WWW.MASH.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - онлайн публикации
 

«ИДЕИ В XX ВЕКЕ «Как символ, славянофильство веч­ но, ибо оно есть символическое выра­ жение русского самосознания» П.А. Флоренский. Письмо Ф. Д. Самарину от 1. VIII. 1912 ...»

МЕТАМОРФОЗЫ СЛАВЯНОФИЛЬСКОЙ

ИДЕИ В XX ВЕКЕ

«Как символ, славянофильство веч­

но, ибо оно есть символическое выра­

жение русского самосознания»

П.А. Флоренский .

Письмо Ф. Д. Самарину от 1. VIII. 1912 г .

Славянофильская идея в широком смысле, как идея само­

определения русской культуры, отнюдь не родилась вместе с

историческим славянофильством. Она всегда была имманент­ ной составляющей духовного мира и духовного развития Рос­ сии, и лишь получила от славянофильства свое имя, довольно случайное и неудачное. В нашем веке у нее богатая история, где большинство явлений — политического и полемического характера. Их много обсуждали, и сейчас мы оставим их в сто­ роне, поставив перед собой иную задачу: выделить и рассмот­ реть крупные творческие привнесения в идею. При ближайшем взгляде таких привнесений мы находим три: идея Славянского Возрождения — идея Евразийская — идея Неопатристического Синтеза. Все они в своем внешнем облике далеко отходят от привычного, хрестоматийного образа славянофильства: «цепь волшебных превращений», показывающая и творческую силу идеи, и ее известную аморфность. Попытаемся же увидеть в этих превращениях — взаимосвязанные эпизоды, которые со­ вместно рисуют пластический образ целого. Видеть идею в ее пластике, ее движении любили и умели прежде; большим мас­ тером этого был Фаддей Зелинский, в начале века выпустив­ ший в Петербурге серию этюдов «Из жизни идей». И как раз с Зелинским оказывается связан наш первый эпизод из жизни славянофильской идеи .

118 О старом и новом Эпизод 1 : ИДЕЯ СЛАВЯНСКОГО ВОЗРОЖДЕНИЯ Разные авторы писали (и я сам, в том числе), что русская культура Серебряного века была или становилась типологичес­ ки новым феноменом — прежде всего в следующем аспекте:

она носила синтетический характер, восточно-западный, или же русско-европейский. Как никогда ранее, в этот период она сумела осуществить органическое сочетание собственных, ав­ тохтонных творческих заданий и европейских культурных форм .

Конечно, в разных сферах культуры синтез достигался в раз­ личной мере и имел разный облик. Пример самый яркий и на­ глядный дают Русские Сезоны Дягилева. Это явление синте­ тично во всех мыслимых отношениях: здесь синтез искусств, эпох, эстетических и художественных школ — но в первую оче­ редь, именно синтез русской и европейской культур. Дягилевский балет достигает выразительности символа; скажем, «Пет­ рушку» Стравинского — Бенуа вполне уже можно рассматривать как символ Серебряного века — и символ того синтеза Востока и Запада, о котором мы говорим. Но нам важны не отдельные явления или отдельные области культуры. Важно, что в самом типе культуры здесь уже был «Восток и Запад одновременно», как сформулировал одним из первых Д. С. Лихачев, обсуждая «Петербург» Белого.

И важно, кроме того, отметить еще черту:

небывалую интенсивность культурного творчества, высоту твор­ ческого подъема. Время стало необычайно наполненным, ем­ ким; ход всех процессов убыстрился. «В промежутке от смерти В л. Соловьева до сего дня мы пережили то, что другим удается пережить в сто лет», — писал Блок в 1910 г. Взятые вкупе, обе особенности означают, что в России перед потопом, вопреки краткости этой канунной поры, всерьез созидался новый куль­ турный тип и культурный мир; возникала новая фаза, новая модификация русской культуры. Этот тезис можно было бы подкрепить еще целым рядом аргументов; однако рамки текста сейчас не позволяют этого .





Новому миру должно было отвечать новое самосознание. Все базисные идеи и, если угодно, все базисные конфликты рус­ ской культуры должны были принять новый облик; и должна была сформироваться некая обобщающая культурфилософская М е т а м о р ф о з ы славянофильской идеи в XX веке 19 идея или модель, которая бы выражала сущность новой фазы культуры. Появление обобщающей концепции — длительный процесс, и за краткую жизнь Серебряного века никакой подоб­ ной концепции не успело сложиться до конца. Но она зарожда­ лась, и уже было видно, что ключевым словом, ключевым по­ нятием в ней является — Возрождение .

Употребив это слово, даже в сжатом контексте, необходимо сделать уточнение о его смысле. Тогда, к а к и ныне, слово скло­ няли часто и всюду, и разные его значения легко смешивались .

Для нас достаточно выделить три главных значения .

В научном смысле, возрождение — историко-культурная ка­ тегория: феномен, когда новая культура соотносит себя к а к с образцом, с одною из прежних культур или культурных эпох;

усваивает ее наследие, воспринимает ее принципы, установки, типологические черты .

В обычном, лексическом смысле, возрождение — новое, повторное рождение или восстановление, восстание, которое стало необходимым ввиду пережитого упадка, кризиса или ка­ тастрофы .

Наконец, существует и третий смысл, поверхностно-журна­ листский, когда слово теряет имманентный его семантике ас­ пект возврата, повторности, обязательной связи с неким прото­ типом или протосостоянием; и тогда возрождение — просто синоним подъема, оживления, бурного развития .

Именно в этом третьем, самом стертом смысле термин «воз­ рождение» стал общепринятою характеристикой Серебряного века. Так он употребляется сейчас, в массе стандартных фор­ мул типа «Русское религиозно-философское возрождение»; и так он широко употреблялся уже тогда. Федор Степун пишет, что в канунной России «царствовала живая атмосфера зачина­ ющегося культурного возрождения», и по контексту у него эта Фраза несет точно такой же смысл, что стоящая рядом другая формула: «господствовавший в столицах горячий творческий подъем». Бердяев в «Самопознании» постоянно использует вы­ ражение «русский ренессанс». Он довольно внимательно ана­ лизирует Серебряный век, пробует указать его главные черты, и однако вовсе не раскрывает — почему это «ренессанс», ренес­ санс — чего? Второй смысл также имел хождение, особенно О с т а р о м и новом после японской воины и в начале мировой воины; его мы ви­ дим, к примеру, в названии книги Розанова: «Война 1 9 1 4 года и русское возрождение» .

Однако исподволь назревал и выход к первому смыслу. Сереб­ ряный век начинал осознавать себя как культурное явление, и эта работа осознания подводила именно к понятию Возрожде¬ ния, взятому в полноценном историко-культурном значении .

Тот же Федор Степун пишет: «Филологи — Вячеслав Иванов С .

М. Соловьев (Соловьев-младший, племянник Владимира Со¬ ловьева. — С. X. ) — прямо связывали Россию с Грецией и гово­ рили не только о возрождении русской культуры, но и о под­ линном русском ренессансе». Здесь верно подмечено, что к тому, чтобы соотнести с культурой Серебряного века понятие Возрож­ дения, в России легче было прийти филологам-классикам. Pyc¬ с к а я философия была обращена к иной проблематике, да в це­ лом, она еще и не обладала тогда достаточной глубиной исторической рефлексии. В России были в те годы два выдаю­ щихся классика, Вячеслав Иванов и Фаддей Зелинский. И оба они, независимо друг от друга, сделали этот шаг .

Идею Возрождения применительно к России Вячеслав Ива­ нов выдвинул и даже отчасти развил в статье 1 9 0 7 г. «О весе¬ лом ремесле и умном веселии». Эта известная статья ставит более широкие вопросы, нежели вопрос о современности, о сути происходившего тогда в русской культуре. Ответ на этот воп­ рос возникает лишь как один частный вывод из предлагаемой автором единой парадигмы развития европейской культуры .

Во все эпохи, в основе этого развития, по Иванову, — взаимо­ действие двух элементов или двух миров, эллинства и не-эл¬ линства, варварства. Эллинство — само лоно культуры, уни­ версальный культурный исток, единый для в с е х и на все времена. Варварство — мир сменяющихся исторических орга¬ низмов, каждый из которых может себя претворить в культу­ ру единственным способом — через обращение к эллинскому истоку, воссоединение с ним. И этот универсальный способ становления культуры через соединение с эллинским истоком, познание и приятие истока — именно и есть Возрождение .

Здесь Возрождение — синоним рождения в культуре, в Лого­ се; и вся история культуры — цепь Возрождений. «Вновь по¬ Метаморфозы славянофильской идеи в XX веке 121 вторяется старая с к а з к а... вечно Хаос ищет строя и лика, и скиф Анахарсис путешествует в Элладу за мудростью формы и меры. Опять и опять совершается "возрождение"... И это составляет для нас, варваров, потребность жизненную, к а к ритм дыхания». — Российский жребий ясен отсюда сам собой. Как автор находит, Россия к а к раз подошла к рождению в культу­ ре. «Не то же ли мы видим в России? Никогда, быть может, мы не прислушивались с такою жадностью к отголоскам эл­ линского миропостижения и мировосприятия». И это значит, что в цепи, начатой Каролингским Возрождением, пришло время появиться Возрождению русскому. Идея выражена ярко, сильно и статья Иванова могла бы стать манифестом идеи Рус­ ского Возрождения и началом ее активной жизни. Однако не стала. У Вячеслава Великолепного было слишком много идей, они завивались, клубились, принимали порой соблазнитель­ ный или фантастический оборот — и обсуждаемая статья про­ славилась больше не идеей Р у с с к о г о Возрождения, а за­ мечательным финальным пророчеством: «Страна покроется орхестрами и фимелами, где будет плясать хоровод». Еще не­ давно над ним язвила Надежда Яковлевна Мандельштам — возможно, передавая мысли самого Мандельштама .

Глашатаем же идеи Русского Возрождения стал не Вячес­ лав Иванов, а Фаддей Францевич Зелинский. Как у доброго поляка, эта идея у него стала, естественно, идеей Славянского Возрождения. Впервые он высказал ее еще раньше Иванова, в 1905 г. Ко 2-му изданию своих лекций «Древний мир и мы» он присоединил экскурс в лирическом и исповедальном стиле, как бы некое Credo. В конце там рисуется картина занимающейся зари и замершего в ожидании мира; и в самых последних сло­ вах книги открывается, чего же мир ждет: «Третье слово вож­ деленной свободы — слово Славянского Возрождения!» Прямо под этими словами дата — 6 марта 1 9 0 5 г., так что мы точно В позднейшей историософии Иванова мы не видим уже идеи Рус­ ского или Славянского Возрождения; но нет и отказа от нее. В одном из стихов «Нежной тайны» (1912) брошено вскользь о ком-то, предположи¬ тельно — Андрее Белом: «Его люблю, и мнится, будет он / Славянскому на помощь Возрожденью». — Идея растворилась, умерла, чтобы жить в ином: Stirb und werde .

О с т а р о м и новом знаем день рожденья идеи. Зелинский не был философом, как Иванов, и потому занимался не столько разработкой, сколько пропагандой идеи. Единственные его привнесения — это опреде­ ленный акцент не на Русском, а на Славянском Возрождении, на общей культурной судьбе славянства, и, кроме того, вместо целой цепи Возрождений, как у Иванова, в истории видятся всего два, Итальянский Ренессанс и Германское Возрождение X V I I I в. В 1 9 1 1 г. выходит третье издание лекций «Древний мир и мы», куда добавлена новая статья, «Памяти И. Ф. Ан¬ ненского». Иннокентий Анненский, третий классик и великий поэт, здесь тоже выступает как сторонник идеи.

Автор пишет:

«Не раз беседовали мы с покойным на эту тему, не раз рисова­ ли себе картину грядущего "славянского возрождения", как тре­ тьего в ряду великих ренессансов после романского — X I V и германского — X V I I I веков. Когда оно наступит?» — Итак, в версии Зелинского, идея принимает форму Славянского, или же Третьего Возрождения; а возрождаемым прототипом, как и у Иванова, предполагается классическая Греция .

Идея двух классиков была явным синтезом двух вечных русских идеологий. Она не совпадала прямо ни с одною из них, внося некоторый свой поворот. От старого славянофильства она заметно отклоняется в том, что ей чужда апология славянского прошлого, ранней русской истории. Сама по себе необходимость «эллинской прививки», причем не византийско-христианской, а классической античности, могла бы считаться вполне запад¬ нической идеей. Однако от старого западничества идея откло¬ няется, пожалуй, еще значительней. Перспектива и путь для русской культуры — не в ученичестве у современного Запада, а в самостоятельном обращении к Первоистоку — ради назрев¬ шего уже перехода к духовному лидерству, духовного и куль¬ турного возглавления просвещенного мира: вполне славянофиль­ ское видение. Синтез символизировался тем, что один из отцов идеи, Иванов, был (в ту пору) бесспорный славянофил, дру­ гой, Зелинский, — столь же бесспорный западник. Подобная идея была прекрасным увенчанием всего мифа Серебряного века .

Любимый наставник, кумир университетской молодежи, Фаддей Францевич сумел зажечь своей идеей следующее поко¬ ление. В канун революции среди учеников его возникает групМ е т а м о р ф о з ы славянофильской идеи в XX веке 123 па энтузиастов, прямо назвавшая себя «Союз Третьего Возрож­ дения». Она, правда, не успела в чем-либо воплотить свою при­ верженность идее; остались лишь беглые упоминания. Членом Союза был Ник. Мих. Бахтин, старший брат Михаила Бахти­ на, и верность идее он сохранил на всю жизнь. В статье 1 9 2 6 г .

о Зелинском он говорит, что его учитель — «прежде всего про­ возвестник и сподвижник грядущего Третьего возрождения», сутью которого должно быть «пламенное, напряженное вжива­ ние в эллинскую религию». Если Романское возрождение было эстетическим усвоением античности, а Германское — философ­ ским, то Славянское возрождение должно быть религиозным .

В другой поздней заметке Бахтин определяет эту суть несколь­ ко иначе, как «окончательную и высшую интеграцию совре­ менным миром эллинской концепции жизни». Весьма серьезно относился к идее Славянского Возрождения и Михаил Бахтин, находя ее одной из ведущих идей Серебряного века. В лекции о Блоке он пишет: «Говорили, что наступает Третье Возрожде­ ние. Первое Возрождение — итальянское, второе — герман­ ское... Третье Возрождение будет славянским. Так говорил один из лучших знатоков античности в мире — Зелинский. Этого самого полного возрождения ждали, и ждали, что оно изменит весь мир. К кругу этих идей все так или иначе приобщились». — Насколько глубоко прав Бахтин, видно из того, что приобщив­ шимся был даже Густав Шпет, философ крайне скептичный и далекий от историософских прожектов. Явный отголосок идеи Славянского Возрождения мы слышим в его «Эстетических фраг­ ментах»: «С Гомера начинается всякое Возрождение. Европа, еще и еще раз, зачиналась на берегах Эгейского моря. Нужно стать Европою. Начинаем ли мы? Начнем ли?» И наконец, по­ следний камешек в мозаике — вполне, кажется, независимое появление идеи в Москве, у молодого философа-мусагетовца Алексея Топоркова. В 1 9 1 5 г. он выпустил под псевдонимом А. Немов небольшую книгу «Идея Славянского Возрождения», где, не ссылаясь ни на Иванова, ни на Зелинского, развивает собственный вариант идеи. Тут — новая иллюстрация того, что идея с самого зарождения выступала объединяющим началом, к которому русская культура подходила как в западническом, так и в славянофильском своем русле. Ибо Топорков — яркая, О старом и новом интересная, хотя и малоизвестная фигура — защищая Сла­ вянское Возрождение, был в то же время философом всецело западной выучки (мюнхенской, у Липпса) и специалистом по западной культуре: писал о Гете, Италии, античности. В его книге, как раньше у Зелинского, Славянское Возрождение — третье в историческом ряду, однако прототипы трех возрожде­ ний теперь иные: Итальянский Ренессанс — возрождение Рима, Германский — Греции. Славянский же должен быть возрожде­ нием не эллинства, а эллинизма, Александрии. Мысли такого рода уже мелькали в богатом узоре идей Иванова.

Топорков подробнее аргументирует тезис о близости современной куль­ туры александрийству, и оба русских автора тут явно предвос­ хищают то, что позднее стало очевидностью и общим местом:

вывод о синкретическом, александрийском характере современ­ ной культуры .

Такова, в беглом очерке, идея Славянского Возрождения .

За вычетом книги Топоркова она почти не успела получить углубления, оставшись довольно смутным проектом. Поучитель­ но, что идея развивалась всего активней и находила энтузиас­ тов как раз тогда, когда крушение России и большевистский террор стояли уже, как сказано про Антихриста, «близь, при дверех». Эту иронию истории над идеей еще успела заметить и обыграть... сама идея. К кругу ее последних носителей, гума¬ нитариев-утонченников, пребывавших в 20-е годы усыхающи­ ми довесками в умирающем Петрополе, принадлежал извест­ ный романист и поэт с жутким гинекологическим псевдонимом .

Другим довеском был автор оригинальной работы «Достоев­ ский и античность», привнесший в идею новые небезынтерес­ ные повороты. В 1 9 2 7 г.

первый публикует свою «Козлиную песнь», где второй становится главным героем Тептелкиным, а идея Славянского Возрождения обретает карнавальный финал:

«Тептелкин жаждал Возрождения... Прекрасные рощи благо¬ ухали для него в самых смрадных местах...». Тептелкин пропо­ ведует расцвет, Тептелкин читает доклад о Вячеславе Ивано­ ве... Идея осмеяна со знанием дела и со вкусом. «Тептелкин

Подробней о нем см. нашу статью: Русь — новая Александрия:

эпизод из предыстории евразийской идеи // Начала, 1992, вып. 4 .

Метаморфозы славянофильской идеи в XX веке 125 встрепенулся. — Петербург — центр гуманизма, — прервал он с места. — Он центр эллинизма, — перебил неизвестный поэт» .

Sic transit gloria mundi .

И все же в некотором существенном смысле идея не была и не могла быть развенчана. Судьба ее говорит о многом — об утопичности русского сознания, о катастрофичности русской истории... — но она не исключает того, что Серебряный век России, хотя и потерпел крах, однако в своем задании, своей несбывшейся полноте имел своею сущностью именно Славян­ ское Возрождение. Напротив, у нас сегодня нет оснований не верить нашим великим классикам. Славянское Возрождение — это действительно замысел Серебряного века о себе самом. Это невоплотившаяся сущность несостоявшегося будущего русской культуры .

Эпизод 2 : ЕВРАЗИЙСКАЯ ИДЕЯ

«Русский культурный ренессанс провалился в раскрывшу­ юся бездну», — писал Бердяев. Туда же, разумеется, провали­ лась и идея Славянского Возрождения. Но русская мысль не провалилась. Удивительно быстро тот же славянофильский ствол выбрасывает новый побег. В 1 9 2 0 - 1 9 2 1 г г. на свет появ­ ляется новая историософская стратегия для России — Евра­ зийская идея .

Не будем повторять общих сведений о евразийском движе­ нии: они сегодня общеизвестны. Следуя теме, мы скорее долж­ ны рассмотреть евразийство как ноумен, в мире идей. В этом мире, как и в обычном, весьма важны обстоятельства рожде­ ния: ноуменальное время и место. Евразийская идея — плод Русской катастрофы. Притом, это плод немедленный, по горя­ чим следам: идея рождалась на свет еще в последние месяцы гражданской войны. Поэтому это, прежде всего, реакция — от­ ветная реакция сознания на совершившуюся катастрофу и скла­ дывающуюся посткатастрофическую ситуацию. Но первая ре¬ акция на катастрофу — конечно, отбросить то, что к ней привело .

Евразийство — не Тезис, а Анти-тезис, и этот элемент «анти-», элемент отрицания, отталкивания очень важен не только в ге¬ О с т а р о м и новом незисе Движения, но и в его зрелом облике. Катастрофа была огромной, жестокой — и потому отрицание было неизбежно аффективным, смешанным с кризисными эмоциями — горечью, обожженностью, обидой. Сравнительно с довоенным менталите­ том, тут были совсем другая атмосфера и другой стиль, более резкий и огрубленный: был типологический и психологический разрыв. Этот разрыв выражен в известном понятии «пореволю¬ ционности», и потому все пока сказанное — только старая ба­ нальность: евразийство — пореволюционное течение. С одним малым замечанием: пореволюционность следует понять как типологический концепт .

Как столь же известно, теснейшая связь со своим моментом рожденья, с революцией и войной, сочетается в евразийстве с давними корнями в русской культуре. Говоря об истоках, о ге­ незисе евразийской идеи, указывают, как правило, на млад­ ших славянофилов — Данилевского, Страхова, Леонтьева. Их роль бесспорна: «Россия и Европа», «Борьба с Западом», «Вос­ ток, Россия и Славянство» — несомненная основа, «канон книг учительных» евразийского сознания. Но в предыстории идеи этот этап отнюдь не единственный, не самый ранний и не са­ мый поздний. Евразийский лозунг «России надо овосточиться»

произносит еще в 1 8 3 6 году, при жизни Пушкина, знакомец его Владимир Титов, любомудр, литератор и дипломат; а в сле­ дующем, 1 8 3 7 году Андрей Краевский в статье «Мысли о Рос­ сии» выдвигает тезис о том, что страна наша — и не Азия и не Европа, а нечто третье, срединное и самостоятельное. Все это — еще прежде знаменитой статьи «О старом и новом» Хомякова ( 1 8 3 8 ), так что с известным основанием мы бы могли считать евразийство не поздней, а, наоборот, самой ранней из всех форм выражения славянофильской идеи. Отталкивание от Запада (наряду с притяжением к нему) — разумеется, имманентный, неисчезающий момент в российском самосознании; но надо признать, что в евразийском движении этот момент достигает и большей остроты, и большей продуманности, чем прежде .

Одновременно и в равной мере, объектом отталкивания для евразийцев оказываются все мыслимые аспекты Запада: эмпи¬ рический современный Запад; исторический Запад — мир за¬ падной цивилизации в его истории; и, наконец, Запад внутрен¬ Метаморфозы славянофильской идеи в XX веке 127 ний — принципы западного мира, перенятые Россией и став­ шие частью русского бытия и менталитета. «Мы должны сбро­ сить европейское иго» — заявлял евразийский манифест. Из ситуации антитезиса и антиклимакса эта глобальность оттал­ кивания понятна. В с я эпоха перед рубежом катастрофы — вре­ мя максимальной близости и кооперации с Западом, макси­ мальной интеграции России в Европу. Трагические эмоции, рожденные катастрофой, в большой степени направлялись про­ тив Запада, против бывших союзников. К тому же, влияние поверхностно-славянофильских идей о взаимной чуждости За­ пада и России тоже не исчезало никогда. В итоге, искать при­ чин катастрофы и путей выхода, искать новой историософской стратегии для России на антизападной основе было естествен­ ным решением. И надо признать, что антизападная установка проведена в евразийстве удивительно неуклонно и всесторонне .

По сути, она работает как методологический принцип: в каж­ дом разделе евразийского учения позиция строится по принци­ пу отличия и противопоставления западным позициям. Это придает учению единство и стройность, но вместе с тем и дух нетерпимого догматизма .

Евразийскую доктрину открывал знаменитый тезис о Рос­ сии, давший имя движению (но предвосхищавшийся, как по­ мним, Краевским): Россия есть Евразия, третий срединный ма­ терик, наряду с Европой и Азией, на континенте Старого света .

Как находили евразийцы, это — особый исторический и этно­ графический мир, и его особливость, специфичность является решающим фактором во всех областях его жизни. Связь с анти­ западной установкой ясна: новый тезис противополагался за­ паднической позиции, по которой Россия — часть европейско­ го мира. Тезис о России дополнялся тезисом о современном моменте. Послевоенный период — исторический перелом, грань эпох. Эпоха культурного и политического лидерства Запада Должна смениться другой эпохой, в которой лидерство будет принадлежать Евразии. «Россия-Евразия — узел и начало но­ вой мировой культуры... В будущей, уже начавшейся истори­ ческой эпохе центральное и руководящее значение Евразийство видит в евразийском мире», — писала одна из деклараций дви­ жения. Запад исчерпал свои духовно-исторические потенции .

О старом и новом Россия же, вопреки катастрофе, объявлялась «обновленной и полной рвущихся наружу сил», и к новой ее эпохе вновь при­ меняли термин «возрождение». Но термин был переосмыслен и уже не имел значения культурфилософской категории .

Еще большему переосмыслению подверглось понятие куль­ туры. Отказ от европоцентризма вынуждал к этому с неизбежно­ стью. Классическое европейское понимание основано на оппози­ ции культура — варварство, которая порождает целый ряд сопряженных понятий и представлений. Прежде всего с ней свя­ зан имманентный аксиологический аспект, ценностная шкала .

Культура имеет ценностное превосходство над варварством, и это превосходство выражается в присущем ей элементе культива­ ции, возделывания, или же аскезы, в дохристианском смысле .

Отсюда возникают понятия культурности и уровня культуры, а также понятия классики, классической нормы — и отсюда осо­ бую, выделенную или даже абсолютную роль приобретает антич­ ность. И так далее. Как мы видели выше, идея Славянского Воз­ рождения прочно стояла на этом классическом базисе; но Евразийская идея его отбросила полностью. Антизападная уста­ новка требовала отказа от ценностных критериев и перехода к релятивизму в трактовке культуры. Культурность перестала вхо­ дить в понятие культуры, понятие варварства было выброшено и утвержден тезис о самоценности и равноценности всех «куль­ тур», т. е. этноисторических субъектов. Тем самым, утрачивал значение и феномен античности. Об античности Евразийская идея не имела сказать ничего, античная тема просто исчезла.

В обо­ снование такой редукции — или резекции — Савицкий предло­ жил понимать культуру как простой набор отраслей культуры:

«Только рассматривая культуру расчлененно по отраслям, мы можем приблизиться к сколько-нибудь полному пониманию ее эволюции и характера». Европоцентризм сокрушался при этом сразу: стоило указать, что на острове Пасхи искусство скульпту­ ры было выше, нежели в Англии. Критика сейчас не входит в мою задачу, но можно кратко заметить, что это отраслевое поня­ тие культуры — плод откровенного недомыслия .

Но вместе с тем в культурологическом релятивизме евра­ зийцев сквозил некий оправданный и даже плодотворный ас­ пект. У Трубецкого этот релятивизм всегда был связан с проте¬ Метаморфозы славянофильской идеи в XX веке 129 стом против форсированной европеизации, т. е. нивелировки, стирания этнокультурного своеобразия, которым грозило без­ раздельное господство классической европейской модели куль­ туры. Модель эта действительно была, выражаясь по Бахтину, монологической, она несла в себе тоталитарную тенденцию; и парадоксальным образом, евразиец Трубецкой выступил разобла­ чителем этой тенденции — притом что евразийство всегда (и не без оснований) обвиняют в уклоне к тоталитаризму. И здесь Тру­ бецкой опережал свое время. В последние десятилетия идеи куль­ турной автономии, сбережения этнокультурного своеобразия всех сколь угодно малых культур с большой силой вспыхнули на За­ паде и во всем мире. Возникло и целое теоретическое направле­ ние «экология культуры», в котором, как и в экологии вообще, один из главных принципов — ценность и важность разнообра­ зия. Именно этот принцип отстаивал Трубецкой, и по праву его надо признать одним из предшественников экологии культу­ ры. Представителем экологического мышления следует признать и Савицкого, в трудах которого — множество ценных наблюде­ ний о системном единстве этноса и среды обитания, о проявле­ нии этого единства в культурных процессах и т. д .

Сказанное никак не отменяет того, что у всех евразийцев (кроме Флоровского, который как раз поэтому и покинул движе­ ние) происходит редукция культуры, ее низведение в ряд орга­ нических категорий, забвение ее творческой и духовной сути .

Такая редукция — стойкая родовая черта евразийского дискур­ са, ей подвергается все — религия, социальная философия, исто­ рия... Редукция истории совершается с помощью географии — и это сведение историко-временных отношений к пространствен­ ным обнажает еще важную черту евразийской мысли: она явно тяготеет к типу «космического» или «мифологического» созна­ ния (см. ниже, в статье «Исихазм в Византии и России» об оппо­ зиции «космического» и «исторического» типов мировосприя­ тия). Евразийцы — в первую очередь, Савицкий — развили целый комплекс идей, утверждавших первенство географических фак­ торов в этнических, социальных, исторических процессах; иног­ да его называли «геософией». Центральное понятие этого комп­ лекса, «месторазвитие», представляло сам исторический процесс как развитие места, ставя во главу угла пространственные явле¬ 130 О старом и новом ния и аспекты. Но отчасти все это было тоже полезно: в старых подходах такие аспекты нередко игнорировались совсем. Проду­ мывая оппозицию оседлого и кочевого укладов, Савицкий вплот­ ную подходит к любопытным обобщениям, которые совсем не­ давно были сделаны в философии. Он противопоставляет «ощущение моря» и «ощущение континента», которые ведут к разной стратегии, разным моделям деятельности. Он говорит об особом мире кочевого социума — «мире, заполненном эластич­ ной массой кочующих». И это прямо перекликается с новейшей наукой «номадологией», которую предложили французы Делез и Гаттари во 2-м томе их знаменитого сочинения «Капитализм и шизофрения» ( 1 9 8 0 ). В номадологии оппозиция оседлое — кочевое описывается как пара полярных моделей компарс — дис¬ парс. Отличие кочевой модели, диспарса, — особый тип простран­ ства и действий в нем. Пространство кочевников — это простран­ ство перемещений, в котором события — это акты контактов .

Делез и Гаттари описывают его как «гладкое пространство, кото­ рое является скорее тактильным, чем визуальным (ср. «эластич­ ность» у Савицкого. — С. X.), является пространством индивиду­ альных событий контакта». Все это не только близко к Савицкому, но, по сути, уже и есть у него .

Применительно к русской истории, геософия, вкупе с анти­ западной установкой, порождали самую популярную особенность евразийства: его пресловутое монголофильство и «упор в Азию» .

Это активней всего дискутируемая тема; но главные идеи тут немногочисленны и несложны. Во-первых, господство татар было в русской истории не деструктивным, а конструктивным, не отрицательным, а положительным фактором. «Велико счастье Руси, что она досталась татарам... Если бы ее взял Запад, он вынул бы из нее душу» (Савицкий). Конкретно, русское счас­ тье было в том, что монголы не только не разрушали форм рус­ ской жизни, но очень полезно их дополняли, дав России школу администрации, финансовую систему, организацию почты и еще многое .

Во-вторых, вклад татар был не только в отдельных об­ ластях, но также в более общем и важном — в самом типе рус­ ской державы, в русском государственном сознании. Все это Р у с ь взяла от империи Чингисхана и стала ее прямой истори­ ческой преемницей. «Совершилось чудо превращения монгольМетаморфозы славянофильской идеи в XX веке ской государственной идеи в государственную идею православ­ но-русскую... в своей сущности русское государство есть основ­ ное ядро монархии Чингисхана» (Трубецкой). Впрочем, при­ знавалась и некая роль Византии; согласно принципам геософии, это трактовалось как «влияние Юга». В-третьих, туранский (та­ таро-монгольский) элемент вошел в русский этнос — притом настолько, что считать нас славянами нельзя. «Мы не славяне и не туранцы, а особый этнический тип» (Манифест 1 9 2 6 г. ) .

Расходясь здесь со славянофильством, евразийство отбрасыва­ ло идею и стратегию славянского единства. И наконец, туран¬ ское наследство должно определять современную стратегию и геополитическую ориентацию России — выбор целей, союзни­ ков и т. д. Данный пункт, касающийся современной реальнос­ ти, оказался явною кабинетной утопией. Несомненно и жестко, постсоветское развитие демонстрирует нам, что проект турано¬ фильской стратегии и самый образ туранского мира у евразий­ цев были глубоко ирреальны .

Элемент утопии заметен и в религиозных позициях движе­ ния. В Манифесте 1926 г. эти позиции определяет идея «потен­ циального православия», согласно которой нехристианские ре­ лигии (иноверие) ближе к Православию, чем другие христианские исповедания (инославие), — ибо вторые сознательно отвергают Православие, а первые еще не раскрылись до конца и заключают в себе потенции, будущие шансы стать Православием. «Языче­ ство есть потенциальное Православие... Не будучи сознательноупорным отречением от Православия, язычество скорее и легче поддается призывам Православия, чем западно-христианский мир... Будущее и возможное православие нашего язычества нам роднее и ближе, чем христианское инославие». Полная утопич­ ность, если не сказать демагогичность, этой идеи, сочиненной в свободные часы Львом Платоновичем Карсавиным, вполне ясна .

Но замечательно, что в следующем манифесте, в 1927 г., в разде­ ле о религии не только нет и следа этой ультраправославной идеи, но нет вообще слова «Православие»! Евразийскую позицию оп­ ределяет здесь другая идея — так называемого бытового испо¬ ведничества, под которым понимается «проникновение религии в быт, одухотворение и упорядочение быта обрядом». Понятно, что обе идеи диаметрально противоположны: если первая прида¬ 132 О старом и новом ет высшую важность деталям догматики, разделяющим христи­ анские конфессии, то по второй православным совсем незачем знать и само слово «догмат». И столь же понятно, что вместо серьезной платформы у Движения здесь царила импровизация .

Твердым был только один пункт: евразийцы несомненно и ис­ кренне были ярыми антикатоликами .

Социально-государственные вопросы были продуманы ос­ новательней. В теории государства и общества евразийство вы­ двинуло свой проект, ориентированный на тип социального устройства в фашистской Италии и коммунистической России .

Проект имел две базисные концепции, «демотии» и «идеокра¬ тии». Как писал манифест 1927 г., демотия — «государствен­ ный порядок, при котором власть принадлежит организованной, сплоченной и строго дисциплинированной группе, осуществля­ ющей эту власть во имя удовлетворения потребностей широ­ чайших народных масс и проведения в жизнь их стремлений» .

Эта «властная группа» должна быть сплочена некоторой идео­ логией, так что тип власти при демотии — это власть идеи, идеократия. Проект четко утверждал примат принципов кол­ лективизма над индивидуализмом и потому демотия противо­ поставлялась буржуазной демократии — в чем также отража­ лась и непременная антизападная установка .

Такая социальная теория в большой мере уже предопреде­ ляла политические ориентиры. Как известно, в политической области евразийство проделало эволюцию. Обычно различают раннее евразийство и позднее, с 1 9 2 7 - 1 9 2 8 гг., которое разде­ лилось на правое и левое течения. При этом считают, что левое, или кламарское евразийство, группировавшееся вокруг газеты «Евразия», исказило первоначальные принципы Движения, начало проводить пробольшевистскую линию и погрязло в со­ трудничестве с большевиками и Г П У. Но к этой картине нуж­ ны поправки. Тяготение евразийства к коммунистическому ре­ жиму заложено глубоко, и деятельность кламарцев только усугубила, но вовсе не создала его. С самого начала Движение питалось двояким стремлением: с одной стороны, быть духов­ ной силой и культурным движением, но с другой — быть с Россией, не отрываться от сегодняшней российской реальнос­ ти, противостоя в этом политической и военной эмиграции, всем Метаморфозы славянофильской идеи в XX веке обломкам затонувшего мира. На этом втором мотиве — к а к по­ казывает богатая тайная история евразийства — с полным успе­ хом сыграли советские спецслужбы. И этот же мотив постоян­ но толкал к «приятию реальности», которая состояла в прочном существовании советской власти. В силу принципов демотии и идеократии, евразийство полностью принимало государствен­ ную систему, введенную большевиками: неограниченную власть одной партии, стоящей на определенной идеологии и на жест­ кой дисциплине. Утверждалось только, что коммунистическая идеология ошибочна (кстати, именно потому, что это — при­ шедшая с Запада идеология), а правильная идеология — евра­ зийская. И отсюда прямо следовала линия действий: необходи­ мо создать евразийскую партию того же типа — т. е., на советском языке, ленинского типа — и на место компартии поставить евпартию. Уже в докламарский период, к 1 9 2 6 г., движение прочно приняло эту утопическую стратегию, которая обусловила его деградацию и гибель. Легко проследить, что, выйдя на поверхность после начальной софийской стадии, ев­ разийство почти сразу начало превращать себя в тотальную идеологию, жесткую идейную схему с упрощенными и катего­ рическими позициями по всем вопросам. Критиковать такое учение сегодня слишком легко; но надо помнить, что именно таков был тогда стиль эпохи. Время евразийства — это время идеологий фашизма, нацизма, марксизма и фрейдизма. Воз­ действию атмосферы тогда поддался даже Флоренский, мысли­ тель предельно независимый и аполитичный. В тот же период у него в текстах («Записка о христианстве и культуре» ( 1 9 2 3 ) и особенно «Доклад о Блоке» (1926?)) появляется та же мысль, что у евразийцев: клин вышибают клином, на вызов времени надо ответить созданием жесткой идеологии на русско-право­ славной основе .

*** Эти особенности времени, черты кризиса, катастрофы, идей­ ной поляризации вновь налицо сегодня. И неудивительным образом, в посткоммунистической России мы наблюдаем воз­ врат евразийской идеи и резкий всплеск ее популярности. Ев¬ 134 О старом и новом разийство в посткоммунистической версии — крайне пестрое явление; но то, что нас занимает, новое творческое развитие, представлено здесь скуднее всего. По сути, к нему можно от­ нести только работы Льва Гумилева ( 1 9 1 2 - 1 9 9 3 ), «последнего евразийца», к а к он себя называл. В этих работах, известных и широко читаемых сегодня, развиваются теории двоякого рода:

тут дана обширная новая концепция русской истории и, наря­ ду с этим, предложена общая теория этногенеза, универсаль­ ная динамика этносов и культур. Построения Гумилева вызы­ вающе неакадемичны: в них огромный объем фактов, богатство конкретного материала, часто малоизвестного и малодоступ­ ного, яркое эмоциональное изложение в живом, почти бытовом стиле — и все это подчиняется полуфантастическим общим концепциям, где царят произвол и вульгарный материализм .

По Гумилеву, история народов управляется особым началом или параметром «пассионарности» — внутренней энергии, не­ укротимого стремления к действию. При высоких значениях этого параметра этнос переживает подъем, покоряет другие эт­ носы, завоевывает жизненное пространство, при низких — де­ градирует, попадает в подчинение. Уровень же пассионарности определяется физико-химическими процессами, биополями и «мутационными толчками». Что же до русской истории, то главные и сквозные принципы гумилевской концепции — тюркофильство и антиевропеизм. В апологии монголов-кочевни­ ков, в утверждении их дружественной и благой роли для Рос­ сии — в противовес неизменно дурной и предательской роли Запада — Гумилев далеко превзошел старое евразийство .

Все прочее, что включает в себя нынешний ренессанс евра­ зийства, принадлежит области масскультуры или же оппози­ ционной политики. Слегка неожиданно, евразийские идеи вошли в основу появившихся русских вариаций движений New Age и так наз. традиционалистов — пестрого спектра маргинальных идеологий, соединяющих вульгаризованные элементы древних духовных традиций с популярной эзотерикой, конспирологией, расовыми и другими мифами правоэкстремистского политичес­ кого сознания. Но неожиданность не столь велика: в евразий­ стве совсем нетрудно увидеть тенденции, ведущие в таком на­ правлении. Связь же с оппозиционной «красно-коричневой»

Метаморфозы славянофильской идеи в XX веке политикой еще естественней: как евразийство 20-х годов черпало из коммунистической доктрины, так коммунисты 90-х, потер­ пев крах и став оппозицией, принялись черпать из евразий­ ства. Возникший гибрид сегодня иногда называют «евразобольшевизмом», и новая доктрина К П Р Ф, предстающая в текстах и речах ее лидера, — прямые заимствования из евразийства, с дальнейшим упрощением и огрублением: резкая антизападная установка, геополитика, ксенофобия, национализм (сменивший интернационализм), бдительность к проискам сионистов и ма­ сонов... — в этом примитивном политнаборе коммунизм, евра­ зийство и фашизм предельно сближаются и перестают быть различимы .

Понятно, что все описанное не назовешь новою творческою жизнью идеи: перед нами скорее усугубление ее изначальных негативных сторон, тенденций. Но критику этих тенденций рус­ ская мысль также сумела дать вполне своевременно. Обычно говорят, что наиболее вескую критику евразийства представил Г. В. Флоровский, вышедший из движения в 1923 г. и в 1 9 2 8 г .

выпустивший знаменитую статью «Евразийский соблазн». Этот взгляд справедлив, и статья Флоровского, бесспорно, самый ос­ новательный критический текст. Однако стоит заметить, что все ядро этой критики уже было высказано... прежде появле­ ния евразийства! В 1 9 1 5 г. В я ч. Иванов — отец предыдущего воплощения славянофильской идеи — опубликовал статью «Живое предание». И в ней мы читаем следующее: «Наблюда­ ется момент реакции в пользу чистой феноменологии: предста­ вители этой реакции (как Данилевский) являются отступника­ ми от внутренней святыни славянофильства, поскольку в своем забвении церковного и вселенского смысла русской идеи стано­ вятся на службу национализма биологического и усматривают в русском деле борьбу за историческое преобладание определен­ ного "культурного типа"». Вячеслав Великолепный разглядел евразийскую идею в ее внутриутробном периоде и вынес ей при­ говор до ее рождения. Но Флоровский, помимо критики, выд­ винул также и следующую идею .

136 О старом и новом

Эпизод 3: ИДЕЯ НЕОПАТРИСТИЧЕСКОГО СИНТЕЗА3

Отход Флоровского от евразийства был вызван, прежде все­ го, неприятием евразийской редукции или, иными словами, аг­ рессивного эмпиризма в философии истории и культуры (именно это же Иванов называл «чистой феноменологией»). Флоровский стремился вернуть культурфилософским понятиям духовное содержание; и в отталкивании от евразийского соблазна у него формируется оппозиция органическое — историческое, один из стержневых принципов его мысли. Он противополагает мир природы, органического развития, где правит детерминизм, и мир истории, где действуют творчество и свобода. Эта оппози­ ция давно знакома европейской философии (она развивалась, к примеру, Риккертом) и, исходя из нее, вполне естественно вер­ нуться к классическим культурфилософским моделям, в част­ ности, к идеалу античности и понятию Возрождения. Но путь Флоровского был иной. Руководясь христианскими интуици¬ ями, он рассматривал историю как область личного бытия; и продумывание категории личности к а к специфически христи­ анской категории, не вмещаемой классическою культурологи­ ей, ведет его к углублению исходной оппозиции. Он заключа­ ет, что с личностью, личным бытием связана стихия не только исторического, но и священно-исторического, и пристально анализирует различие этих двух уровней. В итоге, сложивша­ яся у него культурфилософская идея строится в дискурсе церковно-православной мысли, а не секуляризованной философии и принадлежит не столько культурологии, сколько теологии культуры. Это и есть идея неопатристического синтеза. Как уже видно, в связи всех наших трех идей можно усматривать некоторую близость гегелевской триаде — так что неопатристический синтез является, в известной мере, синтезом также и в каноническом Гегелевом смысле, к чему антигегельянец Флоровский отнюдь не стремился. Разумеется, и мы отмечаем этот элемент триадичности лишь как методологический аспект, а вовсе не «истинную суть явлений».. .

Подробней эта идея обсуждается выше, в статье « Неопатристический синтез и русская философия» .

Метаморфозы славянофильской идеи в XX веке Ядро идеи неопатристического синтеза — тезис о необходи­ мости обращения к патристике, греческим Отцам Церкви, для всякой эпохи христианского сознания. Происхождение из сла­ вянофильского корня здесь очевидно — перед нами прямое раз­ витие принципа Ивана Киреевского: «Сообразить с преданием св. отцов все вопросы современной образованности». С другой стороны, идея может рассматриваться как христианский ана­ лог, христианизация модели Возрождения, модели перманент­ но возобновляемых обращений к античному идеалу. В ее основе лежит тот же постулат о существовании в истории некоторого «абсолютного элемента», который обладает непреходящей цен­ ностью и нормативным значением для всех эпох. Но статусом абсолютного элемента теперь наделяется не языческий, а хрис­ тианский, «воцерковленный» эллинизм; и при этом связь с абсо­ лютным элементом принимает принципиально иной характер .

Придание абсолютного статуса творчеству Отцов легко понять, трактуя идею в узком смысле, как парадигму развития бого­ словской традиции. Соборною работой Отцов были созданы дог­ маты Церкви, язык и метод христианского умозрения. Отцы — основоположники христианского богословия к а к Традиции, их принципы и идеи составили канон Традиции — и всякое оче­ редное продвижение в Традиции обязано себя соотносить и све­ рять с каноном (как мы это помним по такой псевдотрадиции, как советский марксизм) .

Таков первый, поверхностный смысл неопатристического синтеза, и он, как видим, не заключает в себе ничего нового .

Чтобы раскрыть настоящий смысл, надо вспомнить, что в Пра­ вославии богословие отнюдь не понимается к а к школьная дис­ циплина, но представляет собою синоним «Феории», высшей ступени духовного опыта, означающей мистическое, сверхчув­ ственное созерцание Бога. Богословствование — высшая форма участия в мистической и харизматической жизни церковного тела. Отличие и существо этой жизни в том, что в тело церков­ ное входят личности, и связь между ними — личное и живое общение. Возможна же эта связь оттого, что в Церкви, помимо обычной индивидуальной и исторической памяти, существует еще особый род, харизматическая память веры, как говорит Флоровский, которая дает памятующему не мертвые сведения 138 О старом и новом и не образ-воспоминание о памятуемом, но личное общение с ним. Эта харизматическая память есть Предание Церкви. Итак, обращение к Отцам означает не ссылку на канон, а живую связь в Предании. Такая связь не требует повторять готовые формы и положения, но осуществляет передачу духа и установки Отцов, которая была установкой творческого раскрытия откровенной Истины. «Вполне следовать Отцам можно только в творчестве, не в подражании», — пишет Флоровский. И неопатристический синтез должен быть понят как принцип творчества, питае­ мого от патристического истока через личностную и харизма­ тическую связь в Предании Церкви .

Но при церковно-мистической трактовке абсолютного эле­ мента истории встает вопрос: разве не следует считать таким Элементом — само «событие Христа», Его Личность и время Его земного пути? Ответ может быть только положителен; но, как нетрудно видеть, идея неопатристического синтеза не про­ тиворечит ему.

«Норма Христа» (обращение к Нему и мисти­ ческая личная связь с Ним) и «патристическая норма» (обра­ щение к Отцам и мистическая личностная связь с ними как свидетелями Христовой Истины) — не две различные нормы:

вторая — только аспект или проекция первой, ее раскрытие в формах умозрения. Флоровский же выделяет именно данный аспект, эксплицирующий и «культурный», оттого, что его кон­ цепция относится не к мистике Богообщения, но к теологии культуры; если «норма Христа» есть универсальная парадигма всей вообще жизни Мистического Тела, то «патристическая норма» — и с ней неопатристический синтез — есть универ­ сальная парадигма творческой жизни христианского умозре­ ния. Надо только добавить, что церковное признание полного соответствия «патристической нормы» — «норме Христа» со­ держит в себе историософский тезис: духовное усилие и эпоха Отцов как бы смыкаются и присоединяются к эпохе апостоль­ ской и явления Христа, образуя единое Время Благой Вести — Харизматическое Время, или Время Синергии .

Как видим, в идее Флоровского есть глубокая религиозномистическая сторона. О. Георгий отнюдь не заменяет один иде­ ал другим, классическую античность на христианский элли­ низм Отцов Церкви. Понятие идеала здесь отвергается вообще, Метаморфозы славянофильской идеи в XX веке на его место встает понятие личности, и вся модель строится в дискурсе личного бытия, который означает общение личностей во Христе и в Духе. Неопатристический синтез предполагает особый внутренний строй личности, мистическую причастность харизматической стихии Церкви (церковность). В отличие от модели Возрождения, здесь утверждается не дискретная цепь перевоплощений абсолютного элемента Истории, но погруже­ ние и включение в непрерывно продолжающуюся, всегда тож­ дественную себе премирную жизнь. И при всех отличиях, это все же модель бытия культуры, которая разделяет многие цен­ ности классической европейской модели. В контексте православ­ ной традиции, она выделяется именно своей близостью к этим ценностям, своей «культурностью». Отцы были богословами, и неопатристический синтез — утверждение приоритета богосло­ вия, духовного и умственного труда. Флоровский остро крити­ кует православный обскурантизм, привычку превозносить в религии примитив и шельмовать разум (вспомним тут хотя бы «бытовое исповедничество» евразийцев). По его дефинициям, неопатристический синтез — это « восстановление патристичес­ кого стиля» и «вхождение в разум Отцов»; но разум Отцов — плод высокой культуры, и патристический стиль значит, преж­ де всего, способность осмыслить и постичь свою эпоху во всей сложности ее проблем. После евразийского нигилизма здесь вновь утверждение культуры в ее классическом образе — как возделывания и воспитания, творческого труда, нравственного и умственного усилия человека и общества. Только, в отличие от новоевропейской модели и, в частности, от идеи Славянского Возрождения — здесь утверждается уже не секуляризованная, а религиозная культура .

Конечно, идея Флоровского не могла им не прилагаться к русской культуре. В основе такого приложения неизбежно ле­ жала связь России и Православия; но эту связь о. Георгий ви­ дел по-своему. Всего привычней в России всегда был взгляд, по которому Православие незыблемо и всецело пребывает в рус­ ском обладании, и надо только охранять его от врагов. Флоров­ ский же писал: «Далеко не все — и ничтожно мало — право­ славно в русской душе»; и Православие он рассматривал как задание и призвание России, цель исторического творчества .

140 О старом и новом Достижению этой цели и должен служить неопатристический синтез, понятый как модель развития русской культуры. Это своеобразная модель, отмеченная нечастым сочетанием свойств .

Она не включает никаких государственных, политических или социальных положений. Она является религиозной, даже мис­ тической — но при этом чужда клерикализму. Она настаивает на строгой верности Православию, отрицает догматические ком­ промиссы — но отвергает изоляционизм и требует «свободной встречи с Западом», проработки и переживания его проблема­ тики. Она не считает нацию, взятую как простое этническое единство, субъектом истории, носителем духовных начал, и утверждает, что народ и народный дух должны творчески сози­ даться, а не приходят готовыми. Она видит в русской современ­ ности «трагедию духовного рабства и одержимости», которую породила прежде всего «безответственность народного духа», а не козни врагов. И путь к преодолению кризиса она видит в духовном творчестве, в усилии разума, которое органически включает аскетический подвиг и покаяние. «Отравлена, и взбу­ доражена, и надорвана русская душа. И эту душу исцелить и укрепить можно только... светом Христова Разума». Во всем этом можно снова видеть утопические черты, можно находить скудность конкретных указаний — и, однако, надо признать, что в своем существе, в отличие от других, идея пока не опро­ вергнута ни критикой, ни историей. Сегодня она еще сохраняет свой шанс .





Похожие работы:

«ПОЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА1 Направленность: художественная. Актуальность: Программа помогает детям включиться в личностно значимые виды деятельности для формирования духовно-нравственных качеств, способствует развитию образного восприятия мира, позво...»

«Департамент экономического развития Воронежской области ОГБУ "Агентство по инвестициям и стратегическим проектам" УТВЕРЖДАЮ Руководитель департамента экономического развития Воронежской области _А.М. Букреев "_"_2016 г. ИНВЕ...»

«ОБРАЗ РОССИИ В СТРАНАХ АТР УДК: 3275 DOI: 10.24411/10268804201800017 Китай в общественном мнении жителей Тихоокеанской России (по итогам опроса 2017 г.) Виктор Лаврентьевич Ларин, доктор исторических наук, членкорреспондент РАН, главный научный со...»

«МЕЖДУНАРОДНАЯ НАУЧНО-ПРАКТИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ "ПЕРВАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА В ИСТОРИИ И КУЛЬТУРЕ РОССИИ И ЕВРОПЫ" В преддверии столетней годовщины начала Первой мировой войны 25—26 октября 2013 г. в Калининграде и Гусеве состоялась международная научно-практическая...»

«УДК 550.34 МАКРОСЕЙСМИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ ХАСАНСКОГО РАЙОНА ПРИМОРСКОГО КРАЯ П. В. Горелов, 2Н. Г. Шкабарня Геофизической службы РАН, региональный информационно-обрабатывающий центр (РИОЦ) г. Владивосток, pet_gor@mail.ru Дальневосточный Федеральный универс...»

«НоябРьсКИе ВыбоРы 2018 г. В сШа: РефеРеНдум по д. тРампу | 45 Наталья тРаВКИНа DOI 10.32726/2411–3417–2018–3–45–59 УДК 323; 324 Наталья тРаВКИНа Ноябрьские выборы 2018 г. в США: референдум по Д. Трампу Аннотация. В статье анализируется политическая обстановка в США накануне ноябрьских промежуточных выборов в Конгресс. Закл...»

«А. Яновский ГРАФИЧЕСКИЙ ОБРАЗ БИЕНИЙ Работая над книгой "НАСТРОЙКА ФОРТЕПИАНО В КОНТЕКСТЕ ИСТОРИИ И ТЕОРИИ МУЗЫКАЛЬНОГО СТРОЯ от времён Пифагора до новейшего метода синхронизации", я старался максимально подробно описать биения, этот важнейший для настройщиков акустический...»

«Российская академия наук Карельский научный центр Институт языка, литературы и истории Санкт-Петербургский государственный университет И. И. Муллонен, И. В. Азарова, А. С . Герд Свод топонимов Заонежья Петрозаводск Му...»







 
2019 www.mash.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.