WWW.MASH.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - онлайн публикации
 


«5 Государственный архив Российской Федерации (далее ГАРФ), ф. А-501, д. 5676, л. 187. 6 ГАРФ, ф. А-501, д. 4611, л. 59-69; д. 6149, л. 98-199; д. 6399, л.1-15; д. 7015, л. ...»

Культура

4 Там же. 2004. № з. с, 18 .

5 Государственный архив Российской Федерации (далее ГАРФ), ф. А-501, д. 5676, л. 187 .

6 ГАРФ, ф. А-501, д. 4611, л. 59-69; д. 6149, л. 98-199; д. 6399, л.1-15; д. 7015, л. 6-11; д. 8236, л. 8 д. 8250, л. 12-53 .

7 Российский государственный архив новейшей истории (далее РГАНИ), ф. 5, оп. 63, д. 151, л. 46^17 .

8 См., например, справку, подписанную заместителем начальника 5-го управления Комитета госбе­

зопасности Серегиным (РГАНИ, ф. 5, оп. 63, д. 151, л. 31-37) .

9 РГАНИ, ф. 5, оп. 63, д. 151, л. 40 .

1 Там же, д. 151, л. 43 .

1 Там же, л. 42 .

1 Цит. по: Другое искусство. Москва, 1956-1976. К хронике художественной жизни. М., 1991. Т. 1 .

С, 221 .

1 Там же. С, 215 .

1 РГАНИ, ф. 5, оп. 63, д. 151, л. 36 .

1 См.: Кабаков И. 60-е - 70-е... Записки о неофициальной жизни в Москве. W ie n, 1999; Ураль­ ский М. Немухинские монологи. М., 1999; Брусиловский А. Студия. СПб., 2001; Любимов Ю. Рас­ сказы старого трепача: Воспоминания. М., 2001 .

1 См.: Скарлыгина Е. Ю. Неподцензурная культура 1960-1980-х годов и «третья волна» русской эмиграции: Учеб. пособие. М., 2002 .

1 См.: Долинин В., Северюхин Д. Преодоление немоты. Ленинградский самиздат в контексте неза­ висимого культурного движения 1953-1991 гг. СПб., 2003 .

1 См.: Савицкий С. Андеграунд. История и мифы ленинградской неофициальной литературы .

СПб., 2002 .

1 См.: Лебедева В. Пространство мифа в московской живописи 60-х - 70-х годов. М., 1999 .

20 См.: Никольская Т. Авангард и окрестности. СПб., 2002 .

2 См.: «Семидесятые» как предмет истории русской культуры. Москва; Венеция, 1998 .

22 См.: Художественная жизнь России от 1970-х к 1990-м: Культурол. зап. М., 1999. Вып. 5; Худо­ жественная жизнь России 1970-х: Исслед., материалы, документы: Культурол. зап. М., 2000. Вып. 6 .

23 Уральский М. Немухинские монологи. С. 50 .

Н. В. Сапожникова «АВТОРСКИЙ ГОЛОС»

КАК ЭЛЕМЕНТ ЭПИСТОЛЯРНО­

ИСТОРИОСОФСКОЙ

РЕПРЕЗЕНТАЦИИ ЛИЧНОСТИ

(на материалах XIX века) К постановке вопроса Главным историософским итогом XX века стал вывод о множе­ ственности смысловых картин прошлого, каждая из которых впол­ не поддается историографической, нарративно-текстовой, психолого-лингвистической и философско-антропологической интерпрета­ ции, хотя последнюю не всегда принято считать адекватной по от­ ношению к так называемому истинному пониманию. С вызревани­ ем «устойчивого» сомнения в рациональности как таковой филосоН. В. С апож никова, 2005

–  –  –

фия сделала по-своему логический шаг в направлении смены системообразу­ ющего центра, перейдя от интеллектуальности и духовности к телесности, от вербальности - к вариабельности, от витальности - к «модификационной»

танатологии, от источника - к тексту-нарративу .

Нарратологический «вызов» конца XX века, брошенный ученым различ­ ных направлений и школ, усугубил проблему понимания и текстовой интер­ претации. Очевидным итогом современного конструирования действующих моделей понимания текста по типу системной универсализации элементар­ ных операций, позволяющей конечным числом шагов и погрешностей «вы­ числить» смысл текста, стало доказательство того, что ни структурные эле­ менты текста, ни отношения между ними не достаточны для установления его смысла .





Оказалось, что существуют специфичные текстовые проекции прошлого, обладающие масштабными онтогносеологическими потенциями как на уровне эпистолярно-персонифицированного комментария нарратив­ но-событийного прошлого, способного вновь ожить посредством «эписто­ лярно-повествовательного бытования», так и вычленения философско-антро­ пологической самости эпистолярного феномена как самостоятельного (а не аппликационно-дискурсивного скола-подвида у Й. Брокмейер и Р. Харре1 ) дискурса с его материальным «телом письма», «эхом» и «тенью письма», ори­ гинальностью дискурсивно-функциональной компоненты и абстрагировани­ ем в конечном итоге даже от самого автора (в контексте постмодерна, обо­ значенного Р. Бартом как «смерть автора»). Это нередко приводит к перерас­ танию не только рамок авторского замысла, но приобретению письмом ново­ го смыслового и метафизического статуса - «философского текста» как сво­ еобразной текстовой «бифуркации» - точки перехода в новое качество мыш­ ления - философское. Оно способно адаптировать результаты «экзистенци­ ально-эпистолярной» (в том числе экстремально-пенитенциарной) деятель­ ности-поведения посредством их переложения на язык философии и подвес­ ти неофита к обретению опыта философствования, т. е. освоения им элемен­ тов общефилософской культуры. В подобном контексте не кажется парадок­ сальным утверждение М. Хайдеггера о том, что не мысли принадлежат нам, а мы - мыслям, исходя из его понимания основного вопроса философии как чуда жизни, слившегося у Ф. Шеллинга в дилемму: «Почему вообще есть бытие, а не ничто?»

Рождающаяся мысль, по представлению Р. Барта, участвует в истории прежде всего способом записи и знаковой классификации, проходя в даль­ нейшем через процесс транссмысловой аккумуляции и актуализации. Плас­ тика эпистолярного дискурса придает письму характер своеобразного «мета­ знания», циркуляция смыслов которого в разных текстовых частях и нарра­ тивах позволяет рассматривать само данное понятие в качестве определен­ ных историософско-антропологической и метафизической практик, сведен­ ных в эпистолярно-дискурсивную универсалию посредством категориально­ гносеологического структурирования. Поэтому анализ дискурса в нашем слу­ чае несколько отличен от просто текстового анализа, хотя базируется имен­ но на нем. Но, расширяя выявление имплицитных историософско-антропо­ логических, психолого-речевых, структурно-семантических и иных характе­ ристик, эпистолярный дискурс позволяет вести речь не просто о письме и дискурсивно-эксплицитных его характеристиках, но о текстово-эпистоляр­ ном шифре-коде авторского голоса его носителя и, наконец, визуализации условий возможности «вывода» знаний и теорий по данному вопросу в кон­ Культура цептуальное целое (то, что названо у М. Фуко «археологией знания»), своди­ мых в философско-антропологический эпистолярно-экзистенциальный гене­ тический феномен «человека во времени» с базисно-категориальной дефини­ цией «эпистолярный дискурс» .

Как известно, сфера обыденного сознания традиционно оперирует поня­ тиями здравого смысла, обычая, традиции и передачи человеческого опыта .

В свою очередь, именно на этой основе формируется шкала ценностных ори­ ентаций более высокого порядка - целе- и смыслополагания, отношения к миру с осознанием уникального или, напротив, типического ролевого учас­ тия с выделением меры собственной сопричастности большому и малому, видимому и тайному, осязаемому и непостижимому, т. е. все то, что бывает сокрыто или, напротив, предельно обнажено в авторском голосе как самореализующем себя в письме элементе личностной репрезентации. По представ­ лению М. Вартофского, внешние репрезентации, основывающиеся на пер­ вичной деятельности по воспроизводству жизни, выступают предпосылкой для внутренней репрезентации, т. е. рефлексивной деятельности, воображе­ ния, мышления как эволюционизирующих особенностей познания. Возника­ ющие модели - эвристические конструкции - становятся не просто хранили­ щем опыта и мышления, но предлагают на основании этого варианты пони­ мания мира и самих себя. Поэтому подобная модель может репрезентовать человека как познающего субъекта и стать базой для реконструкции самого субъекта. В этом смысле все формы репрезентации могут быть также форма­ ми самопознания2. Одной из подобных репрезентационных форм выступает авторский голос, который, воспроизводя, интерпретируя, транслируя откры­ ваемые им смыслы, способен становиться частью исторический и общефило­ софской культуры, идентифицируя ее, поскольку «универсалии ничего не объясняют, они сами подлежат объяснению» .

«Эпистолярно-речевая артикуляция» личности позволила по-новому ос­ мыслить классическое - «мысль изреченная есть ложь», озадачивая филосо­ фов рождением новой дихотомии - «мысль записанная есть...» в «момент, когда будущее языка вмешивается в его настоящее» (И. Бродский) и, доба­ вим, прошлое тоже. Эпистолярный текст-нарратив как раз и запечатлевает дискурсивный генезис - момент интерпретационно-смыслового рождениясмерти самого эпистолярного дискурса с выходом на первый план эпистемо­ логических и антропологических резервов в момент созревания его «истори­ ософско-антропологического импульс-борения» - метафизического «предчув­ ствия» собственной дискурсивной значимости .

Продолжение разговора на тему «Что делает нарратив историей?» в ус­ ловиях нарративного поворота конца 80-х годов XX века вылилось в новое направление: «Что делает нарратив философией?» Был предложен конверси­ онный уровень текстово-рефлексионной самоидентификации личности че­ рез расширительный ракурс понятия «философский текст» и классически упорядоченный - «философское письмо»3. Эпистолярный нарратив с его ис­ ториософско-смысловым перетеканием в данном случае вводит новое эпис­ темологическое сопряжение понятиям «философский текст», «психо-нарратив», «хронотоп минувшего» и т. д. Он стал способен трансформироваться в философский текст посредством универсализации жанровости; прессинга языкового и стилевого диктата; перевода биографического контекста в фило­ софский подтекст; генезиса идеи фундаментальной онтологии о существова­ нии эпох забвения бытия и его хранения, а в целом - моделирования мира как Известия УрГУ № 34 одного из возможных вариантов его Со-Творения: через Логос - Человека Личность - Мыслителя - Творца .

Текст, создаваемый для адресата, изначально содержит интерсубъектив­ ную перцепционно-«зеркальную» подоснову, где отраженным, а значит уже находящимся на стадии проявленной самоактуализации и аккомодации, яв­ ляется не только «Я» «Мы» «человеко-личность», но и так называемая безликая (многоликая) толпа, принимающие на себя в XIX веке авторство, адресность и даже индульгирование текста. Во всех случаях внутренний по­ будительный императив безжалостно давит на автора и возможного адресата (в том числе исследователя, в отдельных случаях выступающего в последнем качестве), заставляя внутренне-психологическое визуализировать на уровне эпистолярно-сокровенного и затем, возможно, переводя это в канал фило­ софский. На языке «экзистенциальной психологии» (школа гуманитарной психологии - Дж. Шлиен, А. Маслоу, К. Роджерс) это звучит как конструк­ тивный рост человеческого «Я» с его выбором между пассивным и актив­ ным, «действенным» слушанием, в том числе себя «внутреннего»4. Подобная регенерация эпистолярного дискурса вбирает в себя как МАКРОСЫ, так и МИКРОСЫ парадигмального освоения мира, помогая человечеству взрослеть через «размышляющее общение» и вырастая в самостоятельный дискурс .

Формула Л. Витгенштейна «язык как форма жизни» в предметно-ситуацион­ ном ракурсе действия применима и в отношении письма («эпистолярный дис­ курс как форма циркуляции жизни «земной и последующей»), становящегося своего рода «воспоминанием о будущем» и собственно феноменологической данностью аШйгороз .

Эпистолярный текст обнаруживает поразительное свойство не только от­ ражать, но и моделировать макро- (внешний) и микро- (внутренний) миры, высвечивая сокровенные тайны человеческой психики, неизбежно прогова­ риваясь о самом потаенном между строк. Сложность и многомерность его текстовой организации делают сами письма центральным объектом исследо­ ваний смежных дисциплин - от литературоведения и философии до истории и психолингвистики с последующей интеграцией научных данных. Истори­ ческий опыт коммуникации формирует традицию общения, вырабатывая и определенный его стиль. «Междисциплинарные вспышки» акцентируют сте­ пень важности эпистемологической интенции на уровне заявки и осмысле­ ния ряда «не вполне прорезавшихся» дискурсов, в том числе эпистолярного, выводя на процесс институции гуманитарной мысли с включением в нее «эпи­ столярного скола» .

Эпистолярное письмо как матрица служит специфичным функциональ­ но-смысловым отражателем личности, ее идентификационным кодом. Эпи­ столярный «чип», внедряясь в социокультурные параметры эпохи, позво­ ляет проследить параболу искривления исторического пространства и со­ отнести уровень соответствия социально-значимых ожиданий личности с тем эволюционным резервом, который история заготовила для каждого из поколений .

Среди историко-культурных текстов, имеющих особую значи­ мость для понимания специфики формирования самосознания русского об­ щества XIX века, нарративные источники так называемого исповедального характера - письма, дневники, мемуары, воспоминания, записки, «сны на­ яву» и даже исторические анекдоты - выполняют свою особую роль. Письма в этом ряду оказались больше, чем честолюбивые и талантливые заявки на авторские имена или «откровения душ» с различных русских берегов, начи­ Культура ная с «Писем русского путешественника» Н. М. Карамзина, эпистолярного наследия М. М. Сперанского и ныне забытого академика Г.-Ф. Паррота, се­ рии философических писем П. Чаадаева, Н. В. Станкевича, «Писем из Сиби­ ри» декабриста М. Лунина, посланий анархистов П. Кропоткина, М. Бакуни­ на, «вызывающе интимных», обращенных ко всей России писем Н. Гоголя и оканчивая эпистолярным наследием сановных вельмож, великих князей и самих императоров .

Их появление в полной мере засвидетельствовало рождение оригиналь­ ного синтеза - исповедальной традиции, положившей начало исповедально­ му поведению, т. е. самосознающему эпистолярно-вербальному письму-по­ ступку с его «сознанием вслух», и приобретением лучшими из эпистолярных раритетов черт сокровенности и даже сакральности. Сокровенное как интуи­ тивное знание человеком божественного таинства своего предназначения и «возрастание в благодати» и сакральное как часть духовности, которая опре­ деляет движение человека вверх и в будущее5, стали эпистолярно-смысловой органикой процесса формирования общественного сознания русского обще­ ства той поры, тяготеющего к стремлению «открыть» и сознание самой влас­ ти, в том числе посредством установления эпистолярного диалога с ней и обращения к философским вопросам бытия, «растворенным» в эпистоляр­ ном дискурсе XIX века .

Письмо - своего рода эпистолярная артикуляция, дирижирование пото­ ками сознания, а следовательно, в некотором роде постановочный жанр с его исходными параметрами (причинностью обращения, созданием определен­ ного, всегда (!) нужного автору настроения не только в письме, но и в «смыс­ ловой начинке» возможного ответа). И. А. Ильин напрямую связывал специ­ фические особенности русского языка с определенными типами националь­ ного поведения, с его крайней экспансивностью «игры в жизнь и жизни в игре», подчеркивая, что «всякий поступок можно рассматривать как прояв­ ленное душевное состояние»6. Подобная проявленность стала возможна в результате рождения в XIX веке нового разговорного языка, что позволило современнику стать не только свидетелем, но и участником уникального экс­ перимента - эпистолярной репродукции личности с ее дуализмом раздвое­ ния: с одной стороны, попыткой отстоять ценность личностной автономии, но через создание собственного творческого имиджа и стремления к тира­ жированию своих эпистолярных текстов. С другой отказом от переписки, как в случае с М. Луниным и В. Фигнер, находившихся в условиях, целиком подконтрольных власти, которая диктовала эпистолярный регламент обще­ ния и «дисциплинарно-карательную анатомию» (М. Фуко) самого ритма жиз­ ни. Вызов «эпистолярных отказников» являл собой еще один способ демон­ стративно закрыть свой внутренний мир, но уже через процедуру самости (немыслимую в условиях тюремного режима и все-таки осуществленную) принятия решения-отказа от эпистолярной коммуникации вообще .

С самого начала человеческой истории именно письма стремились разру­ шить искусственность присутствия человека в этом мире, наделив его ориги­ нальным авторским и личностным звуковым кодом и позволив осознать: невыговоренное бытие - непрозрачно для сознания. Мысль, выраженная вслух или записанная, обретает характер определенного отчуждения, правда, в раз­ ных формах собственной инвариантности: она может звучать так, словно высказана другим, возможно, оппонентом, проникнувшим в наши пережива­ ния и нашедшим слова одобрения даже не вполне стандартным, от против­ Известия УрГУ № 34 ного, способом. Тем самым на человеческую психику незримо работают эле­ менты исторического опыта (не только собственного). Желание проговорить мысль появляется и в случае возникновения разного рода препятствий или опасности, диктующих необходимость поиска своего рода группы поддерж­ ки, в том числе и через такие эпистолярно-коммуникативные планы, создаю­ щие эффект психологической защиты (или ее имитации), почему нередко не только не требуют ответа, но даже остаются неотправленными. Авторский голос в данном случае приобретает, кроме жанрово присущих ему черт ком­ муникативной презумпции - передачи «лежащей на поверхности» констант­ ной информации, специфическое свойство посредством письма создавать смысловые «воронки», превращая эпистолярный дискурс в генератор новых смыслов и новых жанров, разведении, по П. А. Вяземскому, «жизни мысли»

и «жизнь сердца». При написании эпистолярного текста автором устанавли­ вается вербальный контакт в эпистолярном «диалоге с отсутствующим» не только с адресатом, но прежде всего с собой, тем, кого еще нет в «проявлен­ ном присутствии». Этим рушатся или, наоборот, возводятся барьеры на пути к взаимопониманию с современниками и временем через себя самого: «Лич­ ность человека... в этой связи становится возможным уподобить тексту вы­ сокой сложности с встроенной иерархией индивидуализированных кодов»7 .

Но только в социуме человек приобретает статус социального существа как совокупности ролей, мест, функций. Через социальные языки кодирова­ ния странспонируются формы жизнедеятельности для перевода их на уро­ вень социальной стратификации. Это позволяет увидеть то, что «просто уви­ деть» сложно - личностную самость в ее борении с обстоятельствами жиз­ ни. К.-Г. Юнг выделяет в развитии личности этап индивидуализации как рас­ ширение сферы сознания и выделение личности из коллективных основ соб­ ственной психики (лживых покровов персоны (социальной роли-маски) и диктата бессознательного), через что становится возможным осуществление акта приобретения человеком полноты и целостности своего бытия. Самость это символ воссоединения сознания и бессознательного и одновременно трансценденция по отношению к ним8 .

Переход к прегнальным (структурированно-осмысленным, собственно интеллектуальным) гештальт-образованиям сознания, по Л. С. Выготскому, определяется усвоением человеком системы культурных знаков (в частнос­ ти, речи), что приводит к перестройке психики и появлению подлинно осоз­ нанного, произвольного и социального поведения. Именно подобный кон­ цепт солирует в эпистолярном дискурсе, раздвигая его границы и превращая его то в литературу, то в историю, то в психонарратив, то в философию. Но, открывшись миру, человек исчезает: он раздваивается, одномоментно оказы­ ваясь вне и внутри эпистолярной формы. В зависимости от принятой на себя и исполненной социальной роли тональность авторского голоса манифести­ рует «акт воплощения» или «развоплощения». Современная психология опе­ рирует ставшим расхожим понятием «публичность одиночества» с его меха­ низмом включения человека в среду изоляции, где присутствуют внешние наблюдение и контроль за затворником, не всегда добровольным. Подобная экспериментальная схема стара как мир и принимает в истории, особенно российской XIX века, порой неожиданные формы. Еще Л. Фейербах, по су­ ществу предвосхитивший основные теоретические озарения 3.

Фрейда, в своих «Лекциях о сущности религии» (1849) заявил, что человек не понимает и не выносит своей собственной глубины, и поэтому раскалывает (раздваивает) Культура свое существо на осознаваемое «Я» и неосознаваемое «НЕ-Я», а поэтому:

«Человек со своим Я или сознанием стоит на краю бездонной пропасти, явля­ ющейся, однако, не чем иным, как собственным бессознательным существом, представляющимся ему чужим»9. В самой природе человеческой психики за­ ложен механизм раздвоенности, когда в воображении человек спорит с ус­ ловным оппонентом, прогнозируя возможные действия других людей, преж­ де всего по отношению к нему самому. Особенно ярко это проявляется в ус­ ловиях изоляции или сенсорного голода. Если в обычных, экзистенциальных ситуациях интроектные (воображаемые) оппоненты остаются внутренним переживанием, то одиночество, ницшеанское состояние покинутости рожда­ ет потребность в их объективизации, точнее, персонификации тех или иных значимых для человека объектов. Этот феномен получил в трудах Л. С. Вы­ готского название экстериоризации, т. е. превращения внутреннего умствен­ ного действия во внешнее. Диалогическая речь даже с воображаемым собе­ седником скрашивает жизнь не только в одиночной камере с ее сенсорным вакуумом, но и в условиях социальной депривации, равно не щадящей ни статистов, ни режиссеров, ни сценографов. По этому поводу психолог заме­ чал: «Средство воздействия на себя первоначально является средством воз­ действия на других или... других на личность»1. «Выделение из себя партне­ ра» - состояние вполне нормальное как защитная реакция на определенный вид изоляции. Но в иных психических состояниях может произойти даже «отчуждение партнеров по общению» с раздвоением личности. Именно эта схема была обыграна героем Ф. Достоевского Иваном Карамазовым, беседо­ вавшим с чертом .

Эмоциональное состояние избирательно влияет на воспроизведение про­ шлого опыта. Без него нельзя «оживить» голоса истории. Тоталитарные фор­ мы резко сужают сферы проявления эмоционально-оценочных и аналитичес­ ких характеристик, неизбежно демонстрируя природную ограниченность их адаптационных резервов и формируя тем самым четко заданные социально­ поведенческие стереотипы, внушенные и отрабатываемые личностью соци­ альные роли, в том числе и первые. В ряду нелицеприятных характеристик на одну из влиятельнейших и одиозных личностей XIX века - графа А. X. Бен­ кендорфа - плохо просматриваются историками те, которые запечатлели его героем войны 1812 года, масоном и личным другом императора, в чьем каби­ нете висел его портрет, а смерть в 1844 году, по словам М. Корфа, заставила Николая «плакать над ним, как над другом и братом». И где он был настоя­ щим - в той героической роли или, несмотря ни на что (в том числе на став­ шую предметом анекдотов природную лень, о которой был вынужден упомя­ нуть М. Корф), в блистательно сыгранной им партии «всевидящего Ока им­ перии» - сегодня, видимо, едва ли кто может сказать наверняка. Важным ви­ дится другое - в какой из ролей его истинное Я переиграло (или проиграло ?) его НЕ-Я. Либо органичность их слияния и создала прецедент того, что сам Александр Христофорович не любил носить жандармский мундир .

Ответом может служить анализ характера его эпистолярных декламаций, тон и фразеологическая «морфология» которых виртуозно меняются в зави­ симости от адресата. Адресованное шефу жандармов письмо М. Н. Вол­ конской было написано на французском языке, что могло быть расценено как дерзость, поскольку негласные правила деловой переписки предписывали обращение по-русски. Но, как обратил внимание на этот факт Ю. Лотман, она - светская дама, он - светский человек, и, конечно, джентльмен никогда Известия УрГУ № 34 не позволит себе «поставить на место» даму1. В посланиях к Николаю I он предельно лаконичен и даже циничен, в частности, в отношении пушкинско­ го таланта, который предлагал поставить на службу его величества.

И если в письме от 12 июля 1827 года Бенкендорф краток, как в жандармском отчете:

«Он все-таки порядочный шалопай, но если удастся направить его перо и его речи, то это будет выгодно», то спустя семь лет интонация изменена при со­ хранении сути рекомендации: «...Перед нами мерило человека; лучше, что­ бы он был на службе, нежели предоставлен самому себе»1. 2 В письме автор и адресат выступают в эпистолярной связке как зеркаль­ ное отражение психологической востребованности друг в друге некоторых крайне важных и привлекательных для каждого из них черт, что и обеспечи­ вает саму возможность эпистолярной коммуникации, даже если она приоб­ ретает монологический характер .

Но текст может констатировать и «смерть пишущего», если последним предложен набор чужих мыслей и эмоций, ком­ бинация которых на страницах письма выдается за сокровенность и интим­ ность. Появилось даже понятие «интертекст», где индивидуальные тексты перекрещиваются включениями чужих текстовых цитат. Р. Барт более кате­ горичен: «Каждый текст является интертекстом; другие тексты присутству­ ют в нем на различных уровнях, в более или менее узнаваемых формах: тек­ сты предшествующей культуры и тексты окружающей культуры. Каждый текст представляет собой новую ткань, сотканную из старых цитат»1. Дума­ ется, эпистолярный раритет избегает подобной «унификационно-безличностной» перспективы, ибо дает простор для того, кто пишет, не только выгово­ риться, но и проговориться, причем не только словом, но стилем и аргумен­ тацией, а также возможностью для исследователя прикоснуться к глубинам человеческой мудрости и глупости, целому и частностям, которые порой мо­ гут «метафизически» взаимозамещаться .

Эпистолярная повествовательная рамка оказалась способна помочь со­ стояться разговору наедине, минуя этап непосредственного контакта с глазу на глаз. Это снимало авторское напряжение и опасение не досказать что-то важное или быть неправильно понятым. Тем самым эпистолярный дискурс переводит письмо в разряд психонарративов, позволяя автору психологичес­ ки адаптироваться и внутренне подготовиться к предстоящему письменному диалогу, в ряде случаев «снять камень с души» или просто облегчить комму­ никационную связь, высветив внутреннюю точку зрения наиболее последо­ вательно и полно. У письма есть явная и тайная власть над пишущим его и потенциально отвечающим автору. Адресат выступает своеобразным отра­ жательным экраном, на который проецируется эпистолярное задание на по­ нимание и возвращаемый ответ в новом информационно-психологическом его качестве. Условно его можно представить в виде эпистолярного интеракционизма, или эпистолярно-коммуникативной дуги, между полюсами которой (автор - адресат) происходит обмен разнородной информацией посредством весьма специфичного связного - носителя эпистолярного послания. Оно спо­ собно, минуя непосредственно-визуальный контакт, выявить степень инфор­ мационно-психологической совместимости корреспондентов, а также корреляционно-адаптические возможности самой их переписки .

Поэтому наиболее живым и значимым для исследователя звеном этой схе­ мы и выступает авторский голос, расслышать который сегодня бывает много труднее, чем современникам. Хотя в некоторых позициях понимание его но­ Культура сителя возможно именно с отдаленно-временного интервала, дающего сте­ реоскопические эффекты, как, например, в случае с перепиской тех, кто во­ лею судьбы оказался в непосредственной близости от власти и смог озвучить диалог с ней посредством эпистолярного бытования. Этот интерактивный мост связи дает возможность проследить голосовые обертоны в ситуации крайне неравных и изначально жестко социально-заданных позиций, когда «у царей друзей не бывает», одновременно самим фактом наличия такого контакта почти уравнивая автора и адресата как некие игровые звенья эпистолярной цепи, каждое звено которой отвечает за свой участок коммуникации .

Прецедент диалога интеллигенции с властью в XIX веке - по существу попытка открыть сознание последней, сделав невозможное в тех историчес­ ких условиях. Неизбежный реверс самодержавия, вернувший все на круги своя, - закономерность русской истории. Но эпистолярные голоса тех, кому было что сказать власти и кто не стал бледной тенью российского колосса, оставляли царственным слушателям возможность принятия аналитически взвешенных и целесообразных решений, цена которым - судьба России. Не случайно эпистолярный дискурс XIX века оказался органично вписан в рос­ сийскую социокультурную и историософскую практику, тая в себе огром­ ный резерв смыслообразований и оказывая прямое воздействие на формиро­ вание остова национального менталитета и российского общественного со­ знания с последующей синхронизацией жанрово-стилистической эволюции самого дискурса через динамично-проявленную эпистолярно-личностную самость в сторону персонификации авторского голоса и колоссальной поли­ тизации внутренней жизни страны XIX века .

1 См.: Брокмейер Й., Харре Р. Нарратив: Проблемы и обещания одной альтернативной парадигмы // Вопр. философии. 2002. № 3. С. 29-42 .

2 См.: Вартофский М. Введение // Вартофский М. Модели. Репрезентация и научное понимание .

М., 1988. С. 9; Он же. Модели. Метафизика и причуды эмпиризма // Там же. С. 10 .

3 См., напр.: Цветкова И.В. Герменевтика философского текста. Екатеринбург, 2003. С. 22-23 .

4 См.: Маслоу А. По направлению к психологии бытия. Религии, ценности, пик-переживания. М.,

2002. С. 81 .

5 Подробнее см.: Богомяков В. Г. Сокровенное как принцип бытия. Екатеринбург, 1999. С. 71, 83;

Медведев А. В. Сакральное как причастность к абсолютному. Екатеринбург, 1999. С. 50 .

6 Ильин И. А. Соч.: В 10 т. М., 1993. Т.6, кн. 2. С. 31 .

7 Лотман Ю. М. Мозг - текст - культура - искусственный интеллект // Лотман Ю. М. Избранные статьи: В 3 т. М., 2001. Т. 1 .

8 См.: Ю нгК.-Г. Отношения между Я и бессознательным // Юнг К.-Г. Собр. соч. Психология бессоз­ нательного. М., 1999. С. 236 .

9 Фейербах Л. Избранные философские сочинения: В 2 т. М., 1955. Т. 2. С. 839 .

1 Выготский Л. С. Развитие высших психических функций. М., 1960. С. 197 .

1 См.: Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII начало XIX века). СПб., 1994. С. 57 .

1 Старина и новизна. 1903. Кн. 6. С. 6, 7, 10, 82 .

1 Цит. по: Ильин И. Постструктурализм. Деконструктивизм. Постмодернизм М., 1996. С. 26 .






Похожие работы:

«Вестник Томского государственного университета. История. 2016. № 1 (39) УДК 39:93/94 DOI: 10.17223/19988613/39/6 В.И. Терентьев ПОИСКИ МОНГОЛЬСКОЙ НАЦИИ В ОСВОБОДИТЕЛЬНОМ ДВИЖЕНИИ 1911–1921 гг. Освещаются версии происхож...»

«Совместимы ли Ислам и свобода? Овечкин Л.Ю. Ислам это религия свободы и мира, говорит всемирно известный теолог шейх Юсуф аль-Кардави, глава Европейского комитета по фетвам . Он наделил человека та...»

«Паўлаў У.П. Дзеці ліхалецця: Дакументальныя нарысы. – Мінск, 2005. Смирнов Н. СМЕРШ против абвера // Армия. 2000. № 10. С. 32–35. Яцкевич Н.А. Детские дома Белоруссии в годы Великой Отечественной войны // Сообщения белорусского государственного музея истории Великой Отечественной войны.–...»

«В.М. Якушик* ПОЛИТИЧЕСКИЕ И ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЕ АСПЕКТЫ УКРАИНСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ 2004-2005 гг. Украинская революция, начавшаяся в конце ноября 2004 г., стала важной исторической вехой в развитии всего постсоветского пространства, заметным событием мировой истории...»

«ПРИНЦИПЫ И ПРИЕМЫ МОДЕРНИЗМА Н.Н. Александров Пространство без гравитации. Проблема, с которой мы сталкиваемся на этом переходе, обозначилась в искусстве и архитектуре еще в начале ХХ века. О ней писал К. Малевич, фигуры которого существовали в неком мире вне гравитации. А его ученик...»

«Микромир и Вселенная 2018 Квантовые свойства частиц Строение материи Вселенная Галактики Звезды Планеты Вещество Молекулы Атомы Атомные ядра – электрон Протон, нейтрон Частицы (,,,.) Кварки, лептоны Переносчики взаимодействий (, 8g, W±, Z) История квантования 450 г. до...»

«ИИИиБВ ИВ РАН ТУРЦИЯ В НОВЫХ ГЕОПОЛИТИЧЕСКИХ УСЛОВИЯХ (материалы круглого стола март 2004 г.) Ответственный редактор Н.Ю.Ульченко Зеленая обложка 200 экз. корректор М.К.Зиганшин РОССИЙСКО-ТУРЕЦКИЕ ОТНОШЕНИЯ НА СОВРЕМЕННОМ ЭТАПЕ (о визите министра иностранных дел Турции) Отношения между Россией и Турцией имеют прочные исторические корни....»

«1 Петров П.В. Роль военно-морского флота в обороне Южного Сахалина в 1904–1905 г. Боевые действия русской армии и флота в период русско-японской войны 1904–1905 гг. уже достаточно полно и всесторонне изучены отечественными историками. Наиболее подро...»







 
2019 www.mash.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.