОЙ РЕСПУБЛИКЕ Автор: Н. В. КОРОВИЦЫНА КОРОВИЦЫНА Наталья Васильевна доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института славяноведения РАН. Аннотация. На эмпиричес...»

«Редакционная коллегия: докт. ист. наук Е.Б. Рашковский (председатель); К. А. Дмитриева; канд. фил. наук. Н. Н. Зубков; канд. фил. наук Т. А. Прохорова; канд. ист. наук Б. Е . Рашковский; А. Л. Рычков (отв. секретарь); Н. В. Сабитова; докт. филос. наук Т. Г. Скороходова Ответственный редактор: доктор исторических наук Е...»

«0050466"^ Мухтарова Динара Муслимовна ГЛАГОЛЬНЫЕ СЛОВОСОЧЕТАНИЯ В АВАРСКОМ ЯЗЫКЕ В СОПОСТАВЛЕНИИ С РУССКИМ Специальность 10.02.20 сравнительно-историческое, типологическое и сопоставительное языкознание АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени...»

«Ю. И. ЧАЙКИНА Вологда О СУБСТРАТНЫХ ТОПОНИМАХ С ФОРМАНТОМ -ГУМЗЬ ( Г У М Е З Ь ) В БЕЛОЗЕРЬЕ Развернувшиеся в последние десятилетия исследования суб­ стратной топонимии русского Севера позволили сделать вывод о том, что процесс обрусения финно-угорского населен...»

«1. Планируемые результаты освоения учебного предмета Личностные результаты Ученик научится: • Формировать основы российской гражданской идентичности, чувства гордости за свою Родину;• Формировать образ мира ка...»

«Археология и этнография УДК 902/903 НЕКОТОРЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ СВЯЗЕЙ ПОГРЕБАЛЬНОЙ ОБРЯДНОСТИ И СОЦИАЛЬНОЙ СТРУКТУРЫ КОЧЕВНИКОВ САМАРО УРАЛЬСКОГО РЕГИОНА В СКИФСКОЕ ВРЕМЯ © 2013 В.Н. Мышкин Поволжская государственная социально гу...»

«МИНОБРНАУКИ РОССИИ ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ "ВОРОНЕЖСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ" БОРИСОГЛЕБСКИЙ ФИЛИАЛ (БФ ФГБОУ ВО "ВГУ") УТВЕРЖДАЮ Заведующий кафедрой истории и социально-гуманитарных наук Л.А. Комбарова 31.08.2017 г. ФОНД ОЦЕНОЧНЫХ СР...»

«7 200-летию со дня рождения адмирала Геннадия Ивановича Невельского посвящается Великий человек велик. тем, что у него есть особенности, делающие его наиболее способным для служения великим общественным нуждам своего времени. Великий человек является именно начинателем, потому что он видит дальше других и хочет сильнее других...»

«ОСНОВНАЯ ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ ОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ПРОГРАММА ПОДГОТОВКИ МАГИСТРА по направлению 46.03.01 История Магистерская программа Всеобщая история М. 1.1.2 Модуль Методология и методы исторического исследования. Акт...»




 
2019 www.mash.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.